Девять месяцев, или «Комедия женских положений» Соломатина Татьяна

Докучный

(та же игра)

Сирано

Докучный

Сирано

Докучный

Сирано

Докучный

Сирано

Докучный

Сирано

Докучный

Сирано

Докучный

(заикаясь)

Сирано

Докучный

Сирано

(Отвешивает пощёчину.)

Докучный

Сирано

(Повернув его за плечи, отвешивает ему пинок.)

Докучный

(удирая)

Сирано

Вам уже надоел Эдмон Ростан? Потерпите ещё немного нашего Сирано де Бержерака, как терпите вы кислое вино за двести шестьдесят евро пыльная бутылка и вонючий заплесневелый сыр, потому что это статусно. Втайне мечтая о чае с куском французской булки, щедро намазанной сливочным маслом под соусом из обычной бабской ироничной прозы, лишь потому, что это вкусно. Вы просто ещё не доросли до осознания объективности реальности того, что Ростан – это и есть высококачественная ироничная проза. Знаете ли, тот же «вонючий» сыр, если ранимую пластиночку, да «пойла» вот того «кислого» глоточек... То это вам не тёплый батондо заворота кишок. Вот, попробуйте покатать на языке последнюю крошку, и я в ближайшее время обязуюсь не докучать вам деликатесами, а вернуться к выпеканию краюхи нашей комедии женских положений.

Сирано

…

• А сколько бы могли об этом недостатке
• На разные лады вы отпустить острот:
• Задиристо: «Пускай навеки от хлопот
• Избавит вас хирург при помощи ланцета!»
• Благожелательно: «Послушайте совета:
• Когда придётся пить – не промочите нос!»
• Метафорически: «Валун! Да нет – утёс!
• И не утёс – гора! Нет, превосходит гору!»
• Пытливо: «Сей футляр вместителен, нет спору.
• Он служит для чернил? Для перьев и бумаг?»
• Жеманно: «О мой друг, вы истинный добряк,
• И, восхищая нас великодушным жестом,
• Для бесприютных птиц вы запаслись насестом!»
• Язвительно: «Для вас куренье – тяжкий грех,
• Пуская носом дым, вы всполошите всех.
• Поднимут крик: «Пожар! В трубе пылает сажа!»
• Сочувственно: «Ваш нос – нелёгкая поклажа,
• Но, как ни тяжко вам, не стоит вешать нос!..»
• Сердечно: «Я б над ним раскрытый зонтик нёс,
• Хранил бы от дождя, от солнца, от тумана!»
• Учёно: «Только зверь, со слов Аристофана
• Известный как Слоноверблютигропотам,
• Был носовым хрящом почти что равен вам!»
• Развязно: «Нос крючком? Что ж, нынче это в моде,
• И служит вешалкой – годится в обиходе».
• Напыщенно: «О нос! Клянусь, тебя едва ли
• Продует ветр иной, как только сам мистраль!»
• Уныло: «Он бы тёк, разбитый, Красным морем!»
• Угодливо: «Порой он в тягость вам, не спорим,
• Зато и весу вам изрядно придаёт!»
• Шутливо: «Парфюмер не знал бы с ним забот!»
• Восторженно: «Тритон! Труби в трубу! Труби же!»
• Наивно: «Осмотреть его дозвольте ближе!»
• Простецки: «Вот так нос! С чего он так распух?
• Поди ж как вымахал – ну чисто твой лопух!»
• Воинственно: «Огонь по этой батарее!»
• Практично: «Мой совет – устроить лотерею.
• Вам приза не сыскать крупней, чем этот нос!»
• А можно, как Пирам, пролить потоки слёз:
• «Он предал красоту! Сей нос бесстыдство сеет
• И сам от своего предательства краснеет!»
• Да что там говорить! Острот нашлась бы тьма...

Да, говорить после Ростана действительно нечего. Потому вернёмся к нашим героям, которые, признаться честно, вовсе не герои, а проходные персонажи, но таковы особенности любой комедии: все её герои – проходные персонажи. Вряд ли хоть один из участников действия, разворачивающегося на этих страницах, останется в веках на манер Геракла. Хотя это и несправедливо. Потому что обычная женщина совершает бесчисленное количество подвигов каждый день, а не двенадцать за всю жизнь. И что? И ничего. Частенько остаётся только... с носом.

Когда цветы и конфеты, духи и тряпки, кольца и серёжки превысили все допустимые для жениховства нормы, Серёга предложил Светочке руку и сердце. Она подумала-подумала и решила не особенно-то вертеть этим самым, простите, носом...

Она была – не отнять – девушкой сметливой и разумела, что со стороны родителей (в основном – папы, потому что мама целиком и полностью посвятила себя тройкам и проблемам младшей красивой сестры) встретит сопротивление такому мезальянсу. И потому как-то вечером начала разговор с отцом издалека. Мол, как он относится к простым рабочим парням, м? Ведь, кажется, он сам, что называется, «из низов» и когда-то начинал обыкновенным патрульным, а юридический факультет закончил заочно и много-много-много позже. И вот сейчас он – гордость и слава всей семьи, во всяком случае – старшей дочери, а если вспомнить рассказы бабушки – да-да, змеи подколодной! – маминой мамы, так он был никто и никак, шваль деревенская. А теперь он – именно он! – папа – полковник. Заместитель начальника отдела по борьбе с организованной преступностью. А её дочка... Ну, прости-прости, – наша мама – никто и никак, домохозяйка с уже морщинистым, хотя – да-да, ты прав, конечно же! – хотя и красивым лицом. Носится со своей любимой дочуркой, и всего-то ей и дел, что папе скандалы устраивать на тему: «Ах, как ты мало уделяешь внимания семье! Где это ты ночевал, хотела бы я знать?!» Но мы сейчас не об этом, пап. Я-то понимаю, что ты занят делом. А если и не делом, а телом – ха-ха! – живым, живым, разумеется, папочка – ты же молодой, ещё красивый мужчина. Пап! Я твоя дочь, и если я студентка медицинского института и уже достаточно взрослая для того, чтобы пить с тобой водку, то это ещё не значит, что я буду выслушивать, что она никогда ничего не хочет, кроме денег. Можно подумать, твои малолетки чего-то другого хотят, оставь, пожалуйста!.. Сосредоточься! Вот ты был простой парень, а она – студентка филологического. И что? Родила, с грехом пополам закончила – и привет. Матом даже со вкусом ругаться не умеет, а ты, папочка, теперь полковник с дипломом юрфака, любого Алешковского с Ерофеевым за пояс высокохудожественной матерщиной заткнёшь. И красивый, и умный, и лишённый каких-то глупых предрассудков... Повторяю – предрассудков!.. Да-да, ты совершенно прав! Какие могут быть предрассудки в наш бессословный век сплошного быдла. Но не всё то быдло, что без высшего образования, да, папочка? И, например, простой дальнобойщик, ходящий в заграничные рейсы и обладающий коммерческой жилкой, далеко за пояс заткнёт по уровню жизни, скажем, среднестатистического академика. А ведь ты, папочка, всегда хотел и хочешь для своих дочерей самого лучшего!

Напоив папу как следует и заручившись его письменным – в шутливой якобы форме – заверением, что любой сантехник, а также толковый плотник-столяр, не говоря уже о дальнобойщиках – просто наследные принцы по сравнению с этими гнилыми мамочкиными и папочкиными сыночками, Светочка через пару дней привела домой Серёгу. Знакомиться с родителями.

Папа был приветлив. Серёга – общителен и по-простецки обаятелен. Кроме того, он прихватил с собой «блатную» бутылку водки. Шведской. Маме – роскошный букет цветов. Свете – букет чуть попроще. И совсем уж крохотный, но милый букетик для младшей сестры. Помнится, он принёс ещё сумку фасона «мечта оккупанта», доверху набитую разнообразными дарами: хорошим мылом, консервами дефицитных тогда деликатесов вроде маслин и крабов, трёхслойной туалетной бумагой с запахом фиалок и всем таким прочим. Это растопило даже сердце привередливой мамы, считавшей прежде, что дальнобойщики – это такие звери, что вечно воняют потом, разговаривают матом, и вообще – они крайне бездуховные, и у них непременно геморрой. Признаков геморроя на открытом и простодушном Серёгином лице Светочкина мама не обнаружила, изъяснялся он пристойно, а уж после того, как рассыпался в комплиментах в адрес самой мамы и младшей дочери, – она растаяла. Папа и так не был слишком заморожен. Он объективно оценивал шансы своей дочери на рынке невест – всё-таки долгие годы в том числе и аналитической работы ни для кого не проходят даром. В общем, получил Серёга благословение Светочкиных родителей на брак с их дочуркой. Получил – и вскорости они этот брак заключили.

Собственной квартиры у молодожёнов не было. В трёхкомнатные родительские хоромы Светочка напрочь отказалась приводить Серёгу. Хотя у неё тут была собственная комната. Мама так часто тыкала ей этой «своей собственной» комнатой, которой нет у младшенькой, и та вынуждена ютиться в гостиной, что, возможно, именно поэтому Светочка и отказалась. Серёга жил на ближней окраине – вроде как и в городе, а вроде как – и садик с яблонями то в цвету, то в яблоках, то в снегу, то снова в цвету – тоже в родительском доме. Но на своей половине. С отдельным туалетом-ванной, с отдельным входом-выходом, с двумя комнатами и собственной кухонькой. Абсолютно и полностью изолированной от простой мамы и алкоголика-папы половине. Эдакий таунхаус минувшей эпохи, можно сказать. Светочка уже не раз побывала у него на этой отдельной половине, поэтому была рада пусть дольше добираться в институт, зато жить самостоятельной независимой жизнью.

Светочка собрала свои не такие уж и многочисленные вещи, загрузила их в Серёгин «Жигуль», и они отчалили далеко-далеко – за целых двадцать пять километров от дома, где Светочка выросла. Да-да, и машина у молодого мужа уже была. Признаться честно, молодой муж был всё-таки семью годами старше студентки – к моменту официального заключения брака – четвёртого курса медицинского вуза.

Не жизнь у них началась, а сказка! Серёге – Прекрасную Задницу в единоличное владение, хотя и так-то, пока неотчуждаемой не стала, никто не покушался. Светочке – мужик ладный и все прелести семейной жизни.

Папаша у него был безобидный, не смотри что алкоголик. Инвалид, пенсионер и не буйный. Стакан самогона выпьет – и спать. Всю жизнь шоферил, а потом ему руку покалечило. Не то тросом, не то кузовом. Светочка такие разговоры слушать не любила. А вот папа её, полковник, свата, напротив, привечал. Что-то чудилось ему в нём родное, деревенское. И когда тому жена стакана не давала, то Светочкин свёкр через весь город, через безумные пробки на своём стареньком «Москвиче» пёрся к Степану выпить. И заночевать. Светочкина мама такой дружбы не одобряла, но молчала. Потому что, как бы там ни было, младшенькая её, любименькая, получила свою законную комнату, да и Светка замуж вышла за хорошего в общем-то парня. Ей, старшенькой, если уж совсем начистоту, просто несказанно повезло!

Родительницы Серёгина и Светочкина друг друга невзлюбили ещё до свадьбы, а после оной так и вовсе не встречались.

Светочка наслаждалась новой сладкой ролью любимой жены, а мужем Серёга был отменным. Включая кофе с молоком и мёдом в постель (кто вам сказал, что дальнобойщик не может сварить и подать? Почище любого псевдоаристократа может!). Вывозил любимую жену на рынок и в магазины. В Светочке, к слову, обнаружились ранее неведомые таланты: безумная тяга к наведению чистоты и желание готовить. Вслед за которым, как известно, приходит и умение. Она училась, убирала, жарила, парила, крутила. Серёга благоговел, потому что Прекрасная Задница была не только Прекрасной Задницей, но и Прекрасной Задницей студентки медицинского вуза! Задницей будущего врача!

– Пусть она особо-то свой нос не задирает! – шипела иногда в него свекровь (ну, то есть – его родная мама). – А не то...

Ну, не будем повторять, что она говорила про нос. Зря, что ли, автор мучил вас Ростаном? Хотя, конечно, новое и новейшее народное творчество любого замшелого французского поэтишку переплюнет.

Серёга, к чести его, мамашу свою одёргивал, да и семейства почти не пересекались, разве что когда Светочка коврики и половики свои вытряхивала прямо на свежепостиранное, развешенное во дворе бельё свекрови.

Идиллия длилась месяц, а потом Серёга ушёл в рейс.

Тогда ещё не начались блаженные нулевые, год шёл смутный, начально-девяностый, и служба дальнобойщиков, ездящих блатными маршрутами и перевозящих, например, дорогостоящую технику, а то и автомобили, была не только трудна, но и опасна. Таможня, сопровождение, перегоны... Кто помнит – тому не надо рассказывать. Кто не застал – тому и знать не надо.

В общем, вернулся Серёга через три недели, измотанный, как резиновая пищалка алабаями. И что-то у него в голове щёлкнуло. Видимо, та самая моторика. Светочка в институте была, и он по привычке сгрузил весь личный, приобретённый в заграницах товар-навар – от видиков и телевизоров до бананов – в мамашину самостоятельную половину. Раньше вроде как всем этим она заправляла: хранением, а то и сбытом. Во всяком случае – всегда была завскладом. Скинул наш незадачливый Серёга всё мамаше и к себе пошёл. Помылся, чаю выпил и отрубился, потому что почти двое суток предыдущих не спал – напарник заболел и с температурой под сорок на лежаке валялся.

Разбудила его Светочка ласковым поцелуем, сообщила, что скучала, поинтересовалась, мол, как дела и чего привёз муж любезный из дальних странствий. Муж перечислять начал, у Светочки глаза загорелись. Она ему, де, давай, быстрее показывай! Я на курсе видики с телевизорами враз толкану, да и вообще, не забыл ли ты прикупить мне колгот таких-то и лифчиков с трусами заморских, и мыла, такого, что мамаше моей неразумно всё отдарил. Ну, он ей и говорит:

– Пошли, посмотришь!

– Куда идти?! – радостно интересуется Светочка и хищным взглядом шарит по собственной вотчине.

– Так к маме. У неё всё.

– Что?..

Последующее автор оставляет на откуп читательской фантазии. Скажет только, что состоялась у Светочки такая битва со свекровью, что Чудское озеро – просто шоу для младшей группы детского сада. Студентка медицинского института, дочь интеллигентных родителей такой мастер-класс показала простой мамаше шофёра-дальнобойщика, что не разлей их Серёга холодной водой из ведра – не метафора, – нанесли бы друг другу тяжёлые телесные. А благодаря двенадцатилитровой ёмкости H₂O всего лишь фингалами и царапинами отделались. Светочка даже на всякий случай сняла побои, потому что всё-таки ментовская дочь. Знала, что к чему в Уголовно-процессуальном кодексе.

И началась у них с тех пор вот такая вот не жизнь, а праздник какой-то. Разборки за разборками. Светочка яростно выясняла, какого моржового этого Серёга должен содержать эту ё...ю мать. Мамаша, в свою очередь, пыталась в не менее непарламентских выражениях уточнить, по какому это праву носатая прошмандовка семейным майном распоряжается. А между ними метался, постепенно растрачивая колоссальный, но всё-таки не бесконечный запас врождённого добродушия, простой дальнобойщик Серёга. Отдыхал он теперь не дома, а в рейсах. По приезде оставлял добро во дворе и уходил в загул, а пару раз даже в запой.

Но Прекрасная Задница забеременела, чем осчастливила мужа безмерно, и маятник с солидным перевесом качнулся в сторону Светочки. Мамаше в незамысловатых, но отточенных выражениях было заявлено, что если он увидит жену в слезах и если, не дай господь, за время его отсутствия хоть что-то вроде насморка или тошноты с ней случится, то дальнейшее мамаша будет наблюдать уже с небес.

Простая женщина отлично знала своего сына. Вы тоже наверняка хорошо знакомы с представителями такой мужской породы: добрейшей души человек, но если сильно постараться... А уж Светочка с мамашей расстарались на славу.

Во время беременности Прекрасная Задница перетянула всё одеяло на себя и даже дырявую простынку из-под свекровушки выдернула. Та временно поменяла тактику и теперь каждый день смиренно стучала к невестке во светёлку и голосом юродивой странницы просила:

– Подай, деточка, старенькой маменьке ложку сахара на пропитание.

И не по разу и не по два стучала, а прямо как метроном, поставленный на presto:

– Подай, деточка, бананчика подгнившего, коим уже сама брезгуешь. Пожа-а-алуйста...

– А не дашь ли, солнышко, больной женщине коньяку?.. Нет-нет, не надо бутылку, отлей в рюмочку сколько не жалко...

Ну, и так далее. Светочка Серёге жаловаться, а тот только смеётся, мол, тебе что, ложку сахара или банан жалко?

Светочке было жалко. Уж такая у неё была натура. Автор не может выкинуть эту жестокую правду из повествования. Потому что объективность прежде всего.

В общем, долго ли, коротко ли, через положенное время Прекрасная Задница родила. Всё как природой предписано, через естественные родовые пути, без особых проблем. Родила сына, чем осчастливила даже свекровь. Не говоря уже о свёкре-инвалиде, своём отце-полковнике и, собственно, муже. И даже Светочкина мама была рада, честное слово. Потому что она любила свою дочь, пусть она даже и старшая, и стра... Но всё равно она её дочь, а мать должна любить дочь. Это вам любая дочь скажет. Особенно когда матерью станет.

Серёга, так тот вообще вёл себя как безумный, как будто на свете не осталось ни одной бабы, а лишь одна Светочка. И вот только она одна смогла забеременеть и родить. Он даже продал по сходной цене старую – то есть совсем новую голубую коляску в белый горох, потому что уже из моды вышла, – и купил какой-то безумный агрегат с сумками, бутылками, закрылками, шасси и цвета «дипломат».

Мальчика назвали Сашей. И появился у студентки медицинского института и простого шофёра-дальнобойщика сын Александр Сергеевич Шевченко. Потому что, вы помните, когда в начале этой главы Софья Константиновна Заруцкая отправлялась к Светлане Степановне со своей новостью, то последняя была Шевченко. Вот! Так это фамилия мужа, а девичью Светочкину фамилию автор ни за что не назовёт! Иди, знай! Может, папка её с описываемых пор уже до генерала дослужился и, узрев свою (или похожую) фамилию, срочно состряпает против вашей покорной слуги какое-нибудь дельце. Тем более что далее я сообщу порочащие выдуманных персонажей сведения.

Конечно, если ты Александр Сергеевич, да ещё и в русскоговорящей стране, то тебе лучше быть Пушкиным. А уж если ты Шевченко, то рождайся себе спокойно на «Вкраине милой», и пусть зовут тебя Тарас Григорьевич. Но что вышло, то вышло. Я лично космополит, чего и вам желаю.

Обласкан Александр Сергеевич Шевченко с самого младенчества был по самое не балуй. У Светочки даже наступило временное перемирие со свекровью, потому что бабушка была от внука без ума. Нассыт в глаза – божья роса. И в данном конкретном случае – никаких иносказаний и пословиц-поговорок.

Так что Светочка безо всяких академических отпусков продолжила учёбу. И даже безо всяких вторых слов и напоминаний стала выделять бабушке своего сына по целой вязке бананов с каждого рейса, по одной упаковке туалетной бумаги и по два куска мыла. Бабка с восторгом показывала младенчика соседям и умилялась: «Ах, вылитый Серёженька в детстве! Миловал бог!» А Светочка говорила всё ещё незамужней подруге Тине: «В общем, даже с такой тварью можно жить, по крайней мере, на няньке экономлю!» Год продолжался такой аттракцион невиданной свекровиной любви и неслыханной щедрости невестки.

А потом у годовалого Александра Сергеевича стал проклёвываться... нос. Он забавно пускал пузыри, топал в красивых иностранных одёжках, привезённых папой, лепетал, гремел в дорогущие погремушки и калечил коллекционные грузовички. И когда его укутывали и выводили на прогулку, то тем, кто в курсе, он сразу напоминал о небезызвестном произведении Николая Васильевича Гоголя. И Светочкина свекровь стала к внуку остывать. Гораздо быстрее, чем остывает звезда или даже бутылка водки в ведре с ключевой водой.

У них со Светочкой открылись и нагноились старые раны.

Серёга взвыл белугой и стал бесперебойно уходить в рейсы. И даже выкупил свою фуру в собственность. А Светочка параллельно устроила ему дикий скандал с требованием немедленного отделения в трёхкомнатную квартиру. Коя и была приобретена на имя Шевченко Светланы Степановны к концу шестого курса. Доверенным лицом и посредником выступал Светочкин отец – Степан Степанович. Он и занимался всем делопроизводством.

И вот именно здесь, в этом месте пространства-времени, и познакомились выпускница медицинского вуза Светлана Степановна Шевченко и врач-интерн акушер-гинеколог первого года обучения/службы Софья Константиновна Заруцкая.

Сейчас-сейчас, всё узнаете...

Светлана Степановна в последний семестр стала очень близка с отцом. Буквально ей было не лень каждый день пилить через весь город с двумя пересадками, чтобы то Сашеньку своего родителям на денёк-другой подкинуть (чем вызывала крайнее неудовольствие его тётушки – своей младшей сестрицы), то с папой на кухне посидеть, по душам покалякать о делах своих скорбных. Да, мол, Серёга хороший муж, кто бы спорил. Да-да, папа, я сама выбирала, ты не препятствовал. Да, папуля, Сашенька на тебя похож, прямо копия! Даже больше, чем я, – он действительно твоя абсолютная копия, потому что он – ха-ха! – мальчик. Ах, если бы все мужчины были так остроумны, как мой отец! А эта дрянь, моя свекровь, мало того что все деньги у нас забирает, есть буквально не на что, а сама икру из банок ложками лопает и сливочным наилучшим слезящимся маслом от бруска закусывает прямо без хлеба, так ещё теперь и Сашеньку возненавидела за то, что он не их быдляцкой породы! Я же, папа, хотела его Стёпой назвать. Чтобы ещё один Степан Степанович был! Ну, пусть и Степан Сергеевич. Всё равно Эс Эс... Я же сразу заметила, что он весь в тебя. Как только мне его первый раз к груди приложили, поняла – не прервётся твой добрый крестьянский род на земле, батя! Сильный в тебе ген – никто и никогда не переборет, не будет доминировать! Так эта тварь вместе с мужем моим разлюбезным чуть со свету меня не сжили, всё Сашенька да Сашенька! А я что – я женщина подневольная, в чужом доме горькую свою чёрную горбушку глотающая, выбора у меня нет – подчинилась. (Вообще-то именно Серёга хотел назвать сына Степаном, чтобы сделать тестю приятное, а не потому, что что-то там рассмотрел или проглядел. Но Светочка упёрлась носом... простите, рогом. Саша – и баста! Александр! По секрету скажу – автор-то всё знает! – что именно Сашей звали того самого брюнета, который был вовсе не воображаемый, а самый настоящий, просто Светочку вообще не замечал, а вот она в него как раз была очень влюблена и даже крестовый свой поход за похудение начала именно из-за того самого Александра. К которому питала нежные чувства до сих пор. Он же не только о существовании этих тёплых чувств, но даже о наличии в природе самой Светочки не подозревал. Медицинские институты большие, всех не перелюбишь, не пересмотришь и даже не заметишь.)

Частенько ночевать оставалась в отчем доме, если Серёга был в рейсе.

Короче, долбила-долбила Светочка папу и додолбила. Согласился он помочь ей квартиру купить. Если, конечно же, Серёга продаст свою фуру – всё одно из него коммерсант не слишком масштабный, пусть, как и прежде, его не то дядя, не то крёстный, не то кто он там... Как? Зяма? Вот Зяма этот пусть и договаривается. Потому что муж твой лопух. Я его уже несколько раз пытался запихнуть в политех хотя бы на «автомобили и автомобильное хозяйство» заочно. Какой там! А мне пошли бы навстречу... Но стыдно же, блинский блин! Всему же есть предел! Серёга икс от игрека только в том уравнении из трёх букв, что на заборе написано, отличает. Да-да, я знаю, что он в уме лихо цифирью оперирует. Особенно если в рублях. Как тот мальчик у Аверченко: «– Та-ак. А сколько будет, если сложить сорок семь и девяносто два? – Рубль тридцать пять... – Что-о-о? – Пол... полтора рубля. – О господи! Я вас не о деньгах спрашиваю, а о числах!» Что, не читала? Да ну «Преступление голубого шакала» же! Аркадий Аверченко. Гимназист сдаёт экзамен... Вот и мой зятёк примерно так же... М-да! Знаешь, Светлана, вы с Сергеем прекрасная пара! Очень друг другу подходите. Но, зная твой характер – ты же моя дочь, моя копия, я знаю твой характер, потому что знаю свой! – так вот тебе не мешало бы быть иногда добрее, терпимее и не задирать слишком сильно перед этими простыми, но нормальными в общем и целом людьми, свой... Ну да, ну да, прости... Наш нос... Помогу чем смогу. Да только Серёга тоже пусть пошевелится.

Для начала папа Степан помог с распределением, как когда-то уже помог с поступлением. Светочка получила акушерство и гинекологию с прохождением интернатуры в приличной больнице. В той самой, где уже проходила интернатуру Соня. Последняя, закончив институт, выпорхнула из родительского гнезда и сняла однокомнатную квартирку в непосредственной близости от больницы. Простенькую, без евроремонтов и душевых кабинок. Самую элементар-ную квартирку. Деньги на квартплату Софья Николаевна зарабатывала массажами. Нет, не интимными, а самыми обыкновенными – от лечебных до расслабляющих. Ну, и ещё в фармфирме подрабатывала. Не бездельничала. За свободу надо платить. А независимости и вовсе не бывает, это сказки для душевно нестабильных.

Серёга снова продал свою фуру тому же Зяме, у которого прежде её выкупил, папа помог деньгами, и вот Светлана Степановна Шевченко стала собственницей трёхкомнатной квартиры с прекрасной планировкой, в доме, что находился через дорогу от больницы, куда она была распределена.

Домик, предвестник таунхаусов, и ненавистная свекровь остались в прошлом. Чета Шевченко въехала в абсолютно самостоятельный трёхкомнатный рай безо всяких яблоневых садов и зажила... Хочется написать «долго и счастливо». Но это было бы лукавством.

Вроде и товар заграничный теперь весь сваливался дома, и деньги отдавались в единоличное пользование Прекрасной Задницы, как всё больше по привычке, нежели с первозданным восхищением продолжал называть Серёга Светочку.

Квартира при всём своём метраже и удобстве планировки была замызгана донельзя. Страшные ободранные стены во всех трёх комнатах. Никакой даже самой задрипанной мебелишки – голо. На кухне – закопчённые стены и потолок, кастрюли со странно пахнущей усохшей субстанцией. Расшатанные рамы. Выбитые местами стёкла. Использованные одноразовые шприцы...

Светочка – надо отдать ей должное, надеюсь, вы помните её любовь к чистоте и порядку – впряглась (сама!), и через неделю на вверенной ей территории было пусть бедненько, но чистенько. Не осталось ни одного не продезинфицированного угла. Ни одного не побеленного потолка. Ни одной стены, не оклеенной обоями. Впрочем, не совсем одна, естественно. Потому что ладно там уборка и побелка, а вот клеить обои в одиночку – это противоестественно. Это таким навыком надо обладать, что ой! Светочка таким не обладала, и потому клеить обои ей помогала всё та же Тина.

В один из дней активной борьбы за чистоту и уют Светочка с Тиной, сносившие огромные мешки мусора вниз, в контейнеры, встретили у лифта молодую девушку.

– Здравствуйте! Вы тут живёте? – поинтересовалась Светочка.

– Да. В семьдесят пятой. Софья.

– А я только что въехала в семьдесят третью! Светлана. Приятно познакомиться! Мы теперь соседки, так что давайте дружить!

– Давайте! – согласилась Софья, стараясь не слишком пялиться на выдающийся нос новой соседки и не обращать внимания на голос, похожий на вопль павлина. Лишь бы человек был хороший, не правда ли? – Вы купили квартиру у Павлика? – с какой-то странной интонацией поинтересовалась она. – Я давно говорила ему... ну, во всяком случае, тогда, когда он был в «холодном», вменяемом состоянии, что ему надо продать эту квартиру, купить однокомнатную, а ещё лучше – маленький домик в деревне. А разницу потратить на лечение. Рада, что он так и сделал. Пусть у него всё будет по-человечески, уж даже боюсь произносить слово «хорошо». Родители у него умерли, он по юности попал в компанию любителей снимать стресс сердитыми и недешёвыми средствами. А так-то парень он отличный. Никогда не воровал. Просто продавал всё, что от родителей осталось. И материны драгоценности, и тряпки, а потом уже и книги, и мебель, и даже люстры – всё в ход пошло. Страшная это болезнь, страшная... Рада, что он за ум взялся. Надеюсь, всё у него получится!

– Мне ваше лицо знакомо! Мы не встречались раньше? – проигнорировав тему неизвестного ей ни ухом, ни рылом Павлика, удивилась Светочка.

– И мне! – добавила всегда молчаливая Тина. – Послушайте, а вы не в медицинском институте учились? Не в 1992 году закончили?

– Да! – обрадовалась Соня спасительным ориентирам от спутницы новой соседки, потому что в голове у неё уже крутилась ответная, не слишком однозначная конструкция типа: «Если бы мы встречались, я бы вас непременно запомнила! Ещё бы не запомнить такой... такой... такую замечательную неординарную внешность!»

– Так мы на курс моложе вас! – радостно раскаркалась Светочка. И тут же гостеприимно добавила: – Милости просим к нам с подругой на чай через пятнадцать минут!

Автор ещё раз позволит себе упомянуть о Павлике, потому как более в нашем повествовании сей персонаж не появится. Но если в декорациях повесили на крючок полотенце, то кто-то хоть разок за время действия должен им утереть лицо или вытереть руки. Иначе труды драматурга и бутафора псу под хвост, или же это модерн. А до модерна автор этого бытового повествования пока ещё не дорос... Так вот, упомянутый тут проходной Павлик во время вышеприведенной сцены знакомства гражданок Шевченко и Заруцкой блаженствовал в сладостном плену наконец-то полученной от сотрудников УБОПа дозы. Перед этим он был задержан, ему были предъявлены обвинения в краже и даже в грабеже, коих он ни сном, ни духом, ни – тем более – телом – не совершал. Ибо был наркозависимым, но преступником ещё ни разу не был, потому как в нашей стране употребление без хранения и сбыта считается болезнью, а не нарушением закона. Плохо это или хорошо, правильно или неправильно – судить не нам и, увы, не богу, а соответствующим законодательным органам. Органы же исполнительные сказали Павлику (если вам нужна фамилия – пусть будет «Иванов»), что пока он не подпишет показания и вот ещё кое-какие бумаги, касающиеся отчуждения его собственности во благо не то чтобы уже социалистической, но и вовсе пока не капиталистической законности... В общем, вот эти гербовые бумаги. Видишь, падла, длинную такую чёрную линию? Вот тут ты и должен написать: «Павел Иванович Иванов» и напротив поставить свою грёбаную сигнатуру. Подпись то бишь. Закорючку, которой ты, падла, удостоверяешь свою подлую наркоманскую личность. Вменяемость же твою и трудоспособность подтвердит наш нотариус. Сразу после того, как ты подпишешь всю документацию. Потому что до того никаких тебе сладостных опиатов. А без них ты, падаль, невменяем и нетрудоспособен. А теперь, Пашка, скажи спасибо дядям, что не за кражу, не за грабёж и даже не за сбыт. А всего лишь за хранение. Что? Немного? Для личного пользования? Ну, знаешь ли... Столько маковой соломки для личного пользования даже Буриданов осёл не хранил бы! Подкинули?!. Ты откуда такие слова нехорошие знаешь, гадёныш? Нам честь мундира дороже ума и совести всех вместе взятых эпох!.. Пару лет лагерей труда и отдыха будут тебе только на пользу. И станешь, может быть, ты из падали снова человеком. На тебе укол, птица Феникс, возрождайся. Вот, умница, хороший мальчик Павлик. А теперь суд, тюрьма, Сибирь. Шутка! Какая Сибирь, ты что?! Всего лишь Мордовия. Курорт. Кури бамбук, Павлик, и помни нашу доброту!

Вы хотите сказать что-то на предмет эпизодического «полотенца»?.. Автор ни в коем разе. Просто полотенце висело на крючке, и, соответственно, им необходимо было утереться. Вот мы и утёрлись... по законам жанра.

Через пятнадцать минут чая (точнее – кофе, принесённого Соней) девушки подружились. Тина даже немного взревновала. Что знают мужчины о ревности? Ничего! Если вы что-то хотите узнать о ревности, обзаведитесь лучшей подругой, а потом попробуйте подружиться ещё хоть с кем-нибудь. Мужчины хотя бы иногда прощают нам самые настоящие измены. Светочка умела быть мила, а уж когда собеседник привыкал к её выдающейся черте лица и птичьему голосу и переставал их замечать, то эффект и вовсе был сногсшибателен. Она обладала особенной способностью: медленно, но верно и упорно вдалбливать папе, маме, подруге, соседке (а позже и коллегам) всё что угодно. Но в тот памятный вечер знакомства Софьи со Светланой перед последней никаких особенных целей не стояло, кроме как наладить лояльные добрососедские отношения. Выяснить, что за птица, чем дышит и, главное, как это можно использовать.

– Так это твоя квартира? – спросила Светочка Соню. Разумеется, они перешли на «ты». Почти одногодки, почти коллеги. Одна alma mater. Надо же, ни разу не пересеклись!

– Да нет, снимаю. Хозяйка не против со временем продать. Да только где же деньги взять? И так кручусь-выкручиваюсь, руки уже как у Шварценеггера от этих массажей. Зарплата интерна сама скоро узнаешь какая. В фармацевтической фирме могло бы быть густо, если уйти туда насовсем. И машину бы дали, и зарплата, и командировки туда-сюда с весьма щедрым люфтом на утаивание представительских нужд. А там уж как потопаешь, так и полопаешь. Да только мне бог особенного коммивояжерского таланта не выдал. Может, и к лучшему. Потому что насовсем в «продавцы таблеток» мне не хочется. Я же рыцарь зелёной пижамы! – Соня улыбнулась. – А сколько ты, если не секрет, конечно, Павлику заплатила?

Софью вовсе не беспокоило, насколько прогадал или угадал Павлик, не будем идеализировать её образ. Она всего лишь человек, и, как любого нормального человека, её прежде судеб всего человечества или отдельно взятых униженных и оскорблённых интересовала собственная судьба. А именно, не слишком ли много, например, озвучивает её квартирная хозяйка в те редкие моменты, когда у них заходит разговор о гипотетической покупке Соней чистенькой бедной однушки в собственность. К тому же любому трезвомыслящему индивидууму ясно, что семейная пара с ребёнком – куда лучшее соседство, чем наркоман Павлик. Пусть он сто раз милый и тысячу раз несчастный, но иди-знай, что и когда он выкинет, когда всё продаст? Кража – самое милое, что можно себе представить.

– Да не секрет никакой! – махнула Светочка рукой. – Какие-то там тысячи. Я не знаю. Мне квартиру папа покупал.

– А мне папа не может квартиру купить, у меня самый обыкновенный папа, – немного завистливо вздохнула Соня. (А кто ни разу никому и никогда не завидовал хоть крошечку – срочно обязан самопричислиться к лику святых!)

– У меня тоже обыкновенный! – на всякий случай сказала Светочка. Потому что её обыкновенный папа регулярно советовал ей о его должности без дела не поминать, а о квартире говорить: «Купила, и баста! А за сколько – не скажу! Тайна сделки!» К тому же Степан Степанович и так потратился, вы бы знали какие налоги на дарственные нынче! Да и нотариуса надо было задобрить. Хотя он свой, проверенный, давний товарищ. Но свои остаются своими ровно до тех пор, пока вы в одной связке, поэтому дополнительное крепление в виде купюр, убаюкивающих своим уютным шуршанием волны в солнечном сплетении, не помешает. С переписанными номерами, ага. Эти-то «свои», блин, ушлые. Они, если что, от «показаний под давлением» враз открестятся, не то что эти павлики-равлики. Да и ещё зятёк любимый порадовал. Ах, папочка купил квартиру! Целуем ручки, премного благодарны! Да-да-да, конечно, на Светочку, а как иначе?! Что? Вы её сами купили, а ей подарили? (Ну, достаточно было того, что дочь краем сознания в курсе, а этому и вовсе не надо знать, что квартирка-то дважды даренная, потому что так надёжнее. Потому что дареное – это уже неотчуждаемое, неделимое, непилимое и не растаскиваемое по частям ни при каких Светочкиных жизненных обстоятельствах! А то зятьёв тех может много быть, а миокард у него не казённый, такие комбинации раз за разом проворачивать. Да и когда ещё так удачно звёзды над погонами станут?) В общем, раз вы ей подарили, продемонстрировав таким образом недоверие ко мне и прочие обидные подозрения, не говоря уже о неблагодарности, то и вам кукиш, сами платите свои налоги и мебель своей дочурке-стерве покупайте. Мало я на неё потратил? Чем это я такое отношение заслужил?! И Степан заплатил «подарочные» налоги два раза, а куда деваться? В чём-то и парня можно понять, чего уж там! С мебелью торопиться не стал, поскольку психологический портрет своего родственника изучил от и до. Остынет. Серёга уехал в свой очередной рейс. Вернулся через две недели с новой машиной приличной немецкой марки. Цвета «дипломат». Питал он к нему невероятное пристрастие. Ну и плиту Светке купил немецкую, ладно. Жена, в конце концов.

Соня была рассеяна, Тина – насторожена, Светочка – хитра. Так вот они и пили тогда свой чай. Вернее – Сонин кофе. И установились у Заруцкой и Шевченко добрососедские отношения.

Коими Светочка начала понемногу и ненавязчиво злоупотреблять.

Ну, ответьте, как на духу, разве хоть у одного/одной из вас хватит мужества отказать соседке, заносящейся к вам в растрёпанных чувствах с просьбой присмотреть пару часиков за хнычущим двухлеткой, потому что маме на другом конце города плохо, а ребёнка ну совершенно не с кем оставить? И даже если вы в первый же раз узнаете, что карапуз неуправляем, и ни поспать, ни позаниматься вам не удастся, то разве вы откажете в другой такой же экстренный раз? Например, если младшая сестра просителя попала в какую-то малоприятную ситуацию, а выручить её ну совершенно некому?

Откажете?

Соня была не так жестокосердна и отказать не могла. К тому же она привыкла верить людям на слово, а врала Светочка или нет, ни Соне, ни автору неизвестно. Так что и читатель, если удержится от огульных обвинений и вспомнит о презумпции невиновности, то поймёт, что и он бы не отказал в помощи ближнему своему и тем паче коллеге, в такой малости, как присмотреть за ребёнком, если маме или сестре того самого ближнего плохо.

В общем, слово за слово, чашка за чашкой, сигаретка за сигареткой – стали Соня и Светочка приятельствовать. На работе вроде всё чаще вместе стали их видеть на перекурах и в буфете. Вроде всё естественным образом произошло. К кому обратится интерн первого года за помощью, если её собственная соседка-подруга – интерн второго года? Ага. Как написать, куда пойти, по какому телефону звонить, дай ушить и так далее и тому подобное. Человеческая жизнь – нескончаемая череда мелочей, и да хранит вас господь от бытовых манипуляторов! Ибо по сравнению с ними все казни египетские – пфуй! Детский аттракцион.

Именины, крестины, праздники, день парижской коммуны, вечер пятницы – и так далее, и так далее, и так далее... Общие пироги, общий лак для ногтей (всё больше Сонин, зачем тратиться, если врачи так редко могут позволить себе накрасить ногти?). А давай на выходные с нами за город?.. Я его выгнала! Я его приняла, всё-таки отец ребёнка! Серёга – гад! Серёга – прелесть! Серёга пришёл. Серёга ушёл. Я – врач, а он – несчастный шофёр! Тамарка – дрянь, Алка – сука, мама-папа, свекровь-морковь... Бабам всегда есть о чём поговорить, даже если одна из них не замужем.

– Почему ты не замужем до сих пор?! – удивлялся иногда подвыпивший Серёга, танцуя с Сонечкой на очередном сборище имени Светочкиных или Сашенькиных именин-дней рождений.

– Не берут! – смеялась Соня.

– Ой, да ладно заливать-то! – недоверчиво и добродушно смеялся простой дальнобойщик.

– Почему ты не замужем до сих пор?! – удивлялся иногда подвыпивший Степан Степанович, танцуя с Сонечкой на очередном сборище имени Светочкиных или Сашенькиных именин-дней рождений.

– Не берут! – смеялась Соня.

– А я бы взял! – клокотал полковник УБОПа, плотоядно шаря по Сониной талии.

В общем, год за годом жить рядом... Вы же понимаете, наши подруги – наш крест. Мужчинам никогда не разобраться в хитросплетениях женской дружбы. Им, как правило, легче взять и разрубить свои мужские отношения, чем нам распутать клубок насмерть проросших друг в друга девичьих змеечерепах, медуз горгон и прочих лернейских гидр.

Вот так они и жили бок о бок (жили и работали!), и могло всё это продолжаться ещё достаточно долго, если бы в один прекрасный момент Софья Заруцкая не познакомилась со своим будущим мужем.

Произошла их судьбоносная встреча донельзя банально. Поздним вечером Соня возвращалась домой с работы. Вслед за ней топал молодой человек. Она даже не обращала на это никакого внимания, потому что давно уже привыкла ходить тёмными улицами одна-одинёшенька, и в связи с этим её жизненным обстоятельством инстинкт вечной настороженности порядком истаскался.

Нет-нет, у неё периодически случались мужчины. Соня была хороша собой и не глупа... Может, поэтому мужчины и не случались надолго? Её раздражало присутствие под одной с ней крышей второго лишнего. А уж под чужими крышами вообще всё было чуждым. Мужчины ей нравились. Ну, там, фигура, глаза, интеллект и, чего греха таить, кошельки. Но, просыпаясь с самым нравящимся, самым фигуристым, глазастым, интеллектуальным и состоятельным, она испытывала чувство неловкости. А любовь, как ей казалось, неловкости не предусматривает. Ни в каких формах и проявлениях. К тому же у неё была любимая работа, и массажи она долго-долго не бросала, потому что кормили они куда лучше – во всяком случае пока, – чем акушерство и гинекология. А мужчины – особенно фигуристо-состоятельные и глазасто-интеллектуальные – волей-неволей доминировали. Она же, понимая всю правильность подобного закона природы, тем не менее рано или поздно срывалась, вопреки всем доводам своего вполне качественного ума. А уж Светочкин пример под боком... Да и вообще – коллеги обоих полов. Родители. Семьи были у многих, а счастья не было ни у кого. В её, разумеется, Сонином понимании счастья. Как некоего особого состояния души и тела. Точнее, душ и тел. Состояния неразрывного, неотягощённого и гениального в своей простоте. А вокруг были – дай бог, покой, воля и взаимопонимание – в лучшем из лучших случаев. Но у неё ни в чём таком не было особой необходимости. Да и не особой тоже.

В общем, к тому моменту, когда за ней поздним вечером топал молодой человек, Соня была убеждена, что она одиночка. Не потому что страшная или характер невыносимый. Потому что и красивая, и, судя по многолетним отношениям с родителями, начмедом, подругой-соседкой, коллегами и продавцами супермаркетов, – снести может всё что угодно. Не потому, что готовить не умеет или засранка. Надо – вполне способна и на прозрачный бульон, и на фигурные вареники. Дважды даже куличи пекла, а уж в шарлотке – вообще ас! И стерильно у неё, как в оперблоке, и вещи всегда по местам. Не потому, не потому и не потому. А просто – потому что! Одиночка – и привет! Бывает же такое, наверное? Встречаться – может. Спать под одним одеялом – не очень. К тому же у каждого человека свой запах. Вот если бы так, как в книгах!.. Вот у той же Грековой, которая Вентцель, в «Кафедре» старичок Завалишин жалеет, что после смерти быстро раздал все вещи жены, чтобы не напоминали своим видом о горе. А потом захотел вспомнить её, живую, не фотографическую, а восстановить образ не мог. Потому что запах выкинул вместе с кофтами и юбками. И жалел-жалел-жалел именно о запахе. И вот, сколько Соня ни внюхивалась в мужчин – в тех, что были недолго, и в тех, что были более постоянными и даже настаивали на совместном житии-бытии, – нет. Не было в них чего-то такого. Всё ровно. Или приятный одеколон. Мыло. А запах их собственной кожи был ей даже неприятен. Или безразличен.

– Девушка, я никогда не знакомлюсь на улице, но...

Неожиданно для себя Соня не ускорила шаг и не фыркнула, а остановилась и насмешливо поглядела прямо на молодого человека.

– Да-да, я знаю. Выглядит очень глупо, – эти слова молодой человек произносил, не смущаясь. Похоже, и ему насмешливости было не занимать. – Глупо и пошло. «Девушка, я никогда не знакомлюсь на улице...» Тьфу! Кстати, как вас зовут?

– Софья Константиновна.

– Вот так уже лучше, да. Позвольте, я начну снова. Итак... Софья Константиновна, я никогда не знакомлюсь на улице. Но вас я уже знаю, так что будем считать, что мне не пришлось изменять привычкам. Меня зовут Глеб Заруцкий.

Да-да, прежде и у Сони была другая фамилия, но чтобы ещё больше не запутывать повествование описанием мытарств, связанных с заменой всех документов, от смешных паспортов – гражданского и заграничного, до всех дипломов, сертификатов и так далее, автор не стал называть Соню девичьей фамилией, а сразу назвал своей. В смысле – её родной фамилией. Возможно, девичьей фамилия и называется, потому что она, как и девичество, – дело временное. Как ползунки или юношеские прыщи. Именно поэтому она у нас с самого начала Заруцкая. Возможно, как раз по той причине, что многое для неё началось с того момента, когда смешливая молодая работница ЗАГСа объявила Софью и Глеба мужем и женой. А роман «Бюрократия» я чуть позже напишу. У меня есть что сказать читателю по этому поводу.

После того как молодой человек ей представился, они пошли в кино. А затем – в ресторан. А потом – к нему домой. Софья Константиновна даже в кои-то веки на работу не вышла. Позвонила заведующему, Петру Валентиновичу, и, краснея, фальшиво прогнусавила в трубку что-то о том, как ей внезапно стало очень плохо. Стыдно ей было не потому, что она на работу не вышла, и вовсе не оттого, что здорова. А по той причине, что было ей настолько хорошо, что даже перед людьми как-то неловко.

В общем, очень быстро всё у этой парочки сладилось и с запахами, и со звуками, уж не знаю, как объяснить. Да и стоит ли?

Светочка Шевченко, узнав о том, что подруга наконец нашла своё счастье, страшно огорчилась, вместо того чтобы обрадоваться. Она-то уже привыкла к ежевечернему кофе на Софьиной холостой кухне. К тому, что всегда есть кому намазать её волосы краской, а хоть и в три часа ночи. И всегда есть на кого свалить своего Александра Сергеевича не Пушкина, которому шёл уже восьмой или девятый год. А сваливать его надо было всё чаще, потому что у Светочки возник роман на стороне. Ну, не совсем так чтобы на стороне, потому что роман этот у неё возник с тем самым не то крёстным, не то дядей, хозяином гаража дальнобойных фур и владельцем этого самого транспортного ООО, когда-то удачно отпочковавшегося при развале от «Совтрансавто».

Серёга себе рулил. Зяма уже давно никуда сам не ездил, да и с самого начала за баранкой не сидел, а в основном договаривался. Потому что был он когда-то главным инженером той самой, развалившейся в начале развала-передела на вкусные куски организации. И знакомства имел от самых-самых верхушечно-министерских до совсем уже сявковых, но тоже крайне необходимых. В общем, сводил концы с концами, да так хорошо, что никто из звеньев цепи обижен на него не был. И жена была у Зямы. И дети совсем взрослые. И внуки.

Светочку Зяма в начале её брака с Серёгой ни в грош не ставил, потому что людей обычно видел насквозь. Общался мало. А потом всё чаще и чаще, и даже со Степаном Степановичем подружился, бог знает почему и на какую тему. И в квартире Светкиной стал бывать по поводу и без, всё больше во время Серёгиного отсутствия. И вот чтобы препротивный мальчишка лишнего папе по возвращении не накаркал, и стала сплавлять его Светочка к Соне. Той вроде и отказать неудобно в такой мелочи. Женская солидарность, всё такое. Хотя и чувствовала себя Соня премерзко. Во-первых, из-за этого отвратительного Сашеньки, который даже мёртвого мог достать, а Соня была живее всех живых, и такой адский труд, как кино с Сашенькой (билеты за свой, разумеется, счёт, кто ж на ребёнка попросит-пожалеет, даже если сто лет тебе самой этот мультфильм или боевик не упал?), вечер с Сашенькой (с Соней он оставался куда охотнее, чем с собственной мамой) и уж тем более ночь с Сашенькой, который отказывался спать до самой полуночи, а после норовил залезть в постель к Соне, де, сам он спать боится, – был ей не очень-то по душевным силам. Первые пару раз Сашенька задал было вопрос, мол, а почему не дома? Ах, мама дежурит? Вот и очень хорошо! Пусть почаще дежурит, у неё ничего нельзя, а у тебя всё можно!

Вы наверняка сами знаете, насколько это хлопотно – чужие дети. Особенно дети друзей. Особенно дети друзей, севших вам на голову. Особенно если эти дети и сами присели вам на голову вслед за друзьями. Конечно-конечно, сама/сами виноваты. Но ведь это как бывает? Разбил мамину чашку – получи и распишись. И никаких обид. Разбил чашку доброй тёти? Так это же совсем другое дело! Можно перебить весь «гараж» чашек, да ещё и на осколках джигу сплясать. А если добрая тётя скривится или, там, слово скажет не совсем ровное, то надо заплакать и потом ещё и маме пожаловаться. И потом эта слабовольная добрая тётя будет молчать, даже если ты её французским лаком для ногтей (тёмно-коричневым) инсталляцию на новой дорогостоящей (белоснежной) блузке выполнишь. Будет молчать, как миленькая! Потому что мама на неё гавкает, а она молчит.

В общем, дети – это звери. В смысле – всё чуют. Но даже самые паскудные из них тянутся к добрым тётям. Особенно если мама дежурит.

А уж мама дежурила по полной. Совершенно непонятно, чего это вдруг Зяму так повело. Но как-то вот так получилось – и около года шло никем, кроме Сони, не замеченное.

Автор чуть не забыл про Сонино «во-вторых», что, пожалуй, даже важнее, чем «во-первых» в виде мерзкого Сашеньки, совершенно чужого ей мальчика, навязанного ей в чуть ли не ближайшую родню. Так вот, во-вторых (и в-главных): Серёга. Он всегда был мил и, в отличие от Светочки, добр и нежаден. Он был очень порядочный парень. Очень. И Соня чувствовала себя крайне неуютно, невольно покрывая Светочкин адюльтер. Не раз и не два, под кофе и даже под рюмку, она говорила подруге-соседке-коллеге, что не хочет и больше не будет. Решайте сами и по-честному. Или не решайте, но тогда не вмешивайте никого. Но Светочка начинала плакать, очернять Серёгу и вспоминать обиды от свекрови и от жизни вообще. И так она это натурально представляла, что Соня, глядя на её пламенеющий сопливый нос, опять принимала Сашу на время «дежурства». А когда из дальних странствий возвращался Серёга, всегда с каким-то мелким, но приятным сувениром для подруги жены (он-то лучше всех знал свою жёнушку, и потому ему было крайне неудобно за её, мягко сказать, маниакальную бережливость), Софья всегда чувствовала себя предательницей. Она уже склонялась к мысли поставить перед Светочкой ультиматум, ну да тут на её вечернем пути домой приключился Глеб Заруцкий.

И все проблемы со Светочкой и её малолетним избалованным исчадием ада и с муками совести на предмет хорошего человека Серёги канули в небытие. Сразу и почти. Сразу – потому что уже на третий день знакомства она переехала к нему. А почти – потому что соседство кончилось, но совместная работа осталась.

Да-да, после интернатуры Светлана Степановна Шевченко осталась работать в том самом обсервационном отделении того самого родовспомогательного учреждения нашего города. И отношения – видит бог, как автор не любит это слово! – остались. Светочка плакалась Соне на жизнь, как-то раз даже приволокла Сашеньку в логово счастливой пары, только-только подавшей заявление, но Глеб – ах, жестокосердный! – не стал сюсюкать, и больше одного вечера этот праздник для Сашеньки не продлился. Получив серию подзатыльников, он понял, что здесь его манипуляции бессильны. Благо, мамаша ещё не успела сдымить – и он благополучно отчалил вместе с ней. Светочка грызла подруге печень ровно неделю. А через неделю вернулся Серёга. И Светочка взяла бюллетень. Потому как отрок на папин стандартный вопрос: «Что новенького-то?» – любезно вывалил ему про то, что Сонька-дура, похоже, выходит наконец замуж за злого дядьку, а мама собиралась на дежурство, но почему-то не пошла, зато к ним пришёл дядя Зяма и даже остался ночевать. И даже в маминой спальне. Он даже сам собственными глазами это видел, потому что ночью пошёл в туалет, а потом хотел к маме в постель, а там уже был дядя Зяма, который и спихнул его оттуда волосатой ногой.

Что там у них было, додумывайте сами. Автор не то чтобы не знает – автор всегда всё знает (почти), таковы уж особенности писательской службы делу своих персонажей. Умолчу о подробностях лишь потому, что вы не хуже автора представляете себе, что в таких случаях бывает, плюс-минус интеллигентность. Светочку автор, при всей своей любви ко всем своим героям, интеллигентной назвать не может, даже приспустив объективность на уровень мотни штанов афгани.

В общем, ушёл Серёга без шапки в ночь холодную. К Соне ему было неудобно идти. Он не знал её адреса, да и куда переться, если у людей там любовь? Это нормальные дальнобойщики понимают, в отличие от некоторых девушек с дипломами вузов. К маме? Нет уж. Сольный концерт «Яжетебеговорила!» в его планы не входил. К тестю с тёщей? Ещё хуже. Сгоряча нагородит – не расхлебаешь. Серёга купил бутылку, закуску, цветы и отправился к Тине. Вот мы её и вспомнили, покорную и тихую Светочкину подругу, врача общей практики, или, как привычнее обывателям, – терапевта.

А Светочка стала качать права. У Зямы.

И тут самое время рассказать вам притчу от Леонардо да Винчи, благо он умер более, мягко скажем, семидесяти лет назад, и никакие наследники Великого Лео скромному автору Соломатиной авторских прав на да Винчи не предъявят. А вы станете образованнее на малую толику чёрного трюфеля и на три килограмма простой житейской мудрости. Итак, набираем курсивом:

БЛОХА И ОВЕЧЬЯ ШКУРА

Обосновавшись в мохнатой шкуре добродушного дворового пса, блоха жила себе припеваючи и ни о чём не тужила.

Но однажды она учуяла пленительный запах добротной чистой шерсти.

– Что бы это могло быть? – заинтересовалась она и, сделав несколько прыжков, обнаружила, что её верный пёс сладко спит, растянувшись поверх лохматой овчины. – Ах, как я мечтала о такой великолепной шубе! – восхищённо воскликнула блоха, не в силах оторвать взгляд от овчины. – Насколько же она густа, шелковиста и изящна, а главное, надёжна. На ней уже не придётся опасаться собачьих зубов и когтей. Мой пёс стал невыносим. Потеряв всякое приличие, он то и дело почёсывается и ищет меня. Как мне опостылела вечная игра в прятки! Наверняка овечья кожа куда нежнее и слаще собачьей.

Не раздумывая более и стараясь не упустить счастливый случай, блоха поднатужилась и одним махом перелетела с собачьей шкуры на овечью.

Однако вопреки надеждам и ожиданиям овчина оказалась настолько густая и плотная, что блохе пришлось изрядно потрудиться, отдирая лапками один волосок от другого и прокладывая путь в непроходимой чаще. Преодолев немало препятствий, она добралась наконец до желанной цели. Но, увы, дублёная овечья кожа была тверда словно камень. Как ни тужилась блоха, как ни изворачивалась, этот лакомый кусочек оказался ей не по зубам.

Вконец обессилевшая, взмокшая от натуги и раздосадованная, блоха решила отказаться от своей затеи и двинулась в обратный путь. Ей уже не терпелось поскорее вернуться на привычную собачью шкуру и вновь зажить прежней жизнью. Глядь, а собаки и след простыл!

Целые дни напролёт бедняжка убивалась и корила себя за непростительную опрометчивость, пока не умерла от тоски и голода, окончательно заблудившись в густой овчине.

Ну, то есть вы уже поняли, что ничего она у Зямы не накачала. У таких, как Зяма, где сядешь, там и слезешь. Жена, дети, внуки, бизнес. Приходить на поспать? Не вопрос. Был. А теперь сплыл. Потому что мужняя жена – это в любовницах удобно. А оголтелая одинокая баба – увольте! А жене что-то вякнешь своим грязным жалом – проблем, деточка, не оберёшься. Из-за тебя и так отличного надёжного непьющего шоферюгу потерял, шпрехающего к тому же ин зи дойч весьма прилично для дальнобойно-товарно-таможенных нужд. Да, уволился, дурак! Дело с бабой попутал, идиот! На маршрутку водилой пошёл, кретин! И ты иди с богом, ищи себе других, совет да любовь тебе с бессонницей и твоим носатым выродком, Светлана.

Естественно, поплакать она явилась к Соне. Скромную свадьбу подруги она как-то в своих несчастиях пропустила, ну а задним числом чего уж подарки дарить. Друзья не для твоих подарков существуют, а для твоих проблем. Пришла, чаю попила, слёз полную кухню налила. А как Глеб домой с работы вернулся, так шустро восвояси отправилась. Пока дамы болтали, Сашенька не Пушкин подсолнечным маслом щедро сдобрил готовый переплетённый дизайн-проект, что Глебу назавтра надо было клиентам представлять, и после удовлетворения нужд духовных занялся физическими упражнениями – принялся прыгать всем своим весьма упитанным девятилетним телом на ортопедическом матрасе недавно купленного супружеского ложа. Заруцкий этим обстоятельствам не возрадовался и в Светочкино тяжкое положение «брошенки» не вошёл. И к «сироте» отнёсся без особого понимания, отвесив капитальный поджопник. Светочка было открыла рот, но, натолкнувшись на взгляд Глеба, заткнулась и посинела, как будто ей кулаком под дых въехали.

Соня после ухода «обездоленной подруги» и «несчастного мальчика» попыталась было Глебу объяснить... Что-то там... Но сама рассмеялась, потому что объяснять, в сущности, оказалось-то и нечего. Стало только легче дышать.

На службе они держались, конечно, как и прежде – по-приятельски. Светочка что-то там рассказывала, Соня что-то там слушала. Наблюдая, как Светлана Степановна начинает зарываться и не гнушается требовать с дам за справки и ещё за что-то там типа бумаги и ручек, а после спокойненько кладёт себе в карман. Молча наблюдала, потому что стукачи и так найдутся. И находились. Ну да это уже дело заведующего, Петра Валентиновича. И то, что у старшей таблетки противозачаточные брала вроде как для себя, для мамы, и для сестры, и для тёти – как-то слишком много репродуктивно-активной у Светланы Степановны родни женского пола образовалось, – а сама всё тем же женщинам за деньги толкала, так тоже не её проблемы. И что верещит на больных своим голосочком драконьим – не Сонино дело, если не при ней. А при ней – не верещит.

В общем, всё равно приятельствовали. Вроде как столько лет со счетов не сразу скинешь – не костяшки-деревяшки, а совместно прожитое, и думы на этот счёт ни одного порядочного человека в покое не оставляют.

И хотя отдалялись они друг от друга постепенно, но тенденция эта счастливая для Сони была налицо. Но окружающие – о них чуть погодя – всё ещё считали их лучшими подругами. Вернее: Соню лучшей Светочкиной подругой. А Светочку – лучшей Сониной змеёй. Окружающие, какими бы глупыми и ненаблюдательными нам ни казались, таковыми бывают крайне редко. Светочка к тому же очень любила строить из себя мать-командиршу, а этого многоопытные окружающие со стажем от слишком молодого лекаря не слишком любят. Заруцкую же коллектив ценил за острый ум и безотказность, в разумных пределах, но всё же. Ординатор же Шевченко почти всех умудрилась достать. Кроме Сони. Но всё равно первой новостью о назначении на должность И.О. Софья Константиновна решила поделиться со Светланой Степановной.

– Светочка! – сказала Соня в буфете за кофе и пирожком. – Пётр Валентинович ушёл, и мы все ждём нового заведующего.

– Ну? – капризно каркнула Светочка.

– Так вот. Меня исполняющей обязанности назначили. Завтра в этом качестве представят коллективу.

– А почему это тебя?! Ты что, самая умная? Тут у других стажа побольше. Да и мозги у некоторых позначительнее! – базарно произнесла Светочка. – Да, впрочем, кому такая жопа, как заведование, нужна? Да ещё и на время! Не завидую я тебе. К тому же ты у нас молодая жена, – хмыкнула ординатор Шевченко, – а теперь ты с работы не вылезешь, и будут у тебя с твоим Глебом одни проблемы!

Сейчас, пожалуй, уместнее любых комментариев автора будет басня Эзопа (не будем изменять традициям нашей текущей главы, да и вообще всего повествования, посыпанного пылью Великих Трюфелей и разбавленного вкусом Великих Колбас). Итак, снова набираем курсивом:

ЛИСИЦА И ВИНОГРАД

Голодная лисица увидела виноградную лозу со свисающими гроздьями и хотела до них добраться, да не смогла: и, уходя прочь, сказала сама себе: «Они ещё зелёные!»

Так и у людей, иные не могут добиться успеха по причине того, что сил нет, а винят в этом обстоятельства.

Глава третья

Исполняющая обязанности

Часть вторая. Про исполнение, собственно, обязанностей

Не правда ли, ужасно? Ещё и вторая часть! А первая к чему была, если там ничего не говорилось об исполнении, собственно, обязанностей?! Как не говорилось? Только об этом и говорилось. Автор обязан был исполнить ещё один женский портретный очерк! Потому что женщины, женщины, женщины! Если вы – бородатый умудрённый старец и всё ещё читаете эту книгу, так, видимо, вы ещё не всё о них знаете. Ну, то есть о нас. Ну или ещё есть вариант: вы – литературный критик. Бросьте! Бросьте это немедленно! В этом произведении нет ни добра, ни зла, а также как таковая отсутствует мораль, ярко выраженные положительные и сильно тусклые отрицательные герои. Если вы муж моей почитательницы – можете почитать за ужином, жене будет приятно. Потому ваша жена никакая, разумеется, не Светочка, а скорее Соня или, например, Пупсик. (Не думаете же вы, что автор забыл о Екатерине Владимировне, звезде телеэкрана? Не беспокойтесь, вынашивает потихоньку. Как раз сейчас, пока Софья Константиновна приступает к обязанностям, съёмочная группа гонит очередные серии для того, чтобы ваша жена, матушка и тёща могли ненадолго оставить вас наедине с компьютером или, например, мыслями модного современного петербургского философа Александра Секацкого.) Скоро в нашем повествовании появится ещё парочка женских персонажей, такова жизнь.

А теперь перейдём наконец к новым обязанностям Софьи Константиновны и понаблюдаем, как же она их исполняет, бедолага. Кстати, у автора тут есть одна мало-мальски благородная промежуточная цель: дать понять молодым, юным и не в меру честолюбивым лекарям, что чем дальше в администрирование, тем толще отнюдь не кошельки, а гембель.

Пока Софья Константиновна, не ощутившая радости и поддержки от общения со Светланой Степановной (что, впрочем, было вполне ожидаемо даже ею самою), плетётся из буфета на рабочее место, заглянем в ординаторские и рассмотрим разношёрстную компанию, трудящуюся на благо беременных, рожениц и родильниц конкретного обсервационного отделения конкретного родовспомогательного учреждения.

На первом этаже лечебной работой в дневное время суток занимались:

Алла Абрамовна Куцинихер – ординатор. Что в переводе с латыни означает не более чем «обыкновенный». Женщина более чем бальзаковского возраста. Врач более чем обыкновенной обыкновенности. Таких обычно любят всяческие пуси за способность толочь воду в ступе. Алла Абрамовна за её вполне уже зрелые лета не только не оперировала, но даже не принимала хоть сколько-нибудь значимых решений. Зато обладала, в отличие от Сони или той же Светочки (коя, будем справедливы, была вовсе неглупа как клиницист), солидной внешностью. Вес её был примерно равен центнеру (плюс-минус очередная двухкилограммовая чудодейственная диета). Она вечно жаловалась на несправедливость во всех её проявлениях – то есть на несправедливость мироустройства как таковую. Почему, к примеру, кто-то строен, как ординатор Шевченко, метущая в себя всё подряд (заметим, что Светочкиной силы воли с тех пор, как она похудела на первых курсах медицинского института, хватало на то, чтобы «мести всё подряд» на глазах у восторженной публики и голодать дома), а кто-то толст, как она, Алла Абрамовна собственной персоной, несмотря на публичный кефир. Что, сегодня день рождения у Романца? Ну вот, опять!!! Опять закусывать на работе и давиться на ночь целой кастрюлей гречневой каши. Она, как известно, малокалорийная. Но если постараться и съесть суммарную месячную норму всего поголовья крупного рогатого скота к югу от Сахары, то... Ах, ну почему же ординатор Шевченко сжирает два куска торта за праздничным обедом и не толстеет?!

Ещё Алла Абрамовна плакалась на сына, на невестку и на соли. Эти ужасные соли были у Аллы Абрамовны везде: в суставах, в позвоночнике и в почках. Она частенько уходила на больничный, но напрочь отказывалась переходить в женскую консультацию, несмотря на все тяготы и лишения стационарной работы. Например, два ночных дежурства в месяц, положенные ординатору по штату. Ох, как жаловалась Алла Абрамовна на бессонницу, приключавшуюся с ней во время пресловутых дежурств! А между тем очевидцы – вовсе не коллеги, а всё те же неугомонные и всезнающие беременные, роженицы и родильницы – свидетельствовали, что Аллу Абрамовну не разбудит даже последний гудок к Апокалипсису, какие уже там охи, ахи и стуки швабры о ведро!

Оперировать Алла Абрамовна давно не оперировала. Так давно, что никто уже и не помнил, оперировала ли она когда-то вообще. Живых свидетелей тому не было. Хотя она постоянно рассказывала, как в n-ском году на полевом стане произвела кесарево сечение при помощи хлебного ножа и алюминиевой кружки самогона, принятой внутрь не то роженицей, борющейся за трудодни, не то самой Аллой Абрамовной – с целью победы над страхом перед необходимостью экстренного оперативного вмешательства в условиях, далёких от операционной. Если Алле Абрамовне наливали добрый стопарь коньяка или виски, она влажнела очами, плавно жестикулировала белыми полными веснушчатыми руками и вспоминала некоего фельдшера ФАПа[3], очень помогшего ей с основными этапами операции. Более никто ничего о её подвигах на ниве полевой и стационарной хирургии не слыхал. И, тем более, не видал воочию.

Крови она, разумеется, не боялась. Поэтому, когда уже совершенно невозможно было улизнуть в связи с полной задействованностью прочего персонала, Аллу Абрамовну можно было силком выпихнуть в ассистенты (уже помытый оператор, как правило, ожидал помощницу, что абсолютно противоречило правилам хирургической иерархии). Справедливости ради надо отметить, что ассистентом она была ловким и умелым. Без нужды, в отличие от молодых, горячих и ретивых, под руки не лезла, никуда не торопилась и своим увесистым телом вносила зрелое спокойствие в атмосферу операционной. Родственники частенько путали солидную Аллу Абрамовну с оперирующим хирургом (ну не девчонка же та оперировала, в самом деле, весом пятьдесят килограммов вместе с завязками халата?!), бросались ей навстречу с благодарностью, жали руки, говорили: «Доктор!.. Доктор!..» – и совали что-то в карманы пижамы от щедрот своих. Алла Абрамовна никогда не присваивала полностью «чаевые» за спасение жизни и здоровья женщины и/или ребёнка и всегда отдавала хирургу (Гришке, Оксанке или Соньке) почти всю сумму. Вычитая процентов двадцать – двадцать пять за труды свои тяжкие на крючках и вязании узлов. После операций Петра Валентиновича, Романца или, паче чаяния, главного врача и профессора она, само собой, никогда не выходила в приёмный покой.

Толстая стареющая женщина с халой всегда вызывает куда больше доверия у пациенток и родственников, чем молодое, юркое, коротко стриженное. А зря. Точно так же ночью в тёмном переулке куда больше доверия вызовет благообразный очкарик, а вовсе не лохматый байкер. А, опять же, зря. Вспомните внешность хотя бы Чикатило. Лично автор в условиях тёмного переулка всегда куда больше доверия испытывал к расхристанным качкам, нежели к благообразным мужчинкам ботанической внешности. Возможно, потому и жив по сей день.

В общем и целом Алла Абрамовна с работой своей пусть нехотя и лениво, но справлялась. Обходы по утрам делала, документацию вела. Изредка принимала ничем не осложнённые роды у каких-то безумиц, приходивших «на неё» через пятнадцатые подъездные лица. Заведующий ей никогда разрешительные бумажки не подписывал и все Аллаабрамные роды курировал лично либо ответственному дежурному врачу перепоручал. Но из родзала её никто не гнал, и она преспокойно гнала в уши «своим девочкам» всё что угодно, и капала «вон то, жёлтенькое», и называла зайчиками. Кто из «зайчиков» посообразительнее был – благодарил истинных участников родзальных событий. Кто совсем уж мышей не ловил – Аллу Абрамовну. В кассу отделения процент она сдавала исправно, права не качала. В общем, сидела и не пыхтела. Точнее – досиживала. А что ещё требуется от ординатора пенсионного возраста? Да больше, в общем-то, и ничего. К тому же она была добра и не скандальна. Просто-напросто ворчлива. А то, что невестку ненавидела, так то бог ей судья, а не мы. Беременные были от неё в восторге, потому что около каждой она сидела, бывало, по получасу, выслушивая, к примеру, о тяготах семейной жизни и о том, какая же всё-таки сука эта подлая свекровь! Алла Абрамовна сокрушалась, поддакивая, а то, что частенько забывала выслушать сердцебиение внутриутробного плода, так не в этом главное предназначение врача! Есть, в конце концов, акушерка, заведующий или старший ординатор Сонька Заруцкая, хорошая девочка-умница, никогда зазря не подставит, по двадцать раз за день ещё всех обойдёт!

Григорий Эдуардович Пригожий – скромный добрый незаметный доктор ранне-средних лет. Добросовестный, исполнительный, звёзд с неба не хватающий. Потому что не хватает их, звёзд, на всех. Не сплетник, не зануда. Хороший безынициативный врач средней руки. Жена, ребёнок-лоботряс. Доделывал всё, что не доделала Алла Абрамовна. Оперативными техниками не слишком высокопилотной сложности вполне владеющий. Если «ничейная» во время его редких дежурств поступала, мог и прооперировать, не вопрос. Если у ответственного не было возражений. А у ответственного, как правило, возражений не было, если были свои блатные. Если не было – извини, Гриша, в этом лесу мои шишки.

Врачебный состав второго этажа:

Светлана Степановна Шевченко — о характере уже немало сказано, так что читателю ясно, что была ординатор Шевченко честолюбива. И даже корыстолюбива. Врачом – для молодого – была неплохим. Везде совала свой нос, в хорошем смысле. Много читала, подглядывала за тактиками, стратегиями и методиками старших товарищей. Так что автор будет справедлив – она неплохо справлялась. Держала второй этаж – впрочем, куда менее проблемный, чем первый, в железном кулаке, и её каркающий голос весь день разносился тут и там. К пациенткам была беспощадна – могла и наорать, и по-доброму пожурить (в зависимости от того, оспасибят чем-нибудь – лучше деньгами – лечащего врача при выписке или нет, – а нюх у неё на это был врождённый, уж не знаю, какому такому органу благодаря).

Алла Владимировна Степанова – красивая девушка в поисках любви. Врач – по знаниям медицинской науки примерно такой же, как Черепаха Тортилла по отношению к осциллографу. Даже написанию историй болезни обучалась крайне замедленными темпами. Хотя во всём остальном не проявляла столь торжествующего слабоумия. Находилась под железной пятой Светланы Степановны, что последнюю, надо сказать, более чем устраивало. Пока Алла Владимировна извилиной шевелит, какими буквами и с какой стороны куда записать: «Общее состояние удовлетворительное, жалоб во время обхода не предъявляет...», Светлана Степановна уже полтинники со стольниками посшибает со всего этажа на «электрика, сантехника и стиральный порошок», в карман положит – и довольна.

Старшим ординатором, напомню, по двум этажам гоняла Софья Константиновна. И заведовал всем этим ныне покинувший своё отделение Пётр Валентинович.

Многочисленные Серёжки, Оксаны, Ленки и Петьки, которые на самом деле Сергеи Владимировичи, Оксаны Георгиевны, Елены Николаевны и Петры Фёдоровичи – дежуранты обсервационного отделения, тоже трудились на сих нивах и были плюс-минус умные, плюс-минус хорошие, плюс-минус добрые, а оперативная техника самая лучшая была у Оксаны Георгиевны, потому что учил её, как и Соню, всё тот же подлючий Романец.

Так же как и в любое отделение любого лечебного учреждения любого города, сюда укладывали своих женщин, принимали роды и оперировали – начмед, главный врач, профессора и редкие доценты. Ассистентов, аспирантов и «прочую шушеру» здесь терпеть не могли куда больше, чем тех же врачей-интернов. В каждой специальности своя кастовость, и чёрт ногу сломит её разбирать даже изнутри, куда уж там объяснять стороннему наблюдателю.

Акушерки родзала, акушерки этажей, санитарки и буфетчицы подчинялись старшей акушерке отделения, но заведующего (равно как и исполняющего обязанности) обязаны были слушаться, само собой.

Шла-шла Соня, ещё не до конца понимая, чем ей грозит её новое временное назначение и как с этим быть, принимать или самоотвод? Романец вопил, что дело решённое, а её номер восемь. Да и что Глеб скажет на этот предмет? Может, зря она переживает, а? И новая метла приметётся гораздо раньше, чем его (её?) ожидают. Что тут такого может случиться? Всё Петром Валентиновичем отлажено, хотя если вспомнить, чем он иногда занимался... Ох, лучше не вспоминать! Бумажная работа ей отлично знакома. Лечебная – почаще Романца на обходы звать, и где малейшие сомнения, тоже милости просим на консультацию. Вместе с главным врачом. И профессором. Да-да, пусть скопом ходят и везде подписи ставят, чтобы если что – все вместе на цугундер баланду хлебать... Ага, сейчас, разбежался Романец. Вернее, ты, Сонюшка, будешь за Романцом весь день бегать, пока какая-нибудь баба, поступившая с отслойкой и выраженным кровотечением, копыта будет склеи... Нет! Не думай! Ни о чём не думай! Романец всегда будет на месте. Прибегать будет по первому зову. Никакого зова не понадобится, помимо стандартно-отработанных алгоритмов обхода с начмедом! Ага... Раз в две недели. А вот прямо сейчас тебе – отслойку, отслойку! А Романец уехал в горздрав. Или в министерство. Главный врач вечно где-то катается. Начмеда нет. У заведующего отделением патологии острое расстройство желудка, у заведующего родильно-операционным блоком и физиологией – глисты и панкреатит. Ответственный дежурный врач де-юре с шестнадцати ноль-ноль – и ешьте, Софья Константиновна, свою отслойку самостоятельно. А не справитесь или, там, решение неверное примете – мы с вас спросим по всей строгости Уголовно-процессуального кодекса! За несоответствие занимаемой должности, за преступную халатность и – более того! – злой умысел и сговор... Что ты несёшь, какой сговор? Что сказать Глебу, который и так недоволен тем, что мы мало времени проводим вместе?

– Софья Константиновна! – ей навстречу неслась взбудораженная старшая акушерка того самого отделения, которое завтра временно возглавит она, Соня. Вот не было печали!

– Люба, что ты вопишь, как на пожаре?! Напугала... Что случилось?

– Не на пожаре, Софья Константиновна, а на потопе. Причём, извини, Соня, на говнопотопе.

– Ну так сантехника вызывай, если говно... Тьфу ты!.. Если трубы прорвало.

– Ну так вызвала! Только у нас не трубы прорвало. У нас унитаз, простите, доктор, сорвало на хрен!

– Как это?..

– Каком кверху! Присела на него Терищева из пятой палаты, да не присела, а с ногами влезла, горный орёл, блин! А унитаз этот – уже почётный пенсионер, ровесник потерянной мною девственности!

– Терищева? В ней же сто тридцать кило! Вот идиотка... Сама-то она цела?

– Цела, цела. Что ей сделается? Она на слона сядет, раздавит и не заметит. Шлёпнулась и орёт. Санитарка прибежала, а унитаз – напополам!

– Терищеву в смотровую.

– А с унитазом-то что, Софья Константиновна?

– Любовь Петровна, а я-то здесь при чём, к унитазу?

– Ты, Сонь, – старшая акушерка отделения сочувственно прищурилась и снизила уровень децибелов с рабочего на человеческий, – теперь везде при чём. Я пошла к Романцу, спросила, чего и как и что теперь делать, учитывая, что Пётр Валентинович нас покинул, а нового заведующего несколько дней как нет, и мы вроде как обезглавлены. А он мне и говорит: «Любовь Петровна, распоряжением главного врача Софья Константиновна Заруцкая назначена исполняющей обязанности. Официально об этом будет объявлено завтра, но со всеми вашими говнами теперь к ней! Уже сегодня...» Вот, я к тебе. – Она вздохнула.

– Вот же ж!.. Угу, и посмотрим, как она справится! Козёл! – Соня обычно не позволяла себе подобных высказываний, но с Любой с самого начала у неё были хорошие отношения. Любовь Петровна относилась к тем редким людям, на чьи руки, плечи, сердце и душу всегда можно положиться. А что характер вредный, так у хороших людей частенько характеры не сахар. Потому что, ну, что такое сахар? Легко растворимые кристаллы. А хороший человек характером крепок, его растворить трудно.

– Козёл-то он козёл. Но что с унитазом будем делать?

– А что в такой ситуации бы сделал Пётр Валентинович?

– Петя тут же бы поставил новый унитаз.

– А где бы он его взял?

Страницы: «« « 12345678 » »»