Девять месяцев, или «Комедия женских положений» Соломатина Татьяна

– А я знаю?! – Любовь Петровна пожала плечами. – Петя всегда где-то брал всё что угодно, без лишнего шуму и пыли. Вот. Хорошо нам с ним было... В общем, унитаз нужен, и срочно. Сантехник пока всё перекрыл. Туалет отмыли и закрыли. Вместе, как понимаешь, с душевой. Потому что он всю воду перекрыл. Перекрыл и ушёл. Сказал, что без унитаза ему делать там нечего.

– А бабы?

– Да не волнуйся, открыли им туалет для сотрудников.

– Там же душевой нет, да и место, прости, одно...

– Так я и говорю, надо срочно что-то решать.

– Так!.. Надо! – Соня исполнилась решимости что-то решать. Срочно! – К Романцу я не пойду.

– Иди, не иди, он уже уехал. А проблема осталась. Да и чем он тебе поможет? Криком?

– Ладно. Люба, сейчас подумаю. Иди.

Соня спустилась подумать в подвал. Ничего особенно не надумав, она набрала мобильный мужа:

– Глеб, я с сегодняшнего дня заведующая отделением. Ну, то есть исполняющая обязанности заведующей. И поэтому мне срочно нужен унитаз!.. Спасибо! Но особенно не с чем!.. Нет, не от радости и не от ужаса! Всё твои шуточки!.. Мне нужен обыкновенный унитаз. Новый. Белый. Из магазина сантехники. У меня тут чепэ!

Через два часа два спорых молчаливых таджика (у каждого архитектора, сопровождающего строительство, всегда в запасе найдётся пара-тройка спорых молчаливых таджиков), наряженные в белые халаты и одноразовые бахилы, установили в туалете обсервационного отделения родильного дома унитаз. Делали они это очень быстро, очень грамотно и очень хмуро. Шныряющие беременные и шаркающие послеродовые девицы поначалу все как одна скопились около туалета и на все лады завели песнь, мол, ай-яй-яй! Тут женщины в разнообразных положениях, так только таджиков не хватало! Извращенцы! Таджики, невзирая на смуглую кожу, пунцовели от стыда и уже не знали, куда глаза воткнуть, хотя и так смотрели только в унитаз и прочие места ремонтных работ. Любовь Петровна поставила санитарку на пост – гонять не в меру любопытных дамочек, исходящих на мораль и нравственность, тряся вторичными половыми причиндалами в непосредственной близости от туалета, вместо того чтобы отдыхать по палатам.

– То не мужик! То таджик! Или ты что, Иванова-Петрова-Сидорова, так оголодала, что готова что угодно, лишь бы с мудями, на тряпки порвать?!

Незамысловатые словесные конструкции, а также прямые и конкретные посылы санитарки действовали на госпитализированную публику куда доходчивее, чем интеллигентные просьбы Аллы Абрамовны и тихое нежное шипение Григория Эдуардовича. Софья Константиновна сидела в ординаторской, запустив пальцы в волосы. Любовь Петровна сделала ей кофе. Зашедшая на первый этаж по какому-то срочному и важному (взять статистический талон с подоконника ординаторской) – а как же! – Светлана Степановна как бы в пространство прокомментировала:

– Ну да! Вот ей уже старшие акушерки кофе приносят.

Соня даже головы не повернула. Толку?

В общем, ремонтные работы были оперативно успешно завершены.

– Ладно, об остальном будем думать завтра! – бодрым голосом, как будто неся спасительную жизнерадостную ложь смертельно больному, сказала Соне Любовь Петровна.

– О чём остальном?

– Завтра, завтра! Топай домой давай. Да и мне уже давно пора.

Потопала Софья Константиновна домой. Спустилась в подвал, переоделась в пустынной раздевалке – и потопала. Долго с Глебом за ужином болтали о том, о сём. В основном о случившемся назначении и об унитазах. Болтали не просто так, а выпивали. И чем больше выпивали, тем больше их пробивало на хи-хи!

– Светочка, похоже, стала ещё больше меня ненавидеть! Такая вот дружба.

– Дружба – и это злобное носастое создание?!

– Глеб!

– Ладно-ладно, ты права. Это бестактно по отношению к этому злобному носастому...

– Глеб!!!

– Но я, правда, как первый раз увидел это... создание, так в жилах кровь и похолодела от откровения – какие же всё-таки бабы дуры. И чем добрее – тем дурее! Я не о ней в данном случае. А о тебе, любимая. Это же надо было себе на голову добровольно посадить это чудовище из отряда «любителей икры» и самозабвенно волочь на себе.

– Я тоже, например, икру люблю.

– И я люблю. Но мы с тобой отношения к этому отряду не имеем. «Любители икры» – это такие мерзкие твари... Как-то в стройотряде раздобыл наш руководитель банку икры в обмен на что-то там. Второй месяц в тайге на тушёнке с макаронами сидели, и как-то очень скучновато было с таким рационом. Руководитель банку не приныкал, хотя мог. Отдал её дежурному по кухне и сказал намазать тонко, чтобы бутербродов всем хватило. В общем, садимся за стол – ба! – икра. Все так чинно, аккуратно настраиваются на деликатес, понимая, что тут примерно по одному бутербродику на рыло. А одна девица хап – первый – слопала, цап – второй – не пережёвывая заглотила, третий в ручонку сцапала – половину враз откусила. Все аж онемели от неожиданности, удивления и возмущения. Первым отмер руководитель и говорит ей: «Что же вы, милочка, так торопитесь и с коллективом не считаетесь? Вроде как матанализ на отлично сдали, а простой арифметики не разумеете?» Она ему и отвечает: «Ой, извините, ничего такого. Я просто икру люблю!»

– Не поколотили девицу-то?

– Нет, мы же студенты, интеллигентные люди. К тому же кто бы говорил?! Ты свою Светочку колотила?

– Знаешь, она ко мне даже стирать ходила. Представляешь? У неё машинка была, но запакованная. Она всё ремонт хотела сделать и потом уже как положено – установить, подключить. Потому и ко мне стирать все свои шмотки – от белья до Сашенькиных трусов – таскала. В любое удобное ей время.

– Ну, правильно! Ты же ремонта не ждала? Не ждала. Купила машинку и запустила, дурочка. И за энергопотребление не платить твоей подружке, опять же. Говорю же – любительница икры. Я бы на твоём месте совсем с ней завязал.

– На моём месте... Ага. На моём новом месте мне волей-неволей придётся с ней завязать, как ты выражаешься. Наконец-то! Причём она сама первая это и сделает. Но ты знаешь, при том при всём, мне её даже жалко. Вечно злая, вечно недовольная, вечно все ей должны. Серёга вот от неё ушёл...

– Это он ещё долго терпел.

– Да он бы всю жизнь терпел, если бы она ему не изменила с его же собственным начальником... И всё равно какая-то она несчастная.

– После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют! – вдруг произнёс Глеб нарочито декламационным тоном.

– Ты чего? – хрюкнула захмелевшая Соня. – И скажешь тоже – «самые высокие». Морока одна. И ладно бы с перспективой, а то так... Временная затычка.

– Это не я. Это Монтень! – супруг поднял вверх указательный палец правой руки.

Соня посмотрела на потолок.

– Там ничего нет!.. Глебушка! Я не спра-а-а-влюсь!

– Ты? Справишься! Дорогая моя, ты сегодня обедала?

– Нет. У меня совершенно нет аппетита. Сознание и даже подсознание постоянно подбрасывают моему воображению картины каких-то немыслимых катастроф, связанных с делом родовспоможения и административными обязанностями. В финале меня обязательно упекают в каталажку.

– У тебя слишком буйная фантазия! Всё будет отменно, не волнуйся. Новый и полезный для тебя опыт. Ты же любишь учиться! Единственное, что меня расстраивает, да и то не слишком, – это тот факт, что, видимо, в ближайшие три месяца ты ещё больше не захочешь детей, чем обычно... Сделать тебе бутерброд?

– С икрой? – рассмеялась Соня.

– Можно и с икрой. Смотри, у нас завалялась слегка подсушенная в давно открытой банке. Ты почему не ешь?! Я для кого покупаю?!

– А ты? Что я, одна буду давиться икрой?

– Солнышко, чтобы там с любым из нас ни происходило во внешних мирах, меня очень радует одно обстоятельство...

– То, что мы любим друг друга и пахнем друг другом?

– И это, конечно же, тоже. Но сейчас я говорил о другой радости, о радости всегда засыхающей икры, о радости подвяленного кусочка сыра и съёжившемся хвосте брауншвейгской.

– Ну, это же глупо, когда всего вдоволь!

– Зато очень и очень аристократично! И пусть цвет нашей крови беспокоит жалких «любителей икры»!

– Да какие из нас аристократы? Так – сбоку припёка к комиссарскому гену-крокодилу...

– А мы аристократы духа!

– Глеб, это гордыня! Грех...

– Грех – это незнание собственной природы и потакание чужой. Что, впрочем, не освобождает от ответственности ни за первую, ни за вторую... А, кстати, к слову о крокодилах, давно тебя хотел спросить – ты же начитанная, в отличие от меня, – тот крокодил, «что солнышко проглотил», – это Чуковский про большевиков писал, как думаешь?

– Ну, знаешь! При таком раскладе получается, что «Тараканище» – это...

– Вот оно как! Ну, за Корнея, что ли, нашего Ивановича!

В общем, слово за слово, ему, как всегда, удалось заболтать словоохотливую Соню и отвлечь её от тяжких мыслей о завтрашнем дне и всевозможных осложнениях её нового статуса. Уговорив по стаканчику виски, счастливые супруги завалились в постель, но уснули совсем не сразу.

На утреннюю пятиминутку Софья Константиновна шла, как на Голгофу. Она уже успела осведомиться о степени работоспособности нового унитаза, пробежать по палатам и нервно перебрать истории родов. Вроде всё было в порядке.

Пятиминутка, или, выражаясь канцелярским языком, утренняя врачебная конференция, проходила на верхнем, пятом этаже родильного дома. Не во всех родовспомогательных учреждениях это так. В иных роддомах даже пятых этажей нет. И даже четвёртых. Встречались автору на жизненном пути подобные лечебные учреждения ростом всего в два-три этажика, а в одном из самых блатных и дорогостоящих утренние врачебные конференции проводились в подвальных помещениях – в связи с острейшим дефицитом используемой на благо пациенток площади. Но в данном конкретном учреждении, где трудилась акушер-гинеколог Заруцкая, подобные сборища проходили в конференц-зале именно на пятом этаже. Это было достаточно большое, просторное помещение с пятью окнами на восток, потому по утрам там было всегда светло и ярко. На противоположной стене окон не было вовсе – сплошная, крашенная пополам бело-голубым стена. И в ней дверь. Вот в эту-то дверь по утрам и стекались сюда к девяти ноль-ноль ответственные дежурные врачи, врачи первые и вторые, ординаторы, старшие ординаторы, заведующие отделениями, интерны, а также – по понедельникам и пятницам – средний медицинский персонал.

Почти у всех старожилов, завоотделениями и простых врачей с репутацией были свои законные места. Напротив рядов стульев стояли самые обыкновенные письменные столы, составленные торец в торец, и чуть слева – кафедра. То есть такой вид мебели, куда удобно положить бумаженции, предназначенные для прочтения или подглядывания. В этом же конференц-зале студентам четвёртого, пятого и шестого курсов того самого медицинского института, законченного Соней, и Светочкой, и многими-многими другими сотрудниками данного лечебно-профилактического учреждения, читали лекции доценты и профессора. Здесь же проходили занятия с курсантами, повышающими свою квалификацию – то есть получающими право на последующую аттестацию на более высокую категорию или подтверждение уже имеющейся высшей. Клинические разборы, патологоанатомические конференции, выступления коммивояжеров от фармацевтических фирм тоже проходили именно здесь. Равно как и празднования Нового года, Восьмого марта, дней рождения главного врача, начмеда, заведующих отделениями. И даже одна панихида. Иногда здесь мерили (и покупали) пижамы и халаты, приносимые разнообразными торговцами. Вот такое это было многофункциональное помещение.

Место Петра Валентиновича было пусто. Все были в курсе произошедшего эпизода преждевременного самовольного ухода на пенсию, но шлёпнуться на святое место ни у кого не хватало наглости. В один из дней какой-то зелёный юнец из интернов другой базы присел было и осуществил попытку вальяжно развалиться, но получил подзатыльник от заведующего отделением патологии беременности и вмиг растворился в задних рядах, испокон веку отведённых для молодняка.

За сдвоенными столами восседал, чаще всего в гордом одиночестве, Павел Петрович Романец. И тогда он всегда занимал срединную позицию, обняв сближенные ножки столов своими извилистыми нижними конечностями. В те редкие дни, когда на пятиминутке присутствовал главный врач, начмед занимал левый стол. В те раритетные утра, когда пятиминутку соблаговолял почтить своим посещением не в меру нервный профессор, Палпетрович всегда садился в первый ряд, хотя третий стул всегда имелся в наличии. Дело в том, что Романец терпеть не мог дутого и напыщенного профессора, ни черта не понимающего ни в акушерстве, ни в хитросплетениях нейронных связей живого организма под названием «коллектив». И садясь в первый ряд, демонстрировал таким образом своё презрение к профессору. Презрение, более известное в простонародье как «я с вами на одном поле срать не сяду!». Презрение к нему – и единение с пресловутым коллективом. И при всём при том, что автору Павел Петрович Романец не очень симпатичен, он, автор, не может не отдать должное его, Романца, гражданской смелости. Главный врач перед профессором лебезил и поведение начмеда не одобрял как в немой, так и в устной форме, но куда деваться-то, если на мостике чаще всего торчит не сам капитан, а первый помощник? А что до коллектива, так неприятный автору начмед сам изгалялся, как мог, над пресловутыми нейронными и прочими психическими и психологическими связями оного, но позволять это другим?! Если и не мог запретить, то претило это ему невыносимо. До самой что ни на есть осязаемой физической боли. То же наверняка чувствует опытный кинолог, когда его собственному псу смеет подавать команды кто-то посторонний.

В утро описываемых событий Романец страстно обвивал своими ногами тонкие спаренные ножки столов, стул Петра Валентиновича был пуст, Софья Константиновна сидела на своём обычном, занятом к концу первого года интернатуры месте – четвёртый ряд, с краю, у окна.

Пятиминутка покатилась по привычному сценарию. За кафедру встал первый дежурный врач и доложил о родах, принятых по отделению физиологии за сутки. Фамилия-имя-отчество, диагноз, откуда поступила, во сколько, каким образом и кого родила. Рост, вес, оценка по шкале Апгар, кровопотеря, куда переведена и в каком состоянии. Ответственные беременные и послеродовые. Фамилия-имя-отчество, диагноз, палата, когда и что. Белок мочи, АСТ, АЛТ, фибриноген, протромбин, тромбин и прочая биохимия. За время дежурства особых происшествий не происходило. Истории свежеродивших и ответственных переданы Романцу на просмотр и визирование.

Первого дежурного сменил второй и оттарабанил то же самое по своей вотчине. Ещё одна пачечка историй легла на стол перед Романцом.

Неонатологи физиологии и обсервации.

Дежурный врач отделения гинекологии.

У ответственного дежурного есть комментарии? Ах, комментариев нет?! Интеррресно! А не в нашем ли родильном доме вчера одной из пациенток с алиментарным ожирением и гестозом был напрочь снесен гальюн в обсервационном отделении? Что? В дневное время? Так у вас суточное дежурство! Суточное! И обо всём, что произошло за сутки, вы обязаны отчитаться на утренней врачебной конференции, дабы коллеги были в курсе всего, что происходит на территории нашего с вами – да-да! – нашего лечебного учреждения! Или вы полагаете, что я в таком склерозе, что не помню, что именно я вчера в отделении гинекологии произвёл плановую экстирпацию матки с придатками?! Или я в таком маразме, что забыл об операции кесарева сечения, выполненной мною в физиологическом оперблоке, из-за асфиксии плода?! Нет, мы все и всё должны знать о том, что творим, и о том, что творится! Или вам только деньги интересно по карманам ныкать и чужие подсчитывать?! А от говна вы, уважаемый ответственный дежурный, значится, нос воротите?! Что вы мямлите? Садитесь!

И да, кстати, ещё одно важное объявление.

– В связи с уходом многоуважаемого Петра Валентиновича на заслуженный отдых исполняющей обязанности заведующего отделением обсервации назначена Софья Константиновна Заруцкая! – хмуро и сурово отчеканил в пространство начмед. В зале установилась полная тишина. А такая тишина, надо сказать, состояние для утренних врачебных конференций крайне редкое.

– Что, моложе Соньки никого не нашлось? – вякнул из заднего ряда заведующий женской консультацией, мужчина возраста глубоко постпенсионного. – Надо было сразу из детского сада брать начальником кого-нибудь.

– И поквалифицированнее не обнаружилось кадров, да? – пробурчал себе под нос недавно получивший за неозвученный унитаз ответственный дежурный, давно и прочно считавший себя достойным какого-нибудь наконец-то заведования. Слава богу, и стаж, и квалификация позволяли. И были они, и в самом деле, куда больше и выше, чем у Софьи Константиновны.

И тут Романец Соню удивил.

– Спрашивать: «Кто должен быть боссом?» – всё равно что спрашивать: «Кто должен быть тенором в этом квартете?» Конечно, тот, кто может петь тенором. Генри Форд. Все по рабочим местам. Софья Константиновна, идёмте ко мне в кабинет. Это как минимум оградит вас от преждевременного линчевания нашим дружным коллективом. Они пока остынут, переварят и, простите, прогадятся, а мы с вами обсудим вчерашнее чрезвычайное происшествие.

– Читайте в газетах, чрезвычайное происшествие! «Обезумевшая от ожирения беременная с особой жестокостью замочила унитаз в сортире!» – дурашливо выкрикнул кто-то из интернов.

Зал, состоящий сплошь из людей, от которых частенько зависит ваша жизнь, жизнь ваших жён, сестёр, дочерей, любовниц, а также прочих родных и близких, ответил на эту сомнительного качества шутку взрывом истерического хохота. Они люди – и ничто человеческое... Прощайте им, как автор прощает издателю, редактору, корректору, художнику, дизайнеру, полиграфкомбинату, маркетингу, пиару и бухгалтерии.

Софья Константиновна встала и пошла. Вокруг неё как-то сразу образовались пустоты. Никто не звал её курить, пить кофе и сплетничать в тот недолгий временной коридор, что существует иногда, вне форс-мажоров, между утренней врачебной конференцией и предстоящим рабочим днём. Ни один анестезиолог не обнял её по-дружески за плечи, ни один неонатолог не подбежал с жалобой на неадекватное ведение родов в отделении обсервации, как это бывало всегда, пока она была всего лишь старшим ординатором. И только Григорий Эдуардович Пригожий тихо и нежно прошептал:

– Поздравляю вас, Софья Константиновна.

– Было бы с чем! – буркнула Соня. – А впрочем, спасибо, Гриша.

Пока Павел Петрович и Софья Константиновна спускаются с пятого этажа на первый, в кабинет начмеда, самое время рассказать наконец читателю, что же это за зверь такой – «обсервационное отделение». Тем более что аудитория у автора (во всяком случае, целевая – читай – просчитанная издательством) преимущественно женская. Кто-то там – в родильных домах – уже был, кто-то ещё не дорос, но все боятся. Особенно госпитализации в эту ужасную-ужасную обсервацию! Там же бомжи, отребье и бледные спирохеты от стен отскакивают!

А вот и ничего подобного! Во всяком случае, на предмет всяческой инфекции и её преувеличенной «летучести». Потому что согласно нормативным актам санитарный режим здесь более строг, нежели в физиологии или в «чистой» патологии беременных: уборку палат в обсервации проводят трижды в сутки. Один раз с моющими средствами и два раза – с дезинфицирующими растворами и последующим бактерицидным облучением. Один раз в семь дней проводят полную дезинфекцию палат.

Расскажу всё по порядку!

Обсервационное – или, как его ещё иногда называют, «второе акушерское» – отделение представляет собой роддом в роддоме. То есть имеет полный набор всех необходимых помещений (как то: приёмно-пропускной блок; палаты патологии беременности; родовой блок с предродовыми палатами, палатой интенсивной терапии, родовыми залами, операционным блоком, кабинетами и комнатами для медперсонала, санузлами; послеродовые палаты и своё отделение новорождённых) и, разумеется, оборудование и персонал. Во второе акушерское отделение госпитализируют всех тех беременных, рожениц и родильниц, которые могут быть источником инфекции для окружающих. Показаниями для госпитализации в обсервацию могут являться: лихорадка неясной этиологии (температура чёрт знает из-за чего); ОРВИ и ОРЗ (острая респираторная вирусная инфекция и острое респираторное заболевание, попросту говоря: сопли); безводный промежуток свыше двенадцати часов («воды излились всего лишь вчера!»); роды вне родильного дома (рожали на дому, а потом стало всё плохо, вот и прискакали); и, простите, из песни слов не выкинешь, – мертворождение и замершая беременность. Заболевших уже во время пребывания в акушерском стационаре беременных из отделения патологии переводят в обсервацию. Родильниц из физиологического послеродового отделения при осложнённом течении послеродового периода (эндометрит, нагноение швов промежности или послеоперационных) – переводят в обсервацию. В обсервацию госпитализируют необследованных – то есть таких безответственных и самонадеянных беременных и рожениц, что ни разу не удосужились сходить в женскую консультацию, – как бы они ни уверяли докторов приёмного покоя в том, что здоровы. Может быть, и здоровы. А быть может, вирусы, например, гепатита, о наличии которых носительница и не подозревает, имеют тоже вполне себе цветущий вид. Не говоря уже о банальном стафилококке или синегнойной палочке. Ещё в обсервационном отделении находятся дети, родившиеся в этом отделении; дети, чьи матери переведены из первого акушерского отделения; дети, переведённые из физиологического родильно-операционного блока с врождённым везикулопустулёзом (младенцы в пузырьках и гнойничках), уродствами, отказные дети и дети, родившиеся вне родильного дома.

Вот такое это развесёлое и многофункциональное отделение – обсервация. Родильный дом в миниатюре. Некоторым образом, коммуналка. И медперсонал, проживающий на других этажах, при входе-выходе обязан менять халат и обувь (или хотя бы бахилы). А уж женщинам вольные перемещения туда-сюда, подружку навестить, и вовсе запрещены. В целях безопасности самих женщин и, разумеется, новорождённых. А вовсе не из-за вредности санитарок, акушерок и врачей.

И молодой... всё ещё молодой... да-да! – вечно юный врач Заруцкая вдруг ни с того ни с сего должна была своими женскими ручками вцепиться в штурвал этого ковчега и попытаться, хрен бы с ним – править, на ногах бы устоять и с уже имеющегося курса не сбиться. От ужаса в голове крутилась всего одна, невесть откуда и почему именно сейчас – неведомо, неуместная фраза: «Эй, князь, – говорит ни с того ни с сего, – ведь примешь ты смерть от коня своего!»[4]

Соня хихикнула, заходя в кабинет начмеда вслед за Павлом Петровичем.

– Вы зря смеётесь, Софья Константиновна! – побагровел Романец. – Ничего смешного я не вижу! И не принимайте, пожалуйста, на свой счёт то, что я сказал на пятиминутке. Этого дурацкого Генри Форда мне главный врач вчера по телефону продиктовал. Лично я считаю, что рано вам петь в этом квартете хоть тенором, хоть баритоном. Ваше место – хор! Но высокому начальству виднее, хотя бороться с вашими ляпами мне! Присаживайтесь!

Начмед поднял трубку местного телефона, потыкал в клавиши и буркнул в дырочки:

– Любовь Петровна, зайдите ко мне! Да, сейчас! Сейчас же!

Сел в кресло и забарабанил пальцами по столу.

Все те три-четыре, а может, и пять минут, пока старшая акушерка обсервационного отделения срочно проходила двадцать метров коридоров, отделяющих её от кабинета заместителя главного врача по лечебной работе, Романец колошматил по столешнице, а Соня мысленно напевала про коня. И выражения лиц у них при этом были тупые – тупее не бывает. Вот такими идиотами бывают те граждане, от которых, гражданочки, порой зависят не только ваши жизнь и здоровье, а также жизнь и здоровье ваших детей! Да, чуть не забыла, – а ещё они чистят зубы. И если чем и страдают, то вовсе не «синдромом бога», а кариесом.

– Что?! Что, я вас, Любовь Петровна, и вас, Софья Константиновна, спрашиваю?! Что мы будем делать с унитазом?!

Пока Соня мучительно обдумывала, что такое можно делать с унитазом, как только не применять по прямому его, унитазному назначению, и собиралась было голосом вечного троечника, неожиданно выучившего урок, гордо ляпнуть: «Мыть!», Люба подобострастно затараторила, преданно глядя в глаза начмеда:

– Палпетрович, я уже всё продумала, только не переживайте! Значит, муж Софьи Константиновны оформляет акт дарения этого унитаза...

– Это запрещено нормативными инструкциями министерства и горздрава! Родильный дом не имеет права получать подарки как от юридических, так и от физических лиц! – перебил её Романец.

– ...дарения этого унитаза фонду «Искусственная почка», – Любовь Петровна, понимающе потрусив головой, продолжила скороговорку. – Фонд «Искусственная почка» ставит его к себе на баланс и при первой же попавшейся попавшей к нам беременной с махровым пиелонефритом, а ещё лучше – хронической почечной недостаточностью отписывает унитаз нам в качестве гуманитарной помощи и разумного целевого распределения средств фонда «Искусственная почка»!

– Ну, Любовь Петровна, ну, голова! Учитесь, Софья Константиновна, соображать!

Соня смотрела то на старшую, то на начмеда и, говоря честь по чести, совсем ничего не соображала.

– Я не понимаю, почему вокруг простого унитаза, уже установленного и рабочего, возникают такие сложные ментальные построения? У нас что, более важных дел нет? Сейчас должен быть обход, и я, Павел Петрович, попросила бы вас посмотреть девочку из третьей палаты, мы уже несколько дней не можем выработать тактику, а вы тут про дурацкий унитаз почему-то говорите в кабинете начмеда, – усталым человеческим голосом проговорила она в своих собеседников.

Те посмотрели на неё так, как будто Софья Константиновна Заруцкая, великовозрастная тридцатилетняя тётка, спросила у них про «почему трава зелёная?».

– Почему-почему! Потому! Потому что КРУ! – рявкнула наконец старшая.

– Да какое дело контрольно-ревизионному управлению до унитаза? Это же не ампула опиатов и не ящик миорелаксантов, в конце концов!

– Софья Константиновна, – неожиданно сочувственно и даже негромко обратился к Соне Романец. – Контрольно-ревизионному управлению есть дело до каждой, простите, мандавошки и ссаной тряпки. А вы говорите «какой-то унитаз»... Да я за этот унитаз могу с должности слететь, а Любовь Петровна, как лицо материально ответственное за вверенное ей отделение, так и вообще присесть на пару лет.

– Господи, какой бред! – судорожно вздохнула Соня. – Свифт, Замятин, Оруэлл и Алешковский до кучи – просто мальчики!

– Добро пожаловать в вывернутое через задницу бытие! – отчего-то радостно завопил начмед. – Все антиутопии – лишь жалкое отображение реальности, потому что ни одному мастеру ни кисти, ни пера не удастся настоящий объём, настоящая цвето– и чувствопередача мириада нюансов, чтобы эту реальность, данную нам в анальных ощущениях, отобразить! – казалось, Романец даже горд тем, что вокруг такая жопа. Вернее, тем, что он в такой жопе приноровился выживать и чувствует себя как рыба в воде.

– Ничего, Соня, ты научишься, – Любовь Петровна ласково погладила её по голове.

– Вы знаете, Павел Петрович, – внезапно сказала Софья, – а вы, оказывается, умеете очень красиво говорить. Я и не знала, что вы такой оратор. Десять лет рядом с вами провела, а и не подозревала, что вы прям-таки Цицерон.

– Это у неё шок! – защитила свою новую подопечную заведующую старшая. – Не обращайте внимания! Вы же знаете, что Софья Константиновна у нас – человек очень сдержанный. Но чего на нерве не брякнешь сгоряча!

– Да нет, ну что вы, Любовь Петровна! Мне, напротив, очень приятно услышать от Софьи Константиновны впервые за десять лет комплимент. Пусть и с лёгким налётом иронии... Ладно, в общем, так, унитаз пусть, Софья Константиновна, дарит не ваш муж, а организация, где он работает. Увы, добрые дела наказуемы. И переместитесь из ординаторской первого этажа в кабинет заведующего. Но сильно не обживайтесь.

– Я и в ординаторской могу посидеть.

– Не можете! Погоны, кабинеты и всё такое прочее – это не для красоты, а для субординации. Никто не будет воспринимать вас как заведующую отделением, если вы будете торчать с подчинёнными в одной ординаторской. Идите, проводите обход. Через час я подойду, посмотрим вашу девочку из третьей палаты. И построже, Софья, построже. Иначе сожрут и переварят до последнего атома вас ваши друзья и коллеги. Если что, советуйтесь с Любовь Петровной и со мной, не стесняйтесь, корона не упадёт. Может быть, и прав главный. Может быть, и будет из вас толк. Хотя ещё раз повторю: не особо обольщайтесь на предмет моего к вам отношения! – Романец встал и подошёл к окну, давая понять, что разговор окончен и дамы могут покинуть помещение.

– Ну что вы, Павел Петрович! Я никогда не обольщалась на ваш предмет! – ехидно пропела Соня, перед тем как закрыть за собой дверь.

– Пошли покурим, Софья Константиновна. Я расскажу тебе, какие действия и бумаги требуются от твоего мужика в отношении так щедро приобретённого им для нас унитаза.

И заведующая... пардон, исполняющая обязанности заведующей обсервационным отделением вместе со старшей акушеркой указанного отделения пошли дружно нарушать санитарно-эпидемиологический режим прямо на крыльцо родильного дома.

– Мы вас уже целый час ждём! – нервно высказала старенькая Алла Абрамовна появившейся в дверях ординаторской Софье Константиновне.

– Она у нас теперь большое начальство, – съехидничала сидевшая тут же ординатор второго этажа Светлана Степановна. И, поведя по воздуху носом, добавила ещё более мерзким тоном: – Начальник курит, служба идёт!

Молоденькая Алла Владимировна ничего не сказала, потому что листала завалявшийся после какой-то из выписавшихся дам глянцевый журнал. А Григорий Эдуардович, неприязненно посмотрев на Светлану Степановну, тихо резюмировал:

– Софья Константиновна, если вы освободились, мы готовы идти на обход.

– Коллеги, прошу в первую палату! – ровным бесстрастным голосом произнесла Соня, про себя страстно желая долбануть чем-нибудь нетяжёлым Куцинихер по пенсионной хале; дать мощного поджопника Прекрасной Заднице Шевченко, да так, чтобы до вечера волны шли, и ткнуть её Носом в опунцию, ощерившуюся иглами на подоконнике; скормить пару страниц глянца дурочке Степановой и облобызать Пригожина за такт и природную незлобивость.

Была пятница.

Такой день, когда во вверенном нынче Софье Константиновне отделении проводился большой обход. Точно такой же проводился и по понедельникам. Вот такой вот модус был введен в незапамятные времена Петром Валентиновичем, и ничего менять исполняющая обязанности не собиралась. В иных отделениях большие обходы проводились раз в неделю, да и то формально, потому что ну какой же врач не знает своих пациенток и зачем по сто раз мусолить обмусоленное, если, например, в течение конкретной недели ничего не изменилось? Но Пётр считал, что повторение – мать учения, а лишний раз в давно известный угол заглянуть – меньше пыли будет. Большой обход означал, что все палаты – от первого этажа до последнего – более чем сорокакоечного отделения будут обойдены в полном составе: заведующий отделением, старший ординатор, ординаторы обоих этажей, дежурный врач, интерны, акушерки во главе со старшей; все истории родов будут фрагментарно зачитаны вслух, данные последних анализов доложены прямо у койки пациентки; ко всем подотчётным беременным животам будет приложен стетоскоп, и в этот момент вся толпа должна замолчать, дабы не мешать выслушивать лечащему доктору сердцебиение плода; проверены все послеродовые промежности и состояние швов как на оных – после родов через естественные родовые пути, а также и на передней брюшной стенке – после кесарева; все молочные железы будут пальпированы; и все назначения, планы-тактики будут произнесены и обсуждены. В общем, нормальный такой, как положено, обход заведующего отделением. Петра Валентиновича мало интересовало, на четверых ли палата или «одиночка» с санузлом для гламурной кисы – он ко всем женщинам, от бомжихи-наркоманки до жены богатого мужа или дочери состоятельного отца, относился ровно, внешне выдержанно, в меру нежно, в меру строго. И все они – от и до – Петра Валентиновича боготворили. Софья Константиновна целиком и полностью, со всей возможной ясностью своего достаточно светлого ума, осознавала, что сейчас «класс» попытается сожрать нового «классного руководителя» – и не важно, что «ученицы» плюс-минус другие, эманации в ноосфере, знаете ли, одни и те же. И это на фоне того, что вся «учительская» уже заточила ножи и вилки и предвкушает, чуя запах крови новоявленного «завуча», как вонзит свои зубы в его плоть.

Страшно?!

Вот и Софье Константиновне было страшно.

– Не бзди! Побольше высокомерия! – одними губами шепнула ей Любовь Петровна, и весь многочисленный отряд ввалился в первую палату первого этажа.

– Прошу вас, Алла Абрамовна! – пригласила Соня.

Старая и, в общем-то, безобидная Куцинихер открыла было папку с историями родов. Но вдруг, поддавшись какому-то бесовскому импульсу, фыркнула и, всунув документацию в руки стоявшему поблизости юнцу, слегка истерично выкрикнула:

– Пусть интерн докладывает!

Дотоле спокойненько возлежавшие беременные приподнялись на локотках. Светлана Степановна ухмыльнулась, молодая Алла (Владимировна) рассматривала красивые тапочки, стоящие у одной из коек, Григорий Эдуардович сдержанно нахмурился, интерны ничего не понимали, акушерки почувствовали себя, как зрители чемпионата мира по боксу, – азартно. Сечь пожилую женщину, пусть и саботажницу, на глазах у восторженной публики в Сонины планы не входило. Роняя другого, неизбежно падаешь сам.

– Прошу вас, Виталий Александрович! – спокойно сказала Соня.

Интерн Виталик, удивлённый тем, что, оказывается, он не совсем прозрачный, раз уж красавица и умница Заруцкая знает его отчество, достойно доложился. И прослушал. И пощупал. И всё остальное.

Достоинство, знаете ли, как дорогие качественные духи. Оно не шарахает удушливой волной по сусалам, как нервозность и скандальность. Достоинство обволакивает всех, находящихся в ауре достойного.

В общем, непросто дался Софье Константиновне её первый обход на правах исполняющей обязанности. А уж как выделывалась на втором этаже Светлана Степановна... Чем, впрочем, рассмешила всех, от докторов до беременных. Потому что тяжеловес, топорно и неповоротливо пытающийся повалить молниеносную тень, всегда смешон и вызывает жалость, а не аплодисменты и уважение.

В общем, леди Годива поняла бы Сонины чувства.

– Софья Константиновна, вы прирождённый руководитель, – шепнул ей Пригожин.

– Сонечка, извини меня, пожалуйста, за дурацкую выходку: жара, давление, возраст, – отпросив её на минутку в сторонку, быстро проговорила Куцинихер. – Это на меня эта... Да и я сама, старая дура. Прости, пожалуйста!

– Соня, теперь у тебя подписывать протоколы и статистические талоны? – уточнила на миг вернувшаяся в рабочее пространство молодая дурочка Степанова.

– Не у тебя, а у вас. И Соня, Алла Владимировна, на базаре семечками торгует! – прошипела на недалёкую, но, в сущности, безобидную девушку Любовь Петровна.

Интерны и акушерки всем своим видом давали понять, мол, они и давно знали, и вообще ни капли не сомневались! А то, что вам, Софья Константиновна, могло показаться, что мы, мол, такие же суки, как все, и только того и ждём, чтобы вы споткнулись, так то вам показалось, не верьте! «Ой, да ладно! – ответила бы им Соня, если бы этот невербальный диалог глаз, ужимок и повадок, выдающих отношение куда лучше слов, происходил вслух. – Все мы люди, и кто без греха любопытства и тайного замирания надпочечников при подглядывании за чужой битвой, тот первым брось камень в своё отражение в зеркале!»

– Сонька, пошли покурим! – как ни в чём не бывало подошла к бывшей соседке-подруге Светочка Шевченко.

Вы напряглись, ожидая разборок? Потому что маячившая неподалёку дневная этажная акушерка напряглась. Расслабьтесь, разборок не будет. Как вы уже поняли, Софья Константиновна не склонна к публичным красочным, но краткосрочным эффектам.

– Пойдём, Свет. Чуть позже, – улыбнувшись, сказала она без малейшей обиды или ещё чего-нибудь подобного в голосе (хотя желание выписать Светочкиному заду пенделя никуда не делось, ибо все мы рабы своих разнузданных инстинктов родом из первобытного, не замутнённого лицемерием, воспитанием и модными одеждами пещерного бытия). – Сейчас совместный осмотр заведующего с начмедом. Виталий Александрович! – чуть повысив голос, Соня обратилась в сторону ординаторской с вечно открытой в дневное время дверью.

– Да, Софья Константиновна? – с готовностью выскочил в коридор долговязый брюнет.

– Виталий Александрович, возьмите из папки Аллы Абрамовны историю Тарасовой из третьей палаты и отправляйтесь с ней под смотровую. Ира, – обратилась она к дежурной акушерке, – позвоните Павлу Петровичу, скажите, что мы готовы и ждём его. И приведите саму Тарасову, разумеется.

Светочка постояла-постояла и, фыркнув, ушла.

Интерн Виталик чувствовал себя, ни много ни мало, графом Орловым при Екатерине Великой и был готов расцеловать Аллу Абрамовну в засидевшийся на потёртом стуле тухис за её демарш во время обхода. Ведь именно благодаря этому он теперь фаворит императрицы и, возможно, буквально уже сегодня его допустят в операционную на правах первого ассистента! А там уже и до хирурга недалеко. Главное, Софье угождать, в глаза подобострастно смотреть и даже соблазнить, в конце концов! Чего такого? Баба она красивая. Да и не такая она старая, всего на шесть лет его старше, сейчас уже никто ничего не считает! Лёнька, однокурсник, тот вообще ассистента с кафедры гистологии сто лет назад – на втором курсе! – тягал. Так та вообще древняя была – тридцать восемь! А Лёньке тогда двадцать один всего был. Все ещё ржали, что он геронтофил. А Лёнька только посмеивался сперва, а потом и вовсе с кулаками на всех лез – влюбился. Все и заткнулись. Потом она его бросила, и Лёнька чуть не повесился. Вот тебе и старая!

Такие мысли витали в голове у интерна первого года обучения Виталия Александровича, пока правая рука кандидата медицинских наук, врача высшей квалификационной категории, да и вообще большого доки своего дела начмеда Романца изучала готовность родовых путей Тарасовой к, собственно, родам. Пока изучали, пока Софья Константиновна и Павел Петрович беседовали и решали, как быть, в смотровую просунула голову Любовь Петровна:

– Палпетрович, Софья Константиновна, заканчивайте! Нам ещё помыть всё надо, санэпидстанция через полчаса-час будет.

– Мы уже закончили! – недовольно, по привычке, ответил начмед. – Значит так, Софья Константиновна, Тарасову на завтра на утро готовьте!.. Тарасова! Вот только не надо кукситься, и нюниться, и сопли пускать на кресло! Вы же слышали, к нам идёт санэпидстанция! А это для тех, кто понимает, всегда как муж к жене, когда у той любовник в постели!.. Тарасова, давайте определимся, вы плачете или смеётесь?! Вот то-то! Смеяться всегда лучше, чем плакать! – Романец немного помолчал, как будто что-то вспоминая. – Я навсегда понял, какая великая вещь – воспитание смехом. Смех, благороднейшая форма человеческого самопроявления, к тому же и гениальный воспитатель, творец душ. Посмеявшись, человек становится лучше, счастливее, умнее и добрее... Знаете, Тарасова, почему многими любимая и некоторыми ненавидимая прекрасная доктор Заруцкая смотрит на меня как, простите, Софья, баран на новые ворота? Да потому что я процитировал сейчас трепетно любимый ею роман «Кафедра» Ирины Грековой. Наша Софья Константиновна, – ворчливо продолжил Романец совершенно неуместные при беременной, и тем более интерне, внезапные свои излияния, – полагает меня отвратительным внешне и внутренне существом, давая право на жизнь исключительно и только как специалисту. Не правда ли, Софья Константиновна? – обратился он к остолбеневшей Соне. – Я убеждён: даже самый плохой человек податлив на ласку и одобрение. Восхищайся им (только искренне!), и он будет с тобою счастлив и добр. Часто мы начинаем считать людей плохими, несимпатичными только из лени. Жизнь наша перегружена впечатлениями. Каждый новый человек, с которым она тебя сталкивает, требует внимания, а оно у нас не безгранично. Нельзя вместить в себя всех и каждого. Поэтому мы торопимся невзлюбить человека, который ни в чём не виноват, попросту подал заявку на наше внимание. Объявив кого-то неприятным, мы как будто снимаем с себя вину за невнимание. Мы рады придраться к любому поводу, чтобы не полюбить человека... М-да! Расслабьтесь, Софья Константиновна, я не изучал весь роман на память, чтобы поразить ваше воображение. Я тоже люблю эту книгу и как-то раз в родзале, каюсь, подсмотрел отчёркнутое вами – и освежил в памяти. Сейчас редко кто так читает – с карандашиком... Так, в общем, Тарасова, улыбайтесь и не считайте нас несимпатичными лишь потому, что мы завтра собираемся вас прооперировать. К этому созрели все объективные предпосылки: рубцовые изменения шейки матки, незрелость родовых путей, перенос по данным ультразвукового сканирования. Всё, работайте!

Начмед выкатился на своих коротких и тонких ножках из смотровой.

– Что это было? – спросила Соня у пространства, помогая Тарасовой спуститься с кресла. И хихикнула.

Интерн, поддерживающий даму под противоположный локоток, пожал плечами. И тоже фыркнул.

– Да он в вас влюблён, Софья Константиновна! – тут же прыснула глубоко беременная Тарасова.

– Кто?! – переспросила Софья, нервно оглядываясь.

– Да начальник ваш! – захохотала Тарасова, придерживая живот руками.

– Да вы что! Мы друг друга десять лет терпеть не можем, дольше часа в одном помещении – чешемся потом оба, аллергия у нас, взаимная непереносимость! – все уже дружно ржали, включая интерна и ворвавшуюся в двери смотровой Любовь Петровну.

– Это вы потому чешетесь, что дольше одного часа вместе находитесь только в помещении операционной. От хлоргексидина вы чешетесь, а не друг от друга! Я тебе всегда говорила, что Романец не такой мудак, каким ты его считаешь. Думаешь, почему на такую крокодилину бабы всю жизнь вешал-и-и-сь? – уже заходилась Люба от смеха. – И вообще, все во-о-он из смотровой!

– Что это мы, смешинку поймали? – удивилась Тарасова, выйдя в коридор. – Чего смешного-то было? Софья Константиновна, может, не надо меня резать, а?!

– Виталий Александрович, запишите, пожалуйста, совместный осмотр с начмедом, я подпишу. И вообще, назначаетесь сегодня личным ординарцем при мадам Тарасовой. Будете её смешить, развлекать, рассказывать, что ничего страшного в кесаревом сечении нет. Снимите пару раз кардиотокограмму плода в течение дня, мочу на белок, кровь на «тройку» и свёртываемость. Напишите заявку на операцию, отнесите наверх. Вызовите анестезиолога. И так далее. Понятно?

– Понятно, Софья Константиновна.

– А вы, Тарасова, доктора-интерна сильно не мучайте, он завтра с нами в операционной будет.

– Ну, Со-о-офья Константи-и-иновна! – заканючила было снова расстроенная перспективой оперативного родоразрешения Тарасова, но Софья строго помахала у неё перед носом указательным пальцем, ласково погладила по плечу и оставила ей на растерзание интерна Виталика. Очень гордого всем доверенным и не знающего, куда бежать со всем этим.

– Как писать осмотр и заявку, спросите у Пригожина, – донёсся до него голос Заруцкой.

– Софья Константиновна, кабинет убран и готов к эксплуатации! – бодро доложила Любовь Петровна. – Но пока зайдёмте ко мне.

Кабинет старшей акушерки соседствовал с кабинетом заведующего отделением. А тот, в свою очередь, соседствовал с ординаторской. Удобно, чтобы докричаться, но вполне можно и посекретничать за закрытыми дверями.

– Видишь? – Люба раскрыла створки верхней полки одного из многочисленных шкафов, занимающих целую стену в её кабинете.

На Соню топорщился целый ряд бутылок попроще, бутылок посложнее, дорогих коньяков и очень дорогих виски, вин сухих, полусухих, сладких-полусладких, а также шампанских из разных ценовых категорий на любой вкус.

– Культфондовский запасник. Пётр Валентинович создал, при скромном участии твоей покорной слуги и всех тех, кому не в падлу было отдать подаренное.

– Круто. Прямо бар открывать можно.

– Можно. Если бы все эти бутылки не были бы, так сказать, цветами к другой, бумажной, валюте. Тот кадр, что сегодня с санэпидстанции придёт, кальвадос любит. Порой даже больше денег. Давать, как всегда, буду я. Меня они не боятся, схема у меня отработана.

– Слушай, я, конечно, не вчера родилась и всё это знаю... Во всяком случае, достаточно хорошо себе представляю. Я и ваши с Петром разговоры слушала, да и сдавала регулярно то на то, то на это. И тайн у вас с ним от меня никогда особых не было, да и система наша гнилая мне уже не из кино и книжек известна. Но вот скажи мне, друг мой Любовь Петровна, неужели у нас никогда не бывает хороших смывов? Вот просто так – хороших смывов без кальвадоса и взятки, а просто потому, что у нас действительно соблюдается санитарный режим и акушерки наши и санитарки трут и моют всё, как невменяемые, напоследок ещё и налакировывая стены хозяйственным мылом. Потому что взяли – посеяли – не растёт, а?!

– Я тебе больше скажу, друг мой Софья Константиновна, – у нас всегда хорошие смывы и результаты бакпосевов именно потому, что у нас соблюдается санитарный режим и акушерки наши и санитарки трут и моют всё, как невменяемые, напоследок лакируя и стены, и прочие горизонтальные и вертикальные поверхности хозяйственным мылом, и инструменты у нас после обработки в отделении чище, чем повторно обработанные в центральном стерилизовочном отделении, и врачи у нас смирные, особо никогда не нарушают. Но вот без кальвадоса, или без коньяка, или крутой водки – смотря кто придёт, и без купюр – у нас будут неблагоприятные результаты смывов и нас закроют к ебеням собачьим на внеплановую помывку. И знаешь почему?

– Знаю. Потому что наш источник доходов – пациентки. А их источник доходов – мы. И надо делиться. А если мы все будем честные и правильные – и те, и другие, и третьи на зарплату, – то нашему государству и министерству даже бороться с нами и нашей «коррупцией» особо не надо будет. Вымрем естественным путём.

– Вот и умница. Правильно. Не мы это выдумали, не нам и отменять. Я надеюсь, ты не собираешься устраивать революций и разжигать каких-нибудь войн за справедливость?

– Нет, конечно. Это я так...

– Понимаю! Сама пионеркой-комсомолкой была.

– Но всё равно противно...

– И мне противно. И им противно. Поначалу. А потом привыкают. И они, и мы, и все. В общем, так, я тебе для чего это всё показала? Вовсе не для того, чтобы клеймить существующую порочную процедуру. А с простой конкретной целью – оповестить тебя о том, что этот бар отныне заполняешь ты. Ну, хорошо – и ты. И я. В меру сил и возможностей. Формула простая – одну в рот, две в лукошко.

– Господи, да мне последнюю приличную бутылку, дай бог памяти, полгода назад презентовали.

– Софья Константиновна, есть прекрасные магазины, набитые под завязку отменным спиртным. Отдаёшь деньги – приобретаешь товар. И, кстати, о деньгах. С тебя полтинник. Как ты, надеюсь, понимаешь, отнюдь не рублей. С Петром у нас было иное долевое участие – двадцать на восемьдесят, но для тебя поначалу скидка: работаем баш на баш. Я зарабатываю лучше тебя, так что для начала пока так.

– Люба, завтра отдам...

– А, ладно! Сегодня не надо! В конце концов, твой муженёк вчера унитаз купил, таджиков пригнал, которые нам ничего не стоили, я так понимаю, у него с ними свои расчёты, так что сегодня стольник мой. Это будет честно.

– Спасибо, Люба, – тихо промямлила Софья Константиновна, соображая, сколько же может стоить сейчас новый унитаз, пусть даже самый простейший, и работы по его установке. Ни о какой честности думать не хотелось.

– В общем так, родильно-операционный блок пока закрыт. Плановых операций на сегодня нет, в родзале пусто, схваток на этажах ни у кого. Так что пока в родзал не надо соваться, я там санитарку поставила.

– А если что-то начнётся? С улицы привезут, схватки на этаже?..

– Начнётся, тогда и будем говорить! А пока ни в родзал, ни в манипуляционную, ни в смотровую, ни в малую операционную – ни ногой! Никому. Сидите, истории пишите.

– Ну, это я помню и понимаю. Так и при Пете было. Ох, кой чёрт каким ветром надуло главному в голову меня к исполнению обязанностей обязать?

– Да не всё так плохо, Сонь. Жаль, что только к исполнению. Из тебя бы вышла отличная заведующая.

– Люба, а где мне на всё это – бутылки, унитазы и зелёные полтинники деньги брать?

– Где-где... В родзале!

– Слушай, я до сих пор не умею говорить – сколько. Бывает, баба спрашивает – сколько, а я ей мямлю, мол, сколько не жалко... И то, в последние годы мямлю, раньше говорила: «Что вы, что вы!» Пока из фармацевтической фирмы окончательно не ушла. Как ушла – стала говорить: «Сколько не жалко...»

– Тоже мне, альтруистка. Мастер, блин, художественного слова! Да им всё жалко. Ты у них по ценности стоишь где-то после использованного дезодоранта. На который было не жалко. И его они покупают. Для них парикмахер – бог! Годами ищут, и двести баксов за стрижку-покраску-укладку вывалить не жаль. Так то парикмахер! А ты даже по сравнению с маникюршей-педикюршей и массажисткой – говно говном, уж прости, Софья Константиновна, за такую суровую правду о бабском восприятии действительности. Кроме того, они – те, что постарше, – с молоком из треугольных бумажных пакетов всосали, что медицина у нас бесплатная. Те, что помладше, – тоже не дуры врачам платить, зато дуры дурами отваливать за контракт, с которого что ты, что родильный дом имеют слегка подсоленный бульон от яиц. Но и те и другие научились орать, что медицина – сфера обслуживания и мы, соответственно, обслуга. Вот и прекрасно! Я их сама на эту тему развожу. Обслуга? Да! Да-да-да! Наёмная обслуга на манер парикмахера? Yes! Ах ты ж, зайчик мой, котёночек мой ласковый, рыбка моя сладкоголосая, птичка моя вуалехвостая! Согласна я с тобой, что я – твоя обслуга. Обслуга, а не крепостная девка! Ремесленник я. Как та же педикюрша или, например, мастер кройки и шитья швейной фабрики имени Коко Шанель. Видишь, медвежонок мой, щеночек мой умненький, тётя Люба согласна, что она твоя обслуга. И мало того – будет тебя обслуживать! Прайс салона красоты отксерить или сама сообразишь, почём даёшь за обслуживание твоей, простите, Софья Константиновна, пизды и прочих половых, извините, и родовых путей? Как обёртывание с солярием и сауной пойдёт? А за ребёночка, чтобы здоровенький и все повороты-приёмы грамотно выполнены? Как фотоэпиляция и пятнадцать сеансов массажа плюс лазерная шлифовка твоего мордария канает? Что? Дорого?! Знаешь, родной ты мой лис-жадинка, объясняю тебе на примере той же парикмахерской, слушай сюда внимательно: в парикмахерских ученики стригут малоимущих задёшево, а иногда и даром ногти полируют. Чтобы научиться, ферштейн? Вот я тебе сейчас и позову акушерочку молодую, первого года службы, и она тебе забесплатно всё в лучшем виде исполнит. Нет-нет, ну что ты, что ты! У неё прекрасные руки и диплом красного цвета весь, в отличие от моего, синего, как нос замёрзшего в сугробе пьянчуги. Если у неё что не будет получаться, она меня позовёт, я приду и подскажу. У нас, у обслуги, так принято – мастера подсказывают молодым. Когда время есть отвлечься от обслуживания господ побогаче. К тому же, прости, енотик-потаскун мой бриллиантовый, – кстати, ах, какие у тебя серёжки! Да-да, ты права, мармеладочка, серёжки себе и серёжки! Не болят, не агукают, и ни тебе эндометритом, ни тебе детским церебральным параличом не страдают, и хотя неживые, а, поди, целое состояние стоят, – сегодня вообще не моя смена. И не того доктора. Так что прости-прощай, сегодня будет обслуга в том ценовом сегменте, который устраивает твои гениталии. Вот так-то. И ты, Софья Константиновна, уже тоже заслужила. Настриглась и наполировалась уже бесплатно по самое это самое. Пора из поломойки в дворецкие, раз уж в слуги тебя записали!

– Знаешь, я, наверное, так не смогу. Поначалу... Да и клиентуры у меня не так чтобы много.

– Раньше моя клиентура была клиентурой Петра Валентиновича. Отныне моя клиентура – твоя клиентура. И говорить тебе им ничего не надо. Я сама. Вот так вот, Софья Константиновна. Идите, обживайте кабинет, трудитесь, в общем. Санэпидстанция придёт, я вас позову познакомиться-поздороваться. И это, Сонь... Скажи ты шавке этой носатой, чтобы прекратила драть с девок по мелочишке на справки, бумагу и ручки, у меня на неё давно зуб. За фигню, за жадность свою мелочную всех под монастырь подведёт. Жалобы уже были. Я уже даже начмеду настучала, каюсь. Он обозлился, побушевал – еле успокоила. Сказала – внутри решим. Вы с ней дружите – вот ты и реши. Хотя дружба ваша эта... Нет, про тебя дурного слова не скажу, слава богу, десять лет наблюдаю, а Светочка твоя – гнилая. Гнилая насквозь. И даже не в жадности дело, деньги все любят. Даже Пригожему когда дают – не отказывается, хотя его впору к рангу святых причислять за бескорыстие, безотказность и чрезмерную доброту и порядочность.

– Ох, Любовь Петровна...

– Да знаю, знаю. Что я, не вижу, что она тебе самой поперёк одного места, да только ты отвязаться хочешь красиво. Поверь простой акушерке – с такими красиво не получается. Лучше раз и навсегда горшки побить – и привет. В общем, надави на неё за мелочность и гнидность на правах заведующей, а остальное – дело ваше. Я лезть не собираюсь.

Софья Константиновна вышла из кабинета старшей акушерки и направилась прямиком на второй этаж.

На втором этаже ординаторской как таковой не существовало. Когда-то она была, но в связи с растущими потребностями населения, посещающего дорогие салоны красоты и spa-курорты, в комфорте помещение для врачей было переоборудовано в отдельную палату люкс. Два стола были переставлены в коридорный «аппендикс», где ранее располагался диванчик для беременных, желающих побалакать под мерный гомон телевизора. Давно ненужный, но не списанный телевизор служил нынче тумбочкой, диванчик переместили в тот самый люкс, дабы муж-отец-любовник могли прикорнуть рядом с женой-матерью-любимой. А докторишки, чай, не баре – и так посидят, в уголочке на стульчике. Одно неудобство – зайдёт какая пациентка покалякать о делах своих с лечащим врачом – изволь говорить шёпотом, потому что женщины – публика любопытная. А беременные женщины любопытны вдвойне. Не то гормон по голове бьёт, не то вынужденное безделье во время госпитализации – по психике, но как только одной из госпитализированных с доктором поговорить – все прочие резко начинают хотеть в туалет, позвонить и «а что такое, я просто так...» постоять невдалеке. И ещё истории родов на столе невозможно оставить. Иванова не только в свою заглянет и что-то «ужасное» вроде «тенденция к преждевременному старению плаценты» там вычитает – и ну давай выть, но ещё и про Петрову и Сидорову не забудет. «У тебя хламидиоз?! Сочувствую... У второй жены моего первого мужа тоже хламидиоз. Уж такой он кобель, ни одной юбки не пропустит!» Так что истории родов врачи второго этажа запирали в ящички, как следователи уголовного розыска дела, даже отходя помочиться. У Светланы Степановны с этим проблем не было, а вот рассеянная растяпа Алла Владимировна...

Из-за неё на родильном доме повис иск за моральный ущерб. Ну, не только из-за неё, конечно же, а ещё из-за того дурака-интерна-неонатолога, что на детской истории, вложенной в историю родов, написал: «Сифилис под вопросом» на основании единственной положительной реакции Вассермана. Мало того – написал. Ещё и красным жирным маркером подчеркнул и три восклицательных знака поставил, Пикассо доморощенный. Хорошо хоть череп со скрещенными костями не пририсовал. Алла Владимировна – лечащий... хотя в её случае корректнее сказать «палатный» врач – историю эту разукрашенную сверху на стопке и оставила, балда. Дамочка к телефону пошла, маму набрала, глядь – её собственная история родов. Из которой она узнаёт, что у её новорождённого сифилис. Вопросов она уже не видит, в тонкости особенностей трактовки РВ не вникает. У её ребёнка сифилис! У неё самой ещё накануне родов – никаких сифилисов, а пару дней спустя у её малыша, их с супругом кровиночки – сифилис!!! Как?! Почему?! В роддоме заразили!!! Дамочка грохается в обморок, не отходя от стола пригламуренной дурёхи Аллы Владимировны. Да и кто будет её – не Степанову, а родильницу – винить, если уж и интерн-неонатолог не знает, как, куда и что писать и каким шифром. Всё в дыму, война в Крыму. Гвалт на весь родильный дом. Павел Петрович рубит бошки, за его спиной тёмные крылья главного врача раскинули свою неподкупную карающую зловещую тень. Интерн-неонатолог переведён на другую базу. Заведующему отделению новорождённых объявлен выговор. Алле Владимировне Степановой, ординатору отделения обсервации, молодому врачу без квалификационной категории, – строгий выговор (а будь категория – тут же бы сняли). Петру Валентиновичу сделано предупреждение. На пятиминутке все профилактически проработаны так, что уши неделю были заложены. Дамочка обласкана, зацелована во все щели. От родильного дома – объяснения подробностей особенностей поведения этой гнусной, лживой реакции Вассермана, заверения в том, что допустившие такое непозволительное слово «си...», нет-нет, не произносим его вслух! – четвертованы. Цветы, подарки в виде тележки памперсов, и всё такое. Выписана в удовлетворительном состоянии вместе с ребёнком. Истории родов и неонатологическая – переписаны, аббревиатура РВ, какое уж там «си...», напрочь выкрещена даже из архивов, чтобы ни-ни-ни! И что?

Спустя месяц к Романцу в кабинет заявляется корректный, тихий, лисий адвокат. И предлагает решить дело мирным путём, полюбовно.