Французская жена Берсенева Анна

Конечно, это проявилось в нем не так, как в них, а по-своему, но ведь так и должно быть, наверное?

В тот день мама привезла Феликса к бабушке и дедушке в Трехпрудный переулок, но сама к ним в квартиру не поднялась. Она торопилась на репетицию, поэтому дедушка встречал Феликса у подъезда, чтобы мама не выходила из такси. Заодно дедушка и заплатил за такси: у мамы на это денег вечно не хватало.

Феликс мечтал поскорее вырасти, чтобы научиться водить машину и возить маму самостоятельно, без всякого такси, и чтобы ей не приходилось то и дело спускаться в метро. Он считал, что ей там совсем не место: иногда ее узнавали пассажиры и начинали приставать с глупыми расспросами, и бабушка даже сказала однажды, что это может быть опасно, потому что неизвестно ведь, что взбредет людям в голову при виде красивой женщины, которую они видели по телевизору.

В общем, дедушка встретил внука у подъезда.

– А у нас часы сломались, – сообщил он.

Они с Феликсом уже поднимались по лестнице к лифту. Восьмиэтажный дом в Трехпрудном был старый, и подъезд был похож на церковь, такой же высокий и гулкий.

– Будильник? – поинтересовался Феликс.

Поинтересовался он этим с некоторой опаской, потому что в прошлый приход к дедушке с бабушкой потихоньку разобрал их большой синий будильник с шапочкой-звонком и собрал его снова. После этого будильник вроде бы звонил по-прежнему и даже громче – Феликс проверил, – но мало ли…

– Нет, часы с кукушкой, – ответил дедушка. – Боюсь, уже не починим. Это шварцвальдские часы. Их мой замечательный тесть привез из Германии вместе с бутылкой кирша, когда ездил туда учиться ремеслу.

– Давно? – деловито спросил Феликс.

– В тысяча девятьсот пятом году.

В школе Феликс шел по математике хорошо, поэтому сразу посчитал, что времени с тех пор прошло немало. Ну и что? Он сам читал в энциклопедии, что настоящие часы могут идти даже двести или триста лет.

А часы с кукушкой, которые висели в прихожей, были, конечно, очень даже настоящие. Особенно гирьки Феликсу нравились – они были сделаны в виде больших еловых шишек, и каждая металлическая чешуйка выступала на них отдельно.

Феликс с дедушкой позавтракали и приступили к кофе. Феликс вообще-то пил обыкновенный цикорий, но это было неважно. Дедушка любил этот ритуал, утренний кофе с внуком, и Феликс тоже его любил, особенно потому, что дома этого не было. Мама вечно торопилась и пила кофе на ходу, а если не на ходу, то разговаривая по телефону, а если не разговаривая, то вообще, бывало, не пила.

В общем, они пили кофе, и дедушка рассказывал о том, как прошла защита диссертации у его аспиранта. Дедушка преподавал историю в университете. Феликс знал, что его аспиранты всегда защищаются трудно, потому что у них неудобные темы. Как темы могут быть неудобными, ведь это не стулья, было ему не очень понятно, однако он доверял мнению дедушки.

Но сегодня Феликс пил кофе без удовольствия и слушал дедушку вполуха, потому что думал про часы с кукушкой. Больше всего именно про кукушку он думал. Жалко было, что она сидит в своем домике и не может даже выглянуть, ведь часы сломались.

И когда кофе был выпит и Феликс помог бабушке сложить посуду в раковину, то он не пошел вслед за дедом в его кабинет – вообще-то он любил сидеть там и читать, пока дедушка работает, – а выскользнул в прихожую.

Прихожая была большая, и часы были в ней очень заметны. И поэтому очень заметно было, что они неживые. У Феликса прямо в груди что-то вздрагивало, так сильно он чувствовал их оцепенение.

Феликс передвинул тумбочку для обуви, забрался на нее и снял часы со стены. Он был высокий – самый высокий в классе – и довольно сильный, так что это удалось ему без особого труда.

И сразу же ему стало весело. Это было вот именно веселье, как на новогодней елке! И происходило оно оттого, что, взяв часы в руки, он почувствовал: они не мертвые, просто спят, и их можно разбудить.

Феликс сбегал в чуланчик, принес ящик с домашними инструментами. Бабушка рассказывала, что эти инструменты принадлежали его прадеду. Да и так понятно было, что куплены они давно. Не только сами инструменты, но даже ящик, в котором они лежали, был особенный – из темного дерева, с медными уголками.

Инструменты и не могли бы принадлежать дедушке: они были многочисленные и замысловатые, а дедушка даже отверткой не умел пользоваться. Феликс научился этому не от него, а просто сам по себе.

Он выкрутил винтики, снял заднюю крышку часов и стал рассматривать их механизм. К его удивлению, механизм оказался довольно простой, даже проще, чем в обыкновенном будильнике. И сразу было понятно, что же в этом механизме разладилось. Феликс подтянул одну пружинку, подкрутил два колесика – и часы пошли.

Он еще несколько минут полюбовался тем, как слаженно двигаются в них шестеренки и рычажки, потом прикрутил крышку обратно, повесил часы на стену и перевел стрелки на нужные цифры.

Через пять минут раздался бой и кукушка распахнула дверцу над циферблатом с радостным «ку-ку».

Дед вышел из кабинета, удивленно посмотрел на часы, на внука. Бабушка ахала и всплескивала руками. Феликс снисходительно улыбался. Ему было приятно, что им восхищаются, но вообще-то он понимал, что ничего особенного не сделал: поломка-то была пустяковая.

– Да! – вдруг вспомнил он. – Дедушка, а что такое кирш? Ну, который из Германии вместе с часами привезли.

– Это просто водка из вишен, – ответил тот. – Надеюсь, она тебя впоследствии будет интересовать меньше, чем часовые механизмы.

Вечером, когда в кабинете Феликс в ожидании мамы делал уроки на завтра, он услышал, как за приоткрытой дверью, в столовой бабушка тихо рассказывает:

– Ведь я наблюдала за ним потихоньку. Это что-то поразительное! У меня такое впечатление, что он только взял эти часы в руки – и они пошли. Хотя, конечно, это все же не так, он немало с ними повозился. В кого все это, ума не приложу.

– В твоего отца, возможно, – ответил дедушка. – Инструменты-то его, и, надо думать, он был хорошим мастеровым.

– Надо думать, хорошим, – вздохнула бабушка. – Иначе, наверное, уцелел бы.

Феликс не очень понял смысл их разговора. Он вспомнил фотографию своего прадеда, бабушкиного отца. Лицо у этого прадеда на фотографии было напряженное, даже испуганное, и держал он в руке шапку, которая называлась «картуз», так, словно это была не шапка, а спасательный круг, и казалось почему-то, что он стесняется своих начищенных до блеска сапог.

Мама приехала очень поздно – вошла с мороза, раскрасневшаяся, смеющаяся, обняла Феликса, защекотала, зацеловала.

– Ты оставляла бы его у нас ночевать, Нина, – укоризненно сказала бабушка. – Ему бы спокойнее было. Ребенок дремлет уже, а все тебя дожидается.

– Нечего ему дремать – жизнь одна! – Мама прижала Феликса к своей голубой, пахнущей цветами и духами шубе. – А спокойствие – душевная подлость!

– У меня полное впечатление, что ты усвоила из школьной программы одни только пошлости, – поморщился дедушка.

Что такое пошлости, Феликс не знал. Но все, что говорила мама, было правильно, это он знал твердо. Ее красота, ее молодость и искрящийся ее дух были самым убедительным тому подтверждением.

– Поможешь мне цветы нести, – сказала Феликсу мама. – Сегодня камелии подарили, красота необыкновенная. Ну и розы, конечно.

Цветы не переводились в их с мамой маленькой квартирке. Мама имела в театре такой же успех, как в кино, и после каждого спектакля их набиралась огромная охапка.

Вообще-то Феликс любил ночевать у бабушки с дедушкой. Любил, когда рассеянный золотой свет лампы падал на страницы книжки в его руках, любил засыпать под этим светом, и книжка – Жюль Верн или Густав Эмар – падала из его рук на одеяло, и бабушка потихоньку убирала ее на столик у кровати, не забыв вложить в нее закладку… Так бывало нередко, когда мама уезжала на гастроли или в киноэкспедицию.

Но, конечно, ничто не могло сравниться с вот этим вот счастьем: нести за ней цветы от такси к подъезду, слушать при этом ее рассказ о том, как прошел спектакль, потом, дома, помогать ей снять шубу в тесном коридорчике, прислушиваться, уже засыпая, как она разговаривает с кем-то по телефону, сидя в кухне, чтобы его не разбудить, как звенит ее завораживающий смех…

Он любил все это необыкновенно, так, что дух захватывало. Если бы всегда она была так весела, если бы всегда так смеялась! Но часто маму охватывало то, что она называла тоской. В такие дни она вовсе не выходила из квартиры, даже, бывало, не причесывалась, и светлые, обычно золотом блестящие волосы лежали у нее на плечах тусклыми спутанными кольцами, и темные глаза блестели мрачным, пугающим блеском.

О чем она думала в такие дни, глядя в какую-то невидимую точку на стене или меряя шагами их маленькую комнату, Феликс не знал. Но ему было жалко ее так, что он даже заплакал бы, если бы умел выплескивать из себя горе таким простым способом.

А мамина тоска была самым настоящим горем, в этом он был уверен. Когда на нее наваливалась эта тоска, она забывала про Феликса, про театр, про поклонников, про цветы и рестораны. Даже блестящие колечки и сережки, которые она обычно любила перебирать и которых у нее было много, – даже эти яркие игрушки не радовали ее в такие дни.

Феликс пытался понять, от чего все-таки проходит у мамы эта тоска – проходила ведь она рано или поздно, – но понять этого не мог. Он знал только, что она куда-то уезжает, притом не на один день, потому что отвозит его к бабушке с дедушкой и не забирает на ночь, хотя обычно она забирала его на ночь домой, даже если спектакль заканчивался совсем поздно; не зря же бабушка укоряла ее, что он будто бы из-за этого не высыпается. А значит, для того чтобы победить свою тоску, мама куда-то уезжала из Москвы.

Феликс знал, что бабушка и дедушка относятся к этим маминым поездкам настороженно. Но и они не знали, куда она ездит, иначе Феликс непременно узнал бы от них об этом, потому что прислушивался в такие дни к их разговорам особенно внимательно.

– Мне кажется, мы просто прячем голову в песок, – сказал дедушка в один из таких маминых отъездов.

Это было утром, и они с бабушкой думали, что Феликс еще спит.

– Но ведь она уверяет, что ничего особенного не происходит, – вздохнула бабушка. – Мало ли у нее было романов, почему непременно надо думать об… этом? Да и что же нам остается? Вдруг она действительно занята устройством своей личной жизни, а мы ей в этом мешаем чересчур настойчивыми расспросами? Боюсь, мы и без того виноваты, что у нее не сложилось с Михаилом.

– Михаил был бессердечный авантюрист, – резко ответил дедушка. – Нину только такие и интересуют, кстати. А главное, когда он погиб, она не горевала ни дня. Так что нам нечего себя укорять, будто мы как-то помешали ее личной жизни.

Феликс терялся в догадках: что такое эта личная жизнь? Разве та жизнь, которой они с мамой живут всегда, не их личная, разве она чья-нибудь чужая? Ответа у него не было. Тогда не было…

Глава 10

Феликс действительно жил в трех улицах от квартала Марэ. К его удивлению, снимать здесь жилье оказалось дешево. Где-нибудь в арабском квартале было бы, наверное, еще дешевле, но его не привлекала возможность ежедневно доказывать свое право на жизнь.

А здесь народ был хоть и сильно простой, но доброжелательный. Если не лезть не в свое дело, конечно.

Он въехал в просторный, мощенный булыжниками двор и остановил машину перед старым домом, облезлый подъезд которого напоминал вход в конюшню. То же впечатление производил этот подъезд и при рассмотрении изнутри.

– Хосе! – окликнул Феликс вышедшего во двор плечистого парня. – Помоги, а?

По-французски колумбиец Хосе объяснялся не очень, ну да Феликс и сам только недавно стал говорить более-менее сносно, хотя и с акцентом, конечно; по-французски, как он заметил, иностранцу вообще невозможно заговорить без акцента.

Хосе широко улыбнулся и подошел к машине. По его внушительному виду было понятно, что комод он без труда перенес бы и в одиночку.

Но все же они с Феликсом понесли его к подъезду вместе.

– Покупаешь мебель? – на диковатой смеси испанского, английского и французского поинтересовался Хосе. – Жениться еще не собираешься?

– Так ведь я женат, – усмехнулся Феликс. – Я же тебе говорил, помнишь?

О том, что он женат, Феликсу пришлось сказать, когда Хосе приревновал его к своей подружке Марките и набросился на него с ножом. Драка тогда закончилась вничью и миром, но напоминать о том, что он не имеет видов ни на Маркиту, ни на любую другую возлюбленную Хосе, Феликсу приходилось то и дело.

– Э!.. – махнул рукой колумбиец. – Какая это жена, если ее нет в твоей постели каждую ночь? Я бы уже озверел, если б мне пришлось мотаться по бабам, как тебе.

Они втащили комод на пятый этаж. Маркита – легка на помине! – ругалась в кухне с Кармен, женой не то двоюродного, не то троюродного брата Хосе. По тому, как яростно неслись из кухни в коридор ее вопли, можно было подумать, что они с Кармен вот-вот вцепятся друг другу в глотки. Но, как Феликс уже понимал после полугода жизни по соседству с ними, это была всего лишь мелкая ссора. Может, Кармен неподобающе высказалась о стряпне Маркиты, или Маркита о ногах Кармен; что-нибудь в этом духе.

Жизнь в водовороте южных темпераментов иногда Феликсу надоедала, но в общем это был не худший вариант жизни. Все познается в сравнении, как известно.

Комната, которую он снимал у Хосе, снимавшего со своим многочисленным семейством всю квартиру, находилась в самом конце коридора. Проходя мимо кухни, Феликс увидел, что и брат Хосе, и его племянник, и дядя, и одноклассник, приехавший в Париж на прошлой неделе, уже сидят за длинным столом и в ожидании обеда щиплют хлеб, выставленный в деревянной миске на середину стола.

– Пошли, пообедаешь с нами, – предложил Хосе, когда они занесли комод в Феликсову комнату. – Маркита приготовила чили кон карна – знаешь, что это такое? У тебя глаза на лоб вылезут.

– Спасибо, – отказался Феликс, – я уже пообедал.

– Надо тебе завести настоящую бабу, – повторил Хосе. – Чтоб варила настоящий обед, а не эту преснятину, которую едят французы в своих кафе. У Кармен есть одна подружка, хочешь, познакомлю? Жопа плосковата, зато груди как дыни. Между нами – я ее попробовал. Так дает, что кончаешь как бог.

– О!.. – Феликс изобразил удивление. – Вот прямо как бог?

– Точно тебе говорю.

– Нет, Хосе, не стоит меня с ней знакомить, – с серьезным видом сказал Феликс. – Хорошо даст, так потом, значит, уздечку накинет. Нет, лучше брать каждый раз новую проститутку. Хотя бы никаких претензий с ее стороны.

– Это да, – вздохнул Хосе. – Маркита недавно меня приревновала, представляешь? Бабе нельзя давать волю, твоя правда.

Он вышел в коридор. Стены в квартире были все равно что картонные – каждый шаг Хосе, идущего к кухне, Феликс слышал отчетливо.

Это была его вторая парижская квартира. Снимая первое жилье, он переборщил с дешевизной, поэтому вот там-то ему именно что пришлось доказывать свое право на жизнь. И через месяц ему надоели собственные успехи в этом утомительном деле.

Хорошо, что удалось перекантоваться какое-то время у Нинки, когда он был вынужден поспешно оставить ту квартиру. А когда и от Нинки пришлось выметаться, Феликс просто спросил у чернокожего мусорщика в Марэ, где лучше снять комнату, чтобы не сильно дорого, но и не зарезали бы, и тот направил его к этому дому и назвал имя Хосе.

В комнате было лишь чуть теплее, чем на улице. Зато здесь можно было без опаски пользоваться любыми лаками и растворителями: все запахи выветривались мгновенно, как сигаретный дым в хорошем ресторане.

Феликс растянулся на топчане, закинув руки за голову. На работу он должен был выйти через полтора часа, и стоило бы, пожалуй, поспать.

Вчера работали чуть не до самого сочельника. Гриня был жаден и не уставал повторять, что праздники эти им до фонаря, а из французов, которым срочно приспичило чинить свои автомобили, надо выжать за это время все, что только возможно, и еще трошки.

Феликс вспомнил, как Нинкина родственница спросила, не грустно ли ему работать в праздник. Это был странный вопрос. Он давно отвык думать о таких вещах, как собственная грусть. Это было теперь слишком тонко для него.

Но для нее, конечно, не слишком. Вся она была – очень тонкая материя, это становилось понятно при первом же взгляде на нее. Нинка однажды сказала ему, что ей с тетушкой бывает даже тревожно.

Он вспомнил Нинкины глаза в те минуты, когда она пыталась рассуждать о чем-нибудь умном, и не сумел сдержать улыбку.

А в обществе ее родственницы ничего похожего на тревогу Феликс не чувствовал. От этой женщины не исходила опасность. А то, что от нее исходило, было для него не тревожным, а щемящим, как воспоминание.

Слишком далеким казалось ему то время, когда он чувствовал так или подобно тому, как чувствовала, он догадывался, эта нежная женщина.

Глава 11

– А вот они-то как раз не должны знать, куда я еду!

Мамино лицо пылало, глаза блестели, и даже золотые локоны, казалось, вздрагивали от напряжения, которое шло по ней по всей, как по электрическому проводу.

– Почему?

Феликс смотрел на маму насупившись. Впервые в жизни он не одобрял того, что она собиралась сделать. Может, ему лучше было бы вообще не знать ее планов? Не знать, куда она собирается ехать.

Он узнал об этом почти случайно. Почти – потому что мама была слишком взволнована, чтобы скрывать от него свои намерения, а раз она не слишком скрывала, то, значит, он и не слишком случайно о них узнал.

Она собирала чемодан и, прижимая телефонную трубку щекой к плечу, разговаривала со своей подругой Лизой.

Феликс не любил эту Лизу. Руки у нее дрожали, глаза лихорадочно блестели, и она всегда казалась пьяной, при том что спиртным от нее не пахло никогда. В чем тут дело, Феликс не понимал, хотя ему было уже десять лет. Но, не понимая этого, чувствовал: стоит Лизе прийти к ним домой, как его сразу же охватывают тревога и уныние. Он не любил Лизу за то, что она вызывала в нем эти чувства.

Мама же, наоборот, любила Лизу больше всех своих подруг и не уставала повторять, что в этой женщине живет несчастье и что она поэтому достойна жалости. Достойна или не достойна, Феликс не знал. Ему казалось, что несчастье – как оно, кстати, может жить внутри человека? – это никакая не заслуга, и непонятно, почему за него надо награждать такой дружбой, какую питала к Лизе мама.

Сегодня мама начала разговаривать с Лизой очень рано утром. Феликс и проснулся от того, что в его спящее сознание ворвался взволнованный мамин голос. Во сне он не мог понять, почему она волнуется, и это так беспокоило его, что он сбросил с себя сонное оцепенение.

Дверь в кухню была открыта. На табуретке стоял чемодан, очень красивый, мама купила его во время гастролей в Италии. Разговаривая, она то и дело бросала в этот открытый чемодан какие-то вещи, иногда промахиваясь и роняя их на пол.

– Пойми, Лиза, пойми, ему остался год. Всего год! Но ведь это для меня – всего, а для него… Я боюсь за него. – Мамин голос взлетел вверх, словно по хрустальной лесенке. – Он так импульсивен, так нервен во всех своих чувствах, что может просто не выдержать. Мне страшно подумать, что он может сделать, если не выдержит… Нет-нет, не хочу думать! – Она помолчала, наверное, слушала, что говорит Лиза, потом ответила ей: – Да, еду сегодня. Хорошо, что его перевели под Нижний Новгород, все-таки это близко. А то я измучилась каждый раз уверять родителей, будто проведу неделю с любовником. – Мама снова послушала трубку. – Не знаю, верят или не верят. Честно говоря, меня их доверие совершенно не волнует. Они до сих пор считают, что я вот-вот устрою свою личную жизнь, представляешь? С порядочным человеком! Когда я слышу, как отец это произносит, мне хочется швырнуть в него чем-нибудь тяжелым.

Феликсу стало страшно. Он представил, как дедушка произносит эти слова «порядочный человек» – он часто произносил их по отношению к разным людям – и как мама бросает в него большой китайской вазой, которая стоит в квартире у дедушки и бабушки на буфете.

– До такой степени меня не уважать! – с еще большим волнением продолжала мама. – Мои чувства, мою любовь… Все это для них ничто! Для них вообще не существует чувств, только их проклятая порядочность, которая на самом деле просто расчет. Расчет! Дай им волю, они все рассчитали бы заранее в моей жизни так же, как в своей. Это просто ужасно, Лиза… И ужасно, что я вынуждена притворяться перед ними. А что делать? Не могу же я оставлять Феликса одного. Но ничего, еще год, и это притворство наконец кончится.

Феликс отбросил одеяло и вскочил с кровати. Его била дрожь, хотя в квартире топили так, словно на улице стояли не апрельские погожие дни, а крещенские морозы.

Он бросился к кухонной двери. Мама услышала шлепанье его босых ног и поспешно сказала в трубку:

– Феликс проснулся. Я тебе из поезда позвоню.

– Зачем ты едешь в Нижний Новгород? – спросил Феликс, останавливаясь на пороге кухни.

– Почему ты решил, что в Нижний Новгород? – пожала плечами мама. – Я еду…

– Я слышал, – перебил ее Феликс. И повторил: – Зачем?

Мама внимательно посмотрела ему в глаза, словно оценивая, можно ли ему сказать… И сказала:

– Я еду к человеку, которого люблю. Ты уже достаточно большой и должен это знать.

В мамином голосе прозвучал вызов. Это было впервые, и Феликс растерялся.

– А бабушка и дедушка? – зачем-то спросил он.

Хотя ему и самому было понятно: это не главное, что он хочет спросить сейчас у мамы.

– А вот они-то как раз не должны знать, куда я еду! – воскликнула она.

Тут Феликс почувствовал, что недоумение, почти даже растерянность сменяются в его душе гневом. Что значит – не должны? Он им врать должен, что ли?

– Я им врать должен, что ли? – произнес он.

– Ты просто не должен с ними это обсуждать. – Вызов из маминого голоса все-таки исчез. – Пойми, мой маленький… – Мама подошла к Феликсу, обняла его с такой нежностью, от которой у него всегда занималось дыхание. – Пойми, мне самой претит эта ложь. Но что же нам делать? Мы с тобой не обойдемся без их помощи.

– Мы с тобой?..

Феликс отшатнулся. Мамины слова показались ему отвратительными. И этот ее доверительный тон…

– Ну конечно. Ведь ты мой мальчик, ведь я не могу без тебя ни дня, – сказала мама.

«Она врет, – вдруг подумал Феликс. Он никогда не думал так о маме, так холодно, будто наблюдая за нею со стороны. Ему стало страшно от того, что он может так думать о ней, но он все равно думал именно так. – Зачем она врет? Она ведь запросто обходится без меня, когда уезжает. И ничего в этом нет особенного. Что ей, со мной все время сидеть, как с маленьким? Но зачем же она говорит, что не может без меня ни дня?»

И сразу же он догадался: мама даже не врет, а просто играет, как на сцене или в кино. Он был на всех ее спектаклях, даже на «Манон Леско» и «Даме с камелиями», хотя это были совсем взрослые спектакли и дедушка был против того, чтобы Феликс их смотрел. Но он смотрел и эти спектакли, и другие, в которых играла мама, и все ее фильмы смотрел тоже. Он знал, какая она становится, когда играет, – как смотрит чуть искоса и словно бы виновато, как улыбается, как блестят ее глаза, как звенит голос.

Сейчас она играла, как будто кухня была сценой, а он, ее сын, просто партнером по спектаклю.

– Пойми, маленький… – начала мама.

– Не называй меня маленьким! – перебил Феликс.

– Ну большой, большой, – улыбнулась она.

Ему была неприятна эта ее понимающая улыбка. Получалось, все дело в том, что он хочет выглядеть взрослым! А он вообще не думал сейчас о такой ерунде. Ему казалось, что-то ломается в жизни. В его, в дедушкиной, в бабушкиной… Только в маминой, он чувствовал, ничего не ломается, все остается по-прежнему. А то, что сейчас с ней происходит, началось уже давно, просто он раньше этого не замечал.

– Пойми, мой хороший, – как ни в чем не бывало продолжала она. – Я люблю человека, который… Который сейчас не со мной. Но он будет со мной очень скоро, мы оба ждали этого много лет, и…

– Сколько лет? – снова перебил ее Феликс.

– Что? – не поняла она.

– Сколько лет ты его ждешь? – повторил Феликс.

Он хотел еще спросить, как так получается, что она ездит к тому человеку, и при этом ей приходится его ждать. Но он почему-то не смог об этом спросить.

– Я жду его уже четырнадцать лет, – с тихой грустью произнесла мама.

Точно такая же грусть звенела в ее голосе, когда она играла Манон Леско – ту сцену, в которой Манон обманывает кавалера де Грие. Как только Феликс догадался, что сейчас она тоже играет, он даже стал узнавать, какие именно роли.

Но эта мысль мелькнула у него в голове очень коротко. И сразу же сменилась совсем другой мыслью…

– Так ты… Так я… – пробормотал Феликс. – Он… этот человек… Он мне кто?..

– Тебе? – В мамином голосе прозвучало недоумение. И тут же она воскликнула, всплеснув руками: – Филька! Ты подумал, он твой отец? К сожалению, нет, – вздохнула она все с той же тихой грустью. – Понимаешь, однажды – только однажды за четырнадцать лет! – мне показалось, что я влюбилась в другого человека. Это был какой-то смерч, вихрь, умопомешательство. Это была трагическая ошибка! – воскликнула она. Феликс вздрогнул. – Я год не ездила, я думала, что не поеду больше никогда. И только потом, когда у меня все уже кончилось с тем, другим, я поняла, что все это было обыкновенным безумием. Я думала, он – тот, кого я люблю по-настоящему, – не простит мне этого. Но он великодушный человек. А может быть, слишком меня любит. Мне трудно об этом вспоминать… Хотя все это неважно теперь! – Ее глаза радостно сверкнули. – Теперь у меня есть ты и есть он – двое моих любимых мужчин. Скоро мы будем вместе. Все вместе.

– Я не хочу! Не хочу-у!..

Феликс разом забыл, что он давно уже не маленький, что он сильный, что он должен оберегать маму… Он кричал, как подстреленный заяц, он колотил себя кулаками по лбу, он готов был упасть и биться на полу, как какой-нибудь мелкий придурок в магазине игрушек!

Он не хотел, чтобы так неожиданно, так страшно ломалась его жизнь!

– Ну что ты, что ты?! – Мама так испугалась, что у нее задрожали руки. – Филька, миленький, ну успокойся! Он тебя уже заочно любит. Я возила ему показать твои рисунки и ту шкатулочку деревянную, помнишь, которую ты мне сделал на день рождения… И ты тоже его полюбишь, я уверена! Он такой умный, добрый… Да и не сейчас мы еще будем все вместе, еще только через год, – наконец сдалась она.

При этих последних словах в ее голосе мелькнула досада.

Мама быстро заварила для Феликса крепкий сладкий чай, положила в кружку половинку лимона, как он любил. Она гладила его по голове и успокаивала, успокаивала…

– А дедушке и бабушке все же не говори пока об этом, пожалуйста, – попросила она словно бы мимоходом. – Ведь они старые, любят волноваться без всякого повода. Давай мы с тобой побережем их нервы, ладно?

– Ладно, – с трудом выговорил Феликс.

Его охватила пустота. Пустота была снаружи, он задыхался в ней, как, он читал, задыхаются в горном разреженном воздухе. Пустота была и внутри – ему все стало вдруг безразлично. Все, что было ему дорого, на чем стояла его жизнь, – все оказалось призрачным. Оказалось ложью.

– Я вернусь послезавтра, – сказала мама. – Ну, веселее, Филенька! Не скучай. И не будь таким грустным, а то бабушка тебя замучает расспросами.

«Она волнуется за себя, – подумал Феликс с той же холодной отстраненностью, которая так напугала его полчаса назад, когда он почувствовал ее впервые; теперь эта холодность по отношению к маме уже не пугала его. – Если я буду грустный, бабушка встревожится и начнет меня спрашивать, почему я грустный. И я могу проговориться про… этот Нижний Новгород. Она просто боится, что я проговорюсь».

– Я не проговорюсь, мама, – сказал он.

Мама заглянула ему в глаза. Взгляд у нее стал испытующий, цепкий. Она размышляла, как они будут жить дальше. Она умела размышлять быстро – дедушка всегда говорил, что у нее быстрый, цепкий женский ум.

– Ну вот и хорошо, – спокойно сказала она. – Помоги мне, пожалуйста, с чемоданом. Никак не могу закрыть.

Чемодан был полон, хотя она ехала всего на два дня. Феликс увидел пакет с конфетами, многочисленные сигаретные пачки. Он чуть не спросил, зачем везти… этому сигареты, разве он сам не может их купить? Но не стал спрашивать. Он понял, что лучше откусит себе язык, чем задаст маме хоть один вопрос об этом человеке.

Феликс с силой надавил на крышку чемодана и застегнул замок.

Глава 12

Если перед Рождеством клиенты, которых их авто подвели в самый ответственный момент, еще посещали мастерскую, то в первый день рождественских праздников случилось полное затишье. Никто никуда не ехал, машины ни у кого, соответственно, не ломались.

Владелец мастерской, дюжий хохол Гриня Чуб, встретил Феликса с мрачным видом.

– Ну шо я тебе скажу? – вздохнул он. – Посиди тут трошки та гуляй соби. Нэма клиентов, сам бачиш. Шоб им повылазило!

Гриня жил в Париже десять лет, отлично говорил по-французски, но в минуты жизни трудные предпочитал переходить на ридну мову, перемежая ее русскими словами.

– И скильки ж я соби казав! – продолжал убиваться он. – Скильки ж я соби казав: Гриню, кинь ты цей бизнес, наймись ты до якого француза. Це ж як гарно: отробил от звонка до звонка – и до хаты. А тильки шо не так – до профсоюзу, вин за тэбэ горой! И шо ж так нэ жыты? И на що мэнэ сдався цей геморрой?

На что сдался Грине геморрой самостоятельного бизнеса, было как раз понятно даже менее догадливому человеку, чем Феликс. Будучи полновластным хозяином, Гриня принимал на работу мастеров квалифицированных, но либо живущих во Франции нелегально, либо только что приехавших из стран бывшего Советского Союза, а потому еще не успевших разобраться, что здесь к чему в этой Франции. И пока они в этом разбирались, пока до них доходило, что при наличии разрешения на работу у них в этой волшебной стране имеется множество всевозможных прав, которые работодатель обязан соблюдать, – до тех пор Гриня эксплуатировал своих работников в хвост и в гриву, так, что Карл Маркс мог бы написать на примере его мастерской фундаментальный труд «Капитал-2».

У Феликса, впрочем, разрешения на работу не было, так что бороться за свои права, тем более с Гриней, он не собирался.

Он вышел на улицу и, стоя у двери мастерской, закурил. Гринины причитания влетали ему в одно ухо и тут же вылетали в другое.

Феликс не придавал значения тому, что говорят люди. «По делам их узнаете их» – это он открыл для себя когда-то не как библейскую цитату, а как практическое наблюдение над повседневным человеческим поведением. Слова же, любые, от самых возвышенных до матерных, Феликс давно уже воспринимал как пустое сотрясение воздуха.

Точно так же, впрочем, он относился не только к словам, но и ко всем человеческим качествам, которые не имели практического выражения. Замечания вроде: «В принципе он добрый, хороший…» – не вызывали у него ничего, кроме злой усмешки. Добрый человек или злой, хороший или плохой, можно выяснить только в каждой конкретной ситуации. Как человек себя в такой ситуации поведет, такой он, значит, и есть.

В этом Феликс убедился на собственном опыте, и за свои тридцать лет и три года научился предугадывать человеческое поведение с точностью до кивка головы, потому что, как правило, головой никто просто так, без пользы для себя, не кивал, не говоря уже о более затратных действиях.

Поэтому он не особо прислушивался, что там говорит Гриня. Феликс давно уже понял, что хозяин выжимает из него больше, а платит меньше, чем следует. Но это его не возмущало. Да и что значит «следует»? Если ты считаешь, что тебе следует нечто большее, чем ты получаешь, то найди себе такую работу, на которой тебе будут платить по заслугам. А раз ты такой работы себе не нашел, то кто тебе виноват? Лопай, что дают.

– Ты чего сегодня такой?

Феликс вздрогнул. Он не заметил, как из мастерской вышел Леня и тоже остановился у порога.

Леня приехал в Париж из Петербурга год назад. Он учился в Высшей технической школе, получал неплохую стипендию, и Гринина автомастерская была для него не источником существования, а лишь местом обычной студенческой подработки.

Выглядел Леня просто-таки мультяшным хлипким очкариком, но характер у него был как сталь. Сколько Гриня ни пытался поднажать на него в том смысле, что нормальный пацан – ты ж, Леонид, нормальный пацан, правильно? – должен зароблять побольше, а над книжками мозги сушить поменьше, – эти атаки не имели ни малейшего успеха. Леня сам знал, сколько времени ему требуется для учебы и сколько для работы.

Гриню такая независимость раздражала, но выгнать Леню ему не позволяла жадность: тот как бог разбирался в сложных электронных мозгах французских машин. Заменить его в этом деле мог только Феликс, но Феликс заменять его в этом деле нисколько не желал и лишь посмеивался, наблюдая, как борются в Грининой душе жадность и хамская вспыльчивость.

– Какой-то ты сегодня растерянный, Феликс, – уточнил Леня. – Что-нибудь случилось?

– Да нет, ничего, – пожал плечами Феликс.

– Как праздник провел?

– Поспал и к старушке одной поехал, комод чинить. Пообщался с соотечественниками. Одна, правда, француженка наполовину, – непонятно зачем уточнил он.

– Красивая? – с интересом спросил Леня.

– Кто? – не понял Феликс.

– Та, что наполовину француженка. Или она и есть старушка?

Леня восхищался француженками, по Феликсову впечатлению, неумеренно. Ну да в девятнадцать лет – почему нет?

– А!.. Нет, она не старушка, – ответил Феликс. – Ей лет примерно… Непонятно, сколько ей.

Он вспомнил летящие черты Марии Луговской. Да, именно летящие; это слово пришло ему в голову сразу и случайно, но оказалось точным. Он с какой-то необъяснимой радостью повторил про себя: летящие черты, ускользающий облик.

Он давно не произносил подобных слов, даже мысленно. Он удивился, произнеся их.

– Это в общем-то и неважно. Француженки до старости сохраняют шарм, – пылко заметил Леня. – Это даже не красота у них, а… Да, шарм, лучше не скажешь!

Феликс с трудом сдержал улыбку, глядя на мальчика. Тоненько кольнула его в сердце зависть к этой юношеской пылкости. Стало жаль, что собственная юность прошла грубо, без тени трепета.

Но это длилось только мгновенье, конечно. Как бы он жил и выжил, если бы позволял себе жалеть о таких вещах?

– Домой поедешь на каникулы? – спросил Феликс.

– Нет. Денег нет вообще-то. Мама в декабре ногу сломала, я ей отправил на гипс.

– Разве гипс дорогой? – удивился Феликс.

– Если такой, чтобы нога не отнялась, то дорогой. А после того, который бесплатный, потом двигательные функции конечности тяжело восстанавливаются. Особенно в немолодом возрасте.

– Понятно… Может, занять тебе? У меня есть, Лень, честно.

– Нет, спасибо, – улыбнулся Леня. – Мама уже сама ходит. А я хочу Новый год в Париже встретить. Я же всю жизнь об этом мечтал.

Улыбка у Лени была такая, что создавалось обманчивое впечатление совершенной его наивности. Впрочем, почему обманчивое? В отношениях с людьми, которые не пытались его обмануть, он позволял себе быть наивным – вероятно, именно таким, каким и был на самом деле. Феликс обмануть его не пытался, оттого и улыбка.

– Пойду, – сказал Леня. – Улыбнись, Феликс. Мы же с тобой в Париже. В Париже!

И он пошел через двор мастерской – тоненький, счастливый, улыбающийся девятнадцатилетний мальчик.

«Я был таким? – с недоумением подумал Феликс. Недоумение сразу же перешло в горечь. – Нет, – ответил он себе. – Таким не был. Просто не успел».

Год, о котором говорила мама, – год, оставшийся до счастья, так она стала его называть, когда отпала необходимость что-либо скрывать от Феликса, – пролетел быстро. Слишком быстро.

Каждый день этого года приносил все новые открытия. И не было среди этих открытий ни одного такого, которое Феликс мог бы считать счастливым.

Иногда он просыпался ночью и думал: неужели раньше были в его жизни счастливые открытия? Были новогодние ночи, когда до самого утра ему снились какие-то волшебные картинки, а утром он просыпался даже раньше, чем бабушка, сразу же спрыгивал с кровати, летел в большую комнату, и сердце у него замирало, и в голове бился один вопрос: что его ждет там, под елкой?

И как он мог думать тогда, что это счастье разумеется само собою и будет длиться вечно?

Теперь он чувствовал, что у него словно бы переменилось зрение.

Когда-то, читая в энциклопедии про взгляд орла, Феликс мечтал, чтобы у него тоже был такой взгляд – такой зоркий, что, паря в высоте, можно видеть самые мелкие предметы на земле, и такой резкий, что можно без слез смотреть даже на солнце.

Теперь ему казалось, что он видит все именно таким взглядом – зорким, резким. И ничего хорошего в этом, оказывается, нет.

Он видел, что мама думает только об… этом человеке. Она готовилась к его появлению так, как ее подруга Наташа год назад готовилась к появлению ребенка. Только Наташа покупала маленькую одежду, а мама – большую. Мужские брюки, свитера, рубашки она покупала…

Страницы: «« ... 678910111213 »»

Читать бесплатно другие книги:

На раскопках древней крепости в Израиле найдена рукопись I века н.э. Мирная научная экспедиция, обн...
В этой книге читатель найдет юмористические стихотворные тексты для эсэмэсок, которые можно и нужно ...
В этой книге авторы свели воедино все современные данные о сексуальности как в рамках научных дисцип...
Сбылась мечта мастера исторического фехтования и большого любителя всего средневекового Николая Пере...
Главный герой «Валькирий» следует за мечтой, надеясь изменить свою жизнь. Он отправляется в пустыню ...
В ваших руках – практическое руководство по исполнению желаний. Преимущественно женских. Книга навер...