Девять месяцев, или «Комедия женских положений» Соломатина Татьяна
– И? – совсем другой тон Романца. Извержение вулкана прекратилось. Все будут жить. Хотя некоторое время будет падать пепел...
– Она подругу взяла для подстраховки, а бывший супруг явился с маменькой, – продолжила Соня рассказывать анамнез поступившей, как будто и не было только что этих двадцати минут на грани. Руки хирурга и ассистента между тем слаженно продолжали работу. Руки операционной сестры работали, как отлаженный часовой механизм. – Бабушка увидала отобранную у неё, а вовсе, кстати, не у отца, внучку и бывшую невестку – и давай её, женщину, дубасить руками и чем подвернулось – по голове, и по лицу, и куда придётся. Девочка, естественно, закричала. Какой ребёнок не испугается, когда маму бьют? Отец же, вместо того чтобы всё это прекратить, ещё и добавил бывшей супруге – та, естественно, встала, когда её начали мутузить, – ногами по животу. Кунгфуист хренов. Орущую девочку они сгребли в охапку, вынесли из кафе и, запихнув в машину, укатили. Подруге досталось так... По касательной. Подбежавшие официанты вызвали милицию и «скорую». Вот всё, что я знаю со слов подруги.
– Да, нехило ребёнок отпраздновал семилетие. На всю жизнь запомнит, – Павел Петрович вздохнул. – А эта-то замужем?
– Со слов подруги – да.
– Господи, что же вас, баб, заставляет за мудаков выходить и выходить, выходить и выходить! – нервно пробурчал Романец.
– Почему за мудаков?
– Софья Константиновна, если муж отпускает беременную жену с ребёнком от первого брака в кафе к бывшему мужу, зная всю предысторию, суды-муды и так далее, то кто он?! Скажите мне, кто он?!
– Согласна, Павел Петрович. Согласна, – Соня даже улыбнулась начмеду. Он не заметил. Потому что они были в масках и головы их были склонены в рану.
– Мудак! Мудак и есть! Тот, кто свою бабу отпускает в мало-мальскую опасность одну-одинёшеньку, – мудак! – никак не мог успокоиться заместитель главного врача по лечебной работе.
Ушив брюшину, он с треском сорвал перчатки.
– Ушивайтесь с операционной сестрой, Софья Константиновна. В следующий раз будете знать, что такое «лишние руки»!
Ой, а то Соня не знала. Да она бы с этой операционной сестрой кесарево сделала куда спокойнее, чем с интерном. Но, конечно, всё равно не коллегиально поступила.
Виталий Александрович, судя по всему, не сердился на Софью Константиновну. Он, честно говоря, не особо и что-то понял, что в ране, заглядывая из-за спины, что в «политике партии». Ну да лиха беда начало!
– В ОРИТ[10]! – донёсся из предбанника раздражённый голос Пал Петровича.
– Ну разумеется! – хмыкнула Соня в маску.
– И вот не надо, Софья Константиновна! – немедля вдогонку откликнулся он.
– Да я ничего и не сказала!
– А ведь он прав! – вдруг подала голос операционная сестра, протягивая Софье Константиновне очередную заправленную иглу в иглодержателе.
– Кто и в чём конкретно, Зина? – Соня на секунду отвлеклась от раны, с удивлением посмотрев на свою ассистентку. Дело в том, что операционные сёстры бывают разные – и болтушки, и хохотушки, и сварливые матроны – в общем, такие же разные, как и все остальные женщины. Но вот конкретно эта операционная сестра говорила так нехарактерно мало для медицинской сестры вообще, что все просто диву давались. При этом она была одна из самых лучших операционных сестёр – она не только до автоматизма довела технику выполнения стандартных для разного рода оперативных вмешательств манипуляций и действий, положенных операционной сестре, но и предчувствовала, чего мгновением позже ситуация потребует и что в связи с этим хирургу в голову придёт. Он только рот откроет, а Зинаида уже протягивает искомое, будь то инструмент, шовный материал, раствор и так далее. И всё это молча. Зину очень любили и, планируя «блатную» беременную на кесарево, старались, чтобы операция попадала на её дежурство. Ну и не обижали, соответственно. Вот, собственно, почему Соня так удивилась, что операционная медсестра вдруг заговорила. Конкретно эта операционная сестра. И даже анестезиолог переспросил:
– Прав, что в ОРИТ? Так мы сами это всё знаем.
Зина мельком глянула на анестезиолога. Взгляд гласил: «С каких это пор меня здесь считают за идиотку, позволяющую себе вмешиваться во врачебные дела или одобрять решения начмеда? Я своё место знаю, а что я иногда про всех вас вместе с вашими назначениями, распоряжениями, оперативными техниками, анестезиологическими пособиями и всем остальным думаю – то моё личное дело!» А вслух она произнесла лишь:
– Про мудаков прав. Павел Петрович – он умный и хороший. Просто нервный и бабник...
Очень долго ещё в родильном доме из уст в уста передавалась легенда о том дне, когда лучшая операционная сестра Зинаида, она же «Великая Немая», произнесла целых два десятка слов в течение одной-единственной операции. Видимо, тема была животрепещущая. А для кого из женщин тема подобных чудаков на букву «эм» не животрепещущая? Судя по тому, что замуж многие и многие снова и снова выходят за тех, кто не может обеспечить или хотя бы защитить, – для легиона женщин эта тема – как острым скальпелем по необезболенной душе.
Часам к семи вечера, когда Софья Константиновна переделала ещё массу лечебных, административных и прочих рутинных и не очень дел, собралась было переодеться и отчалить домой. Но её вызвали в приёмное отделение...
...В час ночи в родзал заглянула санитарка приёмного и, немного странно глядя на Соню, сидевшую за столом и тупо смотрящую в стену, тихо, но внятно произнесла:
– Доктор, там ваш муж пришёл... Красивый такой. Вы уж выйдите к нему. Такие на дороге не валяются, поверьте старой бабе.
Глеб!!! Она же не позвонила, не предупредила! А где её мобильный? Тут он, тут! Где-то тут в ящиках... Ага, тут. Батарея села. Почему он по городскому номеру не позвонил?..
– Я звонил. «Софья Константиновна в операционной». «Софья Константиновна на пятом этаже». «Софья Константиновна только вышла, перезвоните попозже». Фигаро тут, Фигаро там. Я и приехал, – Глеб поцеловал жену.
– На, накинь халат, пойдём ко мне в кабинет.
– Ты знаешь, тебе идёт! – он усмехнулся.
– Что именно?
– Тебе идёт «ко мне в кабинет»! Ты так это сказала, как будто родилась в этом «ко мне в кабинете».
Соня в ответ лишь махнула рукой.
– Так что всё-таки случилось? – спросил он уже после того, как кофе был готов.
– Много всего. А когда я уже собиралась домой, «скорая» привезла тётку. Четвёртые роды на дому. Три раза она рожала у себя в квартире – и всё было нормально, так отчего бы не родить там и четвёртый раз? В общем-то, логично. Будь я не акушером-гинекологом, наверное, так же бы решила. Или даже наверняка. Роды были двойней, на минуточку. Естественно, что она была не обследована. А зачем? Рожать собиралась, как положено, – с «духовным» акушером, неким Славиком. В прошлом не то костоправом, не то народным целителем. Он, что правда, наблюдая её, ближе к родам всё-таки посоветовал ей сделать хотя бы «бездуховное» УЗИ, с опаской глядя на её огромный перерастянутый живот. Ну и ультразвук ошибся. То есть, разумеется, не сам ультразвук, а трактующий ультразвуковое исследование врач. Такое вполне себе сплошь и рядом. Особенно в таком случае, как у этой дамы. Многоводие. Двойня. «Монохориальная моноамниотическая двойня» – написали ей на листочке.
– Какая двойня? Любимая, я, конечно, твой муж, но скажи я тебе сейчас что-нибудь про расчёт плотности грунтов под подошвой фундамента несущей опоры...
– Прости. Монохориальная моноамниотическая двойня обозначает, что у внутриутробных плодов одна на двоих плацента и один же на двоих «кафтан» – плодный пузырь. А на самом деле, как оказалось потом, двойня была бихориальная биамниотическая.
– То есть каждый с отдельной жилплощадью, а не в коммуналке, – уточнил Глеб.
– Ну, можно и так сказать, – Соня устало улыбнулась. – У каждого своя плацента и свой плодный пузырь.
– Ты смотри, я и не знал, что они такие разные. Близнецы и близнецы. Ну, или двойняшки, если не похожи. А у них ещё и...
– Да, они бывают разные. Причём не только по хромосомным наборам, но и по «планировке и дизайну». Бывают монохориальные биамниотические, бихориальные моноамниотические. Но это сейчас не важно. Важно то, что у данной конкретной тётки двойня была не монохориальная, а «би». Но на УЗИ написали, что «моно». И, следовательно, когда после рождения – вполне, к слову, нормального – детей отошёл один-единственный послед, «духовный» Славик успокоился. И только никак не мог понять, отчего это матка никак не сокращается. После родов она, матка, должна сразу сократиться чуть не до уровня пупка и стать как... – она потыкала Глеба пальцем в живот и хихикнула, – вот как твой пресс.
– Кубиками? – он подбоченился и напряг мышцы.
– Нет. Шариком! Но таким же плотным. Это «духовный» Славик знал. А у тётки не становилась. У тётки она перерастянутым дряблым кулём бултыхалась в пузе, ни капельки не сокращаясь.
– А почему?
– Вот балбес! А ещё инженерным мышлением и прочим аналитическим складом своего ума мне всё время тычет! – Соня насупилась. – Потому что не «моно», а «би»! Второй послед не отошёл! В матке остался!
– А почему он его... не достал?
– Ну, во-первых, потому что не знал, что он там – он же, «духовный», свято верил бездуховному ультразвуку. А во-вторых, потому что не умел. Он руками вообще, кроме пассов, ничего делать не умеет. Внутрь вообще не лезет, мол, только наблюдает, по голове гладит, и молитвы они хором читают. А что там делать – понятия не имеет. Так, книжек всяких популярных начитался и форумов. Терминов нахватался. Сам сказал.
– Кому?
– И врачу «скорой», и нам. Он с ней приехал. Смелый. Или совестливый. Можно отдать должное...
– Да? А почему его не арестовали?.. Ну, или хотя бы не задержали?
– А за что, Глеб?
– Ну, не знаю... За незаконное занятие медицинской практикой.
– А разве он занимался медицинской практикой? Его сестра во Христе – или в ком/чём там – рожала себе, а он зашёл к ней чаю попить по такому случаю. Молитвы вместе читали. Живот руками гладил. Младенчиков новорождённых обтёр и запеленал. Какой тут криминал, скажи, пожалуйста?
– Ну, она могла бы написать заявление...
– Да ни в жизни никогда такие, как она, заявление не напишут. А даже если и напишут – пил чай, молился и баста! Первокурсник юридического факультета такое одним пальцем в клочья порвёт.
– Ну... Она же у него не одна такая «сестра», у Славика этого.
– Могло быть везде и всё гладко – дуракам везёт. А если накопится та критическая статистическая масса, когда осечки будут случаться всё чаще, то и тут – чай пил, молился. Ну, вот много у него сестёр рожающих. И чай с молитвой он любит. Хороший благостный духовный человек. Блаженный. За что его? – горько усмехнулась Соня. – Ну, в общем, матка не сокращается, с тётки кровь течёт, но совсем немного... «как при месячных». Так вот «духовный» Славик сказал, весь краснея и потея. Такой вот он стеснительный. Час чуть-чуть течёт, два чуть-чуть, «ну совсем-совсем немного»...
– Слушай, а чего это он всё время говорит, а не она?
– А она в шоке. В геморрагическом. Четвёртой степени.
– А сколько их всего, степеней этих?
– Четыре всего. Не беги впереди паровоза, мой любознательный.
– Молчу-молчу!
– А потом, говорит Славик, крови чего-то стало больше и она отчего-то покраснела. Из тёмной стала алой. Вот, говорит милый-милый Славик, прямо лаковая такая. Лаковая такая, понимаешь?!
– Не очень...
– Он термин угадал! Кровь, в которой свёртываемости уже кирдык, – так и называется в учебниках, в руководствах, в медицине вообще – лаковая! Она красивенько так мерцает... Это уже, считай, не кровь. Как бетон, в котором нет цемента, – не бетон, а лишь песок и вода! И значит, здание на фундаменте из такого бетона – песка и воды – не продержится!
– Ша-ша, не кипятись. Покури!.. Я не Славик, я – Глеб! Твой муж! – он шутливо поднял руки, мол, сдаюсь-сдаюсь.
– Прости. Сил уже просто никаких не осталось. Одну бывший муж избил по беременному от нынешнего животу ногами. Другая дома рожала двойню под молитвенное пособие. И всё в один день. Куда катится мир, если плотность подобных событий в нём зашкаливает?..
– Сонюшка, ну, не такова плотность, не такова. В этом же городе кто-то сегодня покупал цветы, кому-то признавались в любви, где-то гуляли с детьми и собаками. Всё хорошо. – Он подошёл к сидящей жене, и она обняла его руками за талию. Ни плакать, ни смеяться, ни верить, ни не верить не осталось сил. Хотелось просто вот так сидеть, обхватив его руками. И чтобы время остановилось в этой точке пространства и больше никуда не шло.
– В общем, вызвал он «скорую», оттранспортировали они её к нам. Ущемление второго последа. Кровопотеря чуть не пятидесяти процентов ОЦК[11]. Геморрагический шок четвёртой степени. Гомо сапиенсы после такого не выживают. А тут ничего – ни во время операции – органоудаляющей, разумеется, иначе уже никак, ручное спустя столько времени, да на такой перерастянутой матке, да с такой биохимией – лучше сразу в КПЗ пойти с вещами, – ни после. Матку удалили, крови, плазмы и всего остального налили. В общем, вся рота «в ружьё!». А привезли её, сам понимаешь – сюда, в обсервацию. Куда же ещё? Только у нас, в «духовной» клоаке, «духовная» на «духовной» сидит и «духовной» погоняет. В чистеньких физиологиях-патологиях – всё больше бездуховные дуры, посещающие женскую консультацию и понимающие, что раз они есть, эти женские консультации, родильные дома и врачи акушеры-гинекологи, то, видимо, боженька их и создал. В итоге – все акушеры на стрессе, успели только помолиться, что избежали материнской. Баба – в реанимации, но гемодинамика стабильная. В общем, примерно час назад можно было уже с уверенностью сказать, что она не умрёт в ближайшее время. Хотя говорить такое с уверенностью очень самонадеянно. Но, так или иначе, койку будет недели две занимать – не меньше! – такую нужную койку, даже если всё будет тьфу-тьфу-тьфу. Отделение неонатологии пополнилось двумя здоровыми младенцами, ну да их через дней семь детские переведут в детскую же больницу, потому что они не няньки-кормилицы, всё-таки, а врачи, и забито у них всё к тому же. Скоро на ночь домой будут разбирать, потому что детские медсёстры дежурные уже с ног валятся, а дополнительных ставок никто не выделяет – и эти-то делят между собой, а то не зарплата, а мыльный пузырь. В общем, такая вот «духовная» история приключилась... Глеб, извини, что не позвонила. Просто замоталась, да и телефон...
– Да ничего-ничего. Я сам поздно домой пришёл. Ну что, собирайся? Я, конечно, могу так всю ночь простоять с тобой, но, боюсь, у тебя до утра руки затекут.
– Ой, прости! – Соня действительно забыла, что так, прислонившись и обняв, она ему всё и рассказала до конца. – Глеб, я не поеду домой. Сейчас туда, утром – обратно. А утром мне надо на час хотя бы пораньше прийти. Две в ОРИТ, всех обежать, истории родов просмотреть и...
– Всё-всё! Всё понял, уезжаю. Понял.
– Не обижаешься?
– Ну что ты! Только с интернами мне не изменяй! – шутливо погрозил он Соне пальцем.
– Да какой там... Помнишь? Поесть, поспать и поспать одному.
– Чёрт, я тебе ничего поесть не принёс. Я же думал тебя домой забрать.
– Глебушка, я не в лесу, а в родильном доме. Здесь всегда есть чем перекусить. К тому же я не хочу, на самом деле, ни есть, ни спать. А именно что «поспать одному». Пойдём, я провожу тебя...
Совсем спокойно поспать не дали, разумеется. Так – с перерывами. Потому что то одно, то другое. А если кто-то поступает и заведующий на месте... В общем, так принято.
Утром всё та же рутина обходов, пятиминуток, текущих дел, дел вновь поступающих и прочие прелести больничного бытия. Вот, например, одна беременная из «полублатной» палаты второго этажа с санитаркой пособачилась. Потому что, видите ли, она договаривалась госпитализироваться в палату «блатную» – с туалетом и душем, а те все – «все», ха-ха! целых две! – все заняты. А она договаривалась со Светланой Степановной, когда тут первый раз в общей палате лежала, и даже деньги ей дала, чтобы она эту, «блатную», палату ей вперёд оплатила. Типа бронь! Мало того что Софья Константиновна вынуждена была объяснять скандалистке, что родильный дом – не гостиница и палаты тут не бронируются, так ещё расшаркиваться за Светлану Степановну и приносить свои извинения за то, что не могут вернуть женщине деньги, потому как в глаза их тут никто не видел. Кроме, разумеется, Светланы Степановны. Потому звоните ей и сами всё выясняйте. Не знаете телефона? На посту, под стеклом, телефоны всех врачей отделения. Пока прилягте в отдельную палату. Там нет туалета и душа, но она одноместная, с ремонтом, телевизором, столиком-диванчиком и так далее. А туалет и душ на втором этаже всегда чистые.
Но в туалете, видишь ли, яблочный кочан на полу валялся, и фантик от конфеты. Был бы повод, называется, ага. Санитарка тоже в долгу не осталась и в популярной доходчивой форме объяснила взведённой дамочке на сносях, что кочаны с фантиками не она мимо ведра пуляет, а такие же беременные фифы. Может, и права была санитарка, да только Софье опять перед неправой извиняться, правой – выговаривать не столько за суть, сколько за форму.
– Не, ну а чего она?! – со слезами на глазах бормотала проработанная санитарка. Пожилая, обычно вполне мирная, безотказная женщина. – На мне же весь этаж. И коридор, и палаты, и помещения всякие, и оба туалета. Я только этот, беременный, выдраила, пошла чистить послеродовый – там же куда быстрее пачкается, так эта, с пузом, вылетает, тащит меня за рукав и чуть не носом, как кутя какое, тычет в тот кочан. Так я ей сперва говорю, мол, сейчас-сейчас, только послеродовый туалет домою. Бог ты мой, какой тут визг поднялся. Так я ей и сказала, что такие же, как она, и кидают мимо. Ну тут вообще... Думала, водой её отливать придётся. Молоденькая наша Аллочка, которая Владимировна, прибежала, так от неё толку, как от козла молока. Стоит, моргает. Я уж думала, падучая у той беременной случится. Хорошо, Любовь Петровна пришла. Собственными рученьками кочан с фантиком подняла. Вы уж извините меня, дуру старую, тоже иногда бываю...
Ну, Любовь Петровна за собственными золотыми дорогостоящими рученьками поднятый кочан тоже в долгу ни перед персоналом, ни перед беременными не осталась. Первым – втык, вторым – попалатная лекция о том, чему мама с папой недоучили, и тренинг по прицельному метанию отходов в специально предназначенные для этого ёмкости.
С радостью доверив «мусорные» разборки старшей акушерке, Софья Константиновна отправилась выполнять «заливку». С интерном Виталием Александровичем, которому доверила выполнить несколько этапов этой достаточно простой, но такой калечащей психику нормальных женщин и нормальных врачей операции. Целью которой является... ни много ни мало... убиение внутриутробного плода. Плода, а не эмбриона. Плода, со сформированными уже органами и системами. Порой вполне уже себе жизнеспособного. Хотя, конечно, называется эта манипуляция не «заливка», а «операция прерывания беременности в позднем сроке», и выполняется она по медицинским и социальным показаниям. Во всяком случае, выполнялась в то время, когда Софья Константиновна училась, работала и исполняла обязанности заведующей отделением.
Где бы и когда автор ни сталкивался с обсуждением темы недопустимости или, напротив, необходимости подобной операции, он очень удивлялся тому, что речь, как правило, шла только о женщинах. И о плодах. «Женщины имеют право, если...», «Гадина она, а не женщина, даже если...», «Какой он вам плод, он ребёнок уже!..», «Это убийство! Какой надо быть тварью, чтобы убить собственного ребёнка!», «А что, раньше она не знала?..», «Подумаешь, четырнадцать лет! Смогла ноги раздвинуть, пусть рожает! Как трахаться и беременеть – так она анатомо-функционально зрелая, а как рожать – так, оказывается, зелёная ещё!», «Подумаешь, кормилец умер и пятеро детей – нас у мамы семеро было, и ничего!»... И так далее, и тому подобное. А врачи всегда, разумеется, сволочи. В данном случае это неверная формулировка. Автор подскажет правильную: палачи. Врачи-палачи. Вот такая работа. Для кого-то аборты, выполняемые в позднем сроке, – источник дохода (небольшого и нерегулярного), а для иных – просто работа. Которую должен кто-то делать. И вот что автора поражало всегда в дискуссиях вокруг да около: никому из рвущих друг друга на тряпки ни разу в голову не пришло, что врач – тже человек. Не только женщины, плоды и дети, но и врачи. Тоже люди. И тоже мыслят, чувствуют и существуют. И вот что они испытывают? Не задумывались? Ну и ладно. И автор задумываться не будет. Ну их к чёрту, такие мысли. Главное, чтобы войны не было и торжество единообразия на всей планете не наступило. А только Мир (он же – Бог). Не судия, не палач, а просто форма существования разнообразных тел, деяний, мнений, зелёной травы и неущемлённых последов бытия...
В общем, нажал Виталий Александрович на поршень шприца, содержащего раствор, вызывающий гидролиз клеток и провоцирующий родовую деятельность, не слишком долго задумываясь над словами Софьи Константиновны, что невесёлая эта операция и, в сущности, непотребная. Кроме как в иных отдельно взятых ситуациях, вроде этой, где изнасилованная в компании школьница сперва запуганно молчала, а потом, когда уже стало заметно, сдалась маме с папой. И такое их решение. И право на это решение. И её, малолетней дурочки, тоже. И что он, Виталик, должен теперь сидеть с ней от и до, с отроковицей неразумной. И не шутить всяких глупостей, когда в ней только страх и ужас плещутся, в девчонке этой. Да и потом – нравоучения не епархия ни санитарок, ни акушерок, ни тем более Виталия Александровича. Напротив, ему наука. Женится, родит дочь и воспитанием её половым и прочим будет заниматься должным образом. К примеру. А то на других с колокольни этим самым размахивать все горазды. Если бы все были так же горазды справляться со своей жизнью и жизнью близких – так и не было бы таких бурно обсуждаемых проблем.
Виталий Александрович пообещал быть рядом от и до. Но так увлёкся приоткрывшимся уже – как показалось ему – таинством хирургической ложи, что почувствовал он себя, как под градусом. И гонял, как невменяемый, туда-сюда, то в родзал, то в операционную, то в манипуляционную. Весь такой в бело-зелёном, весь такой в доску свой, держите меня семеро!
К девчушке, конечно, забегал, чрезмерной важности на себя напустив. Врачом себя почувствовал. Как дела? По большому хочется? Ну, может, сходи, по большому-то, отчего бы и не сходить? Когда начнётся? Ну, э-э-э... через пару часов. А как будет проходить? М-м-м... Ну, как-то так... (мучительно вспоминал он учебник, где об операции позднего аборта был ровно абзац про показания, но не было никаких подробностей, а он не удосужился глубже покопать, бездельник!)... как поздние аборт... ну, как ранние роды... Больно? Немного больно, наверное... В общем, по большому сходи и никуда потом из палаты не уходи.
Ну, она и сходила. Журнальчик взяла и сходила. Немного больновато было и как-то... как будто запор. Ну да и ладно, в журнале рассказ интересный про любовь. Подулась-подулась, сильно много, похоже, не надула. Да и откуда? Утром клизму сделали. Что-то там хлюпнуло... Ну, не совсем из попы, а как при месячных. Она протёрлась и пошла. Встретила в коридоре заведующую.
– Ну, как у тебя дела? – спросила девчушку Софья Константиновна. – И почему ты тут с журналами разгуливаешь, а не лежишь в постели?
– Мне в туалет захотелось... И, не знаю... На всякий случай вам вот скажу, а то тому молодому красивому доктору неудобно... У меня что-то оттуда... Ка-а-ак хлюпнет!
И чего это заведующая вдруг заорала про каталку? Все забегали. Уложили, закатили туда, где утром зеркала совали. Дядька старый пришёл, что-то в вену уколол. Очнулась уже в палате. Ничего не болит, только пить хочется. Рядом молодой красивый доктор сидит. Какой-то он бледненький. Но ему идёт. Белокожий брюнет с длинными ресницами.
Вздула потому что брюнета с ресницами Виталия Александровича Софья Константиновна Заруцкая до выраженной белокожести. За то, что безграмотный и безответственный молодой дурак. За то, что, не зная брода, суётся в воду. И за то, что из-за него эта молодая девчонка могла поиметь кучу проблем – от репродуктивных до проблем с земным существованием.
– Счастливая вы, Софья! Бог явно любит вас, в акушерстве это важно! – позже говорил Романец. – Это ж надо, как вовремя коридорчиком шли. А этот молодой баран правда полагал, что аборт в позднем сроке – это такой же аборт, только расширители с кюретками побольше размером? – скрипуче-благодушно хохотал – что бывало раритетно редко – начмед.
– Да, – бурчала в ответ Софья. – Сказал, что словосочетание «искусственные роды» считал фигуральным, где слово «роды» – лишь метафора.
– О господи, какой кретин! Ваше поколение, Софья Константиновна, тоже глубиной познаний не поражало, но эти – просто чурки деревянные. Они читать и писать-то хоть умеют?
– Да научится он, Павел Петрович. Хороший мальчик. Вот так вот их сейчас учат...
– А самому в книгах по специальности рыться религия, что ли, не позволяет?! Вы мне бросьте тут институт адвокатуры изображать! А ну ко мне его на ковёр, быстро!
Софья Константиновна к этим мгновенным переменам уже давно относилась равнодушно. Думала было, возражать и защищать до последнего, но, вспомнив и старичка Ницше, и то обстоятельство, что ей школа Романца, в конце концов, принесла только пользу, усмехнувшись, сказала:
– Да, конечно, Павел Петрович. Только схожу в подвал, покурю! – и посмотрела ему прямо в глаза. Мягко и даже немного нежно.
– Да курите, курите. Знаю я, что вы курите-курите-курите! Как зайцы дрессированные! Идите курите! Чёрт с вами, Соня! Курите. У себя в кабинете курите, хорош в подвал бегать, как трудному подростку какому-то! Только окно раскрывайте! Идите!
Выйдя из кабинета начмеда, Заруцкая позволила себе немного мультипликационности на сей раз. Оглянувшись, она проскакала по пустому коридору на одной ножке до самого поворота к одному из входов в обсервацию.
А там, снова-здорово, беготня и Любовь Петровна трубит, как боевой слон. Оказывается, пока с девчушкой малолетней разбирались, ещё какой-то дамочке в туалет приспичило. Но уже первого этажа. Причём именно на тот унитаз уселась, с которого та, малолетняя, только встала. Дела свои сделала. Воду спустила да и пошла дальше. А он, гад такой, – не слился! Следом санитарка забежала... А тут только тренинг, понимаешь, по навыкам культурного обслуживания беременного на всю голову населения был. Она на туалет бумажку прикрепила, мол, не работает, пользуйтесь соседним. И сантехника вызвала, проявив таким образом похвальную инициативу и умение самостоятельно принимать решения, не тревожа старшую акушерку, заведующую отделением, президента и патриарха на предмет кочанов, бумажек и «прочего говна, к которому они, санитарки, и приставлены», как именно и выразилась Любовь Петровна. Сантехник пришёл на удивление быстро. Санитарка ему халатик, бахилы и поле трудовой деятельности предоставила и по своим делам убежала, мол, когда закончишь – за мной пошли. Кого послать? Да тут сейчас вокруг тебя беременные стаями начнут кружить. У нас тут не туалет, а цирк бесплатный вообще-то. Сейчас-сейчас, не переживай, и партер, и ложа с галёркой будут полным-полны. Сантехник таких предупреждений испугался – да и заперся себе на вверенной его санитарно-техническим заботам территории. Изнутри заперся. На хитроумный новомодный, недавно заменённый (вместе с дверью) запор. Санитарка через полчаса подошла, постучала, мол, чего там, всё в порядке? Тишина... Сильней постучала. Не откликается сантехник. Она уже и ногами, и кулаками тарабанила. Никто не подаёт признаков жизни. Дверь она выносить не решилась. Побрела, ни жива ни мертва, всё к той же Любовь Петровне. Доложила ситуацию. Хорошо, что туалет этот, первоэтажный, не глухой был, а с большим окном, до половины закрашенным краской. Поставили лестницу, с той стороны заглянули. Лежит сантехник на полу и, таки да, признаков жизни не подаёт. А только в левой руке сжимает орудие производства – стальной прут, а рядом – по правую руку – на полу лежит мёртвый плод двадцати одной недели гестации.
– Он выудил и сразу с копыт, понимаешь? – истерически хохотала Любовь Петровна, вытирая слёзы. Они с вконец отупевшей Софьей Константиновной сидели в ординаторской. Сантехник был спасён и отделался средне-тяжёлым испугом, крупной шишкой, литровой бутылкой приличной водки и, разумеется, материальным вспомоществованием. И долго – до самого первого глотка прямо из бутылки – непроходящей икотой. Санитарка отделалась контузией от ора старшей акушерки и лёгким заиканием. А теперь на Любу напала хохотливая истерика, а на Соню – отупение.
– Это хорошо, что выудил, – тупо же и сказала она стене, – а то у меня по историям и записям поздний аборт есть, а плода – нет. Ну, гистологию и так бы написали, но плода-то нет. Нет плода-то. Ну, то есть не было. Хорошо, что выудил. А то меня бы в торговле стволовыми клетками обвинили. Кстати, Люб, а куда торгуют стволовыми клетками? Каналы сбыта есть? Как же хорошо, что сантехник его выудил. А то по истории поздний аборт есть, а плода в наличии нет.
– Соня! – понемногу успокаиваясь, произнесла Любовь Петровна. – Ты меня тревожишь. В каком-то кино тётка после тяжёлых, непривычных для неё трудов вот так же, как ты, сидит, смотрит в пространство и говорит «бу-бу-бу-бу-бу».
– За бортом.
– Что?
– Фильм называется «За бортом». А ещё та тётка, говоря «бу-бу-бу-бу-бу», держит в руках бензопилу. Хорошо, что у меня в руках сейчас нет бензопилы. И хорошо, что сантехник выудил. Какой славный сантехник. Я люблю сантехников. И вот в том кино муж этой тётки, который ей сперва в кино не муж, а потом муж... Хотя вообще-то он ей муж, потому что он Курт Рассел, и она и не в кино его жена...
– Софья! Я звоню Глебу!
– Да-да-да! Глеб – мой муж. И он должен подарить фонду «Искусственное лёгкое» унитаз.
– Фонду «Искусственная почка»! И не он, а его строительная компания.
– Да, эта такая компания, которая строит. И дарит унитазы. А сантехники – это такие люди...
В общем, автору неизвестно достоверно, какую ещё чушь несла Софья Константиновна, пока Любовь Петровна не сдала её мужу с рук на руки и не велела отмыть, накормить, напоить и полюбить и раньше завтрашнего утра на работу не отпускать, но зато достоверно известно, что выполнил он всё в точности. Особенно про «полюбить».
На следующее утро Софья Константиновна внезапно вскочила посреди пятиминутки с места.
– Вы что-то хотели добавить, уточнить, пожелать? – желчно поинтересовался Романец.
– Нет-нет, простите, что перебила, – извинилась Соня и снова села.
«Хотя уточнить как раз очень даже хотела!.. Уточнить, когда я последний раз посреди всего этого принимала противозачаточные таблетки. И где они вообще?.. Ну, авось пронесёт!»
Глава седьмая
Афористично ёмкая и краткая
Не пронесло.
Глава восьмая
Журнал родов
Тридцать недель спустя (извините, но в контексте данной главы и учитывая некоторые особенности авторского анамнеза я буду частенько пользоваться не месяцами, а неделями) после памятной приступом беспамятства пятиминутки слегка округлившаяся животом Софья Константиновна Заруцкая стояла за кафедрой конференц-зала и докладывала следующее:
– За истекшие сутки в обсервационном отделении трое родов. Екатерина Владимировна Штанько, тридцати лет, поступила в отделение вчера. С улицы. Обратилась самостоятельно в первом периоде родов. Диагноз: беременность первая, тридцать девять-сорок недель, продольное положение, головное предлежание, первая позиция, передний вид. Возрастная первородящая. Показания к обсервации: лихорадка невыясненного генеза. Роды первые срочные, в переднем виде затылочного предлежания. Эпизиотомия, эпизиоррафия.
– Известную на всю страну промежность Заруцкая недрогнувшей рукой... – раздалась из зала нарочито-ёрническая декламация.
– Коллеги! – Романец насупился и грозно постучал по столу ручкой.
– В два часа тридцать минут родила плод живой доношенный женского пола, весом три семьсот, с оценкой по шкале Апгар девять-десять баллов[12]. Кровопотеря двести миллилитров. Спустя два часа переведена в послеродовую палату на совместное пребывание. Состояние удовлетворительное, соответствует суткам послеродового периода.
– Надеюсь, в палату люкс? – зыркнул в неё начмед.
– Люкс был занят.
– Екатерина Владимировна никаких претензий не предъявила?
– Ни малейших.
– Я надеюсь, персонал ведёт себя пристойно?
– На удивление.
– Что с температурой?
– Похоже, единичное транзиторное повышение. Сейчас нормальная. Родильница чувствует себя хорошо, жалоб не предъявляет.
– Продолжайте, Софья Константиновна.
– Александра Михайловна Сорокина, тридцати лет, поступила в отделение вчера. С улицы. Обратилась самостоятельно в первом периоде родов. Диагноз: беременность третья, тридцать-девять-сорок недель, продольное положение, головное предлежание, первая позиция, передний вид. Показания к обсервации: не обследована. Роды третьи, срочные. В три часа ровно родила плод живой доношенный мужского пола, весом три пятьсот пятьдесят, с оценкой по Апгар десять-десять баллов. Кровопотеря сто пятьдесят миллилитров. Спустя два часа переведена в послеродовую палату на совместное пребывание. Состояние удовлетворительное, соответствует суткам послеродового периода. И Лариса Александровна Орлова, тридцати лет. Поступила по направлению нашей женской консультации. В первом периоде родов. Диагноз: беременность первая тридцать девять-сорок недель, продольное положение, головное предлежание, вторая позиция, передний вид. Возрастная первородящая. Показание к обсервации: кольпит. Роды первые, срочные. Эпизиотомия, эпизиоррафия. В шесть пятнадцать родила плод живой доношенный мужского пола, весом четыре двести, с оценкой по Апгар семь-девять баллов. Кровопотеря двести миллилитров. Спустя два часа переведена в послеродовую палату на совместное пребывание. Состояние удовлетворительное, соответствует суткам послеродового периода. Ответственных больных в родильном доме нет, никаких чепэ за сутки не произошло.
– Райское дежурство! – снова подал голос записной штатный балагур, имеющийся в любом коллективе. – И, главное, никаких сантехнических происшествий!
По залу пробежала мелкая рябь беззлобных смешков.
Долго, ох, долго поминали Соне Заруцкой феерическое начало её исполняюще-руководящей карьеры, произошедшее в строгом соответствии с законом парных случаев. Да ещё на каких нивах! А врачи – они иногда такие... Хуже, чем в армии, ей-богу!
– Коллеги, – продолжила Соня, сама, помимо воли, улыбнувшись, – сегодня тех, кто свободен, я прошу собраться здесь, в конференц-зале, в шестнадцать ноль-ноль и слегка выпить кофе с тортом по случаю моего ухода в декрет с завтрашнего дня.
– С завтрашнего дня лишь де-юре, Софья Константиновна! – зарычал Романец. – А де-факто уходите себе в свой декрет через две недели, когда мы закроемся на помывку!
– Ага, и через месяц-полтора мы как раз откроемся, приходите. Исполнять обязанности. Родите, не отходя от рабочего места! А то где же мы ещё такую Дуньку-агрегат на сто киловатт разыщем, а?! – снова выкрикнули из зала. Все снова рассмеялись.
– Тихо! – гаркнул начмед и лишь крепче стиснул ножки столов. – Детское!
И пятиминутка покатилась привычным своим ходом...
Райским истекшее дежурство отнюдь не было. Хотя, конечно, ни одного кесарева – ни планового, ни ургентного, никаких чрезвычайных происшествий... Хотя смотря что вы имеете в виду, произнося аббревиатуру «ЧП».
Разве не чрезвычайная ситуация, когда в обыкновенный городской роддом, а не в хотя бы престижную академическую клинику вдруг врывается съёмочная группа, волоча хохочущую звезду телесериалов с животом, виденную ещё не так давно тобою на экране. Её пузо ты полагала бутафорским – по задумке сценариста. Зачем-то там... Зачем? И тут же стоит такой же малахольный, как и в ящике, её муж. То есть не её, конечно, муж, потому что она не следователь прокуратуры, а, как выясняется по паспорту, – Екатерина Владимировна Штанько, хотя в титрах она вовсе не Штанько. Толпа с камерами, вокруг скачет огромный лохматый пёс, санитарка не знает, с кем первым ругаться, а молоденькая акушерка приёма замирает в благоговейном восторге и с воплями, озвучивающими твои мысли: «Так вы и взаправду беременная?! А я думала, как умело грим накладывают, изображая отёчность!.. Ой, извините, пожалуйста!» – достаёт из ящика стола глянцевый журнал средней ценовой паршивости с теледивой на обложке и надписью: «Экстремальные съёмки Кати Блаженовой. Ещё никто из звёзд экрана не отваживался на подобное! Подробности в следующем номере!» И, оказывается, все эти «подробности» и прочие экстремальные ненормальности зависят от твоего «высочайшего» решения... Главврача и начмеда-то нет! То-то и оно! Откуда знаем? Ой, Софья Константиновна, мы вас просим! Откуда знаем, что вы Софья Константиновна? Так мы даже знаем, что вы Заруцкая! Вот оттуда и знаем. Агентура! Девушка ассистента режиссёра на хвосте принесла. У вас работает. Кем? Ну, нет. Русские своих не сдают... Да-да-да, мы сейчас все выйдем, честное слово. Что, совсем-совсем нельзя снять, как вы её на кресле смотрите? Нет, мы не ненормальные... Хотя... Да! Да-да-да!!! Мы все ненормальные! Где вы видели нормальных в съёмочной бригаде? У нас Катя самая нормальная. Катя, что ты охаешь? Скажи доктору, что ты нормальная!
– Во-о-о-н!!! – внезапно заорала санитарка. – Не то милицию вызову!!!
– Ой, Софья Константиновна, а ведь и вы вправду беременная. Мы думали, врёт наша девушка... Какие прекрасные кадры. Беременная врач принимает роды у беременного следователя... – произнесла мечтательно Пупсик (надеюсь, все уже догадались, что это была именно она?).
– Екатерина Владимировна, попросите своих друзей покинуть помещение приёмного покоя. А лучше и территорию родильного дома. Давайте, я вас осмотрю, и мы решим, что делать, – устало произнесла Софья. На часах было восемь вечера, позади был рабочий день, пусть и относительно спокойный, а впереди, судя по всему, – не очень спокойная ночь.
У Пупсика всё было в порядке. Схватки достаточно регулярные и сильные, шейка матки сглажена, головка плода прижата ко входу в малый таз, и даже обменная карта с собой. Не слишком заполненная, но всё же. Но вот только температура... На кой чёрт акушерка всунула ей градусник? С чего бы у этой здоровой телесериальной кобылы субфебрильная температура? Отправила бы её в физиологию, и дело с концом! Нет, не с концом... Она, Заруцкая, сегодня ответственный дежурный врач, на минуточку так. Чёрт! Что она, звезда эта, тут делает? Почему она рожает не в Англии, не в Израиле или хотя бы не в клинике первого меда?! Туда ей самая дорога! А вдруг что случится? Распнут.
– Катя, где ваш муж? Почему вы пришли рожать со съёмочной группой, прости господи?
– Софья Константиновна... ох!.. простите, схватка... Нам действительно надо снять всего пару кадров. И мы действительно знали, что сегодня в вашем родильном доме ни главврача, ни начмеда. А муж мой в Англии. И я должна туда прилететь через две недели рожать. Должна была. Но, видимо, я со сроками обсчиталась. Знаете, так бывает...
– Знаю, – усмехнулась Софья.
– А потом, я не слишком обследовалась, потому что, ну, всё же нормально. УЗИ разочек сделала ещё пару месяцев назад... А сегодня съёмочный день. Но мы не оставляли надежду, и режиссёр искал варианты. На всякий случай. У нас знаете какие ассистенты? Все журналисты нервно курят и даже частные сыщики! – гордо сказала Катя. – А-а-ай!
– Катя, это удивительное безрассудство. Свяжитесь с мужем немедленно!
– И что, со схватками – в самолёт?
– Ну, это вряд ли, конечно, но пусть он будет в курсе. В помощи я вам отказать не могу – мне голову снесут. Но если с вами что-то случится – мне тоже голову снесут.
– Софья Константиновна, со мной ничего не случится! Ну, пожа-а-а-ай-яй-яй-мамочки-и-и-и...
– Мама у вас есть?
– Фуф! Фуф! Фу-у-уф!.. Да! У меня есть мама! Да! Софья Константиновна, вы гений! Сейчас я позвоню маме!
– Вот и славно. Переводите в родзал, – распорядилась она в сторону персонала. – И своим, – Соня кивнула в сторону входной двери, – скажите, чтобы ни ногой сюда! Ещё и псину притащили!
– Это моя любимая собака, Софьюшка Константиновна!
– Понимаю. Но в родильном зале ей не место.
Через сорок минут в родильном доме была мама Пупсика. Акушерка приёмного окончательно потеряла дар речи. Она, видите ли, до поступления в медицинское училище тоже хотела быть актрисой и потому, в отличие от Сони, знала в мельчайших подробностях лица и биографии мэтров.
Автор не в курсе, что и как говорила эта прекрасная мама Пупсика Софье Константиновне, но та, по результатам переговоров, согласилась пустить в родзал на потужной период оператора. Со стороны, разумеется, головы роженицы, и только на потужной. Если хоть что-то не в порядке – вон! Если хоть слово вякнет – вон!! Если в обморок от запахов и звуков шлёпнется – санитарка ногой выкатит вон!!! Никаких собачищ! И уж тем более малахольных мужей. Ну, то есть актёров!
– О да! Вы правы! Уж лучше собачищи, чем эта постная, вечно недовольная рожа. Он не то что счастье отца, присутствующего при рождении своего ребёнка, изобразить не сможет, а даже зайчика на детском утреннике не сыграет. Или так запрыгает, что все собачки под кресла полягут. Не волнуйтесь, мы его сюда не пустим. Его потом смонтируют.
– Вы, пожалуйста, не уходите. Побудьте с дочерью, вам можно. В конце концов, у нас обсервация, ну, нет у вас медицинской справки, но я на слово верю, что вы здоровы! Останьтесь, прошу вас! Мне так спокойнее.
– Софья Константиновна, в моём немолодом уже возрасте для того, чтобы так молодо выглядеть, надо высыпаться. Но я оставлю вам заложника, – мама Пупсика таинственно улыбнулась. – Известный гинеколог, – она назвала фамилию, – вам подойдёт?
– О да!.. Всё равно меня завтра расстреляет мой начмед – и будет прав, – но с таким генералитетом в тылу и моя армейская смерть на передовой будет красна. Когда он сможет подъехать?
– Подойти, Софья, подойти.
Мама Пупсика достала телефон, нажала изящными пальчиками кнопочки и проворковала:
– Дорогой, ты всю эту кашу с беременностью заварил своими советами – тебе и расхлёбывать. Выходи из машины и иди сюда. Ключи из зажигания не вынимай. Ты остаёшься – я уезжаю.
Профессор, да к тому же достаточно известный в профессиональных кругах... Ну, хоть и гинеколог и даже, скорее, репродуктолог... Но Соне стало значительно спокойнее. Непонятно, кто они тут все друг другу, да и не важно ей это. Главное, что при Имени – Имя. А её номер восемь, как всегда прежде говорил начмед. Она, в конце концов, не могла отказать в помощи рожающей женщине, даже если та – известная артистка.
В полночь явилась ещё одна девица. Не то в сари, не то в хитоне... В экзотической одёжке, но со славянской мордашкой и русским именем Александра. В сопровождении – батюшки святы! – лысого козлобородого пузатого татуированного дяденьки, увешанного иконками, ладанками, знаками зодиака (сразу всеми на одном диске) и держащего в руках какую-то ёмкость с едко дымящимся маслом. Представившись Ярославом Ивановичем, он всё больше молчал, периодически закатывал глаза и произносил «ОМмммм!» – или даже так: «Оум-м-м-м!!!» Софья Константиновна отчего-то вспомнила, как молоденькая Аллочка, которая Владимировна, томно и благоговейно произносит «Во-оуг», получая от беременной слегка несвежий номер глянцевых картинок. И как Любовь Петровна здорово передразнивает Аллочку, в точности копируя её мимику и сакрально шепча: «Во-у-гэ-э-э-э». В общем, у каждого свои боги, редко для кого Он – един.
Софья Константиновна, узрев парочку, чуть не брякнула сгоряча: «А чего не на дому рожаем с таким-то антуражем? Взяли бы себе Яхве за первую акушерку родзала, Магомета – за вторую, Иисус посанитарит, он не гордый, а Будда вполне сойдёт за ответственного дежурного врача! С ними бы и рассчитывались по текущему кармическому курсу...» Соня хихикнула. За истекший период она под чутким руководством Любовь Петровны научилась с первого взгляда определять, кто отблагодарит бригаду, а кто ещё и сдачи с нуля потребует. И, поскольку способность к обучению как таковому была у неё весьма высока, то и ошибалась она крайне редко. Никогда практически не ошибалась.
– Не вижу ничего смешного! – тут же «вышел из транса» мужик.
– Нет-нет, вы тут совершенно ни при чём, извините. Я за свободу воли и собраний. Жаль только, что ваша... э-э-э... – Соня взяла со столика акушерки паспорт Александры Михайловны Сорокиной и пролистала его. После двух штампов о браках и двух же штампах о разводах, но вовсе не с Ярославами Ивановичами, поля страничек ещё были не паханы, – ваша любимая, – нашла она наконец корректную формулировку, – не становилась на учёт и вовсе не обследовалась.
– Я сдала РВ и ВИЧ! – бойко вставила Саша. Схватки ей, судя по всему, особенно болезненных ощущений не доставляли. – И к тому же у меня двое здоровых детей, родила я их без проблем! Мальчики! Очень хорошие! – похвасталась она окружающим. – Но поскольку бог любит троицу... – роженица кокетливо хихикнула.
– Мы с Александрой муж и жена! – проклюнулся обидчивый Ярослав Иванович. Которому, судя по всему, Софья сразу не понравилась. Впрочем, это было взаимно, так что ничего удивительно. – Мы обвенчались в буддийском храме!
– А в буддийских храмах венчают? Я всегда думала, что там совершают обряд, имеющий какое-то другое название.
– Название не важно, важна лишь суть вещей... – загундосил было странный Ярослав Иванович.
– Да, перейдём к сути. Вашу любимую-жену переведём в родзал, а вы с благовониями, будьте любезны, покиньте помещение.
– А разве у вас не практикуются совместные роды? Я был уверен, что буду присутствовать и даже принимать участие в таинстве прихода в мир...
– Практикуются. Для обследованных пар, заявивших о таком своём намерении заранее. Так что простите, Ярослав Иванович, рожать Александра будет так, как предписано санитарным режимом и правилами данного родовспомогательного учреждения. Если вы хотели чего-то другого, нужно было позаботиться об этом заранее, а не в первом периоде третьих родов. Извините, но, пока мы тут беседуем, можно ненароком родить, так что, Александра Михайловна, прошу в родзал. Я, кстати, вообще не понимаю, почему вы явились в наш родильный дом, а не в родовспомогательное учреждение вашего района.
– Это потому что я прописана у бывшего мужа и попросила его меня пока не выписывать.
Софью Константиновну опять начало неуместно распирать смешком. Где-то такое уже было... «Ему скоро квартиру должны дать, если только он не врёт, так что ты меня пока не выписывай. Мало ли... Ах, как это низко, из ревности оскорблять человека! Не может же он всё время врать!» Ах да! Это ж – «Иван Васильевич меняет профессию».
Сорокину перевели, а незадачливый Ярослав Иванович стал доставать Софью Константиновну тем, что ему просто необходимо присутствовать при таинстве, чтобы... Дальше он нёс такой абсурдный, по крайней мере с точки зрения Заруцкой, бред, что она даже и не знала, что обо всём этом думать.
– Ладно, хрен с вами! – наконец снизошла она. – Покупаете сейчас упаковку простагландинов, и тогда я вас пущу на потужной период, раз уж вам так важно лично перерезать пуповину.
«Надеюсь, он не кинется её перегрызать? Что-то от него несёт какой-то смесью стигм безумия с аурой мелкого лавочника. Ну ничего, где-то неподалёку тут бродит чуть не вся съёмочная группа с крепкими ассистентами, в родзале уже есть вполне себе мощный репродуктолог, да и акушерки с санитарками не подкачают!» – подумала Соня.
– А где же я их куплю?
– В круглосуточной аптеке через дорогу.
Кстати, насчёт мелкого лавочника она не ошиблась. Через двадцать минут Ярослав Иванович вернулся, вызвал Софью Константиновну в приём и уточнил, точно ли его любимой-жене нужна целая упаковка простагландинов или можно обойтись одной ампулой, а то какие-то уж они больно дорогие!
– Я вам больше скажу, Ярослав Иванович! – не отказала себе в удовольствии Соня поиграть на так чётко угаданном пороке жадности и любви к халяве. – Вашей жене-любимой ни одна ампула простагландинов не нужна. У неё прекрасная динамика раскрытия родовых путей без малейшей нужды в хоть какой-нибудь стимуляции. Третьи роды, плюс, по всей видимости, склонность организма к славному делу деторождения. Упаковка – именно упаковка, диктую по слогам: у-па-ков-ка! – простагландинов – ваш пропуск, Ярослав Иванович, в такой желанный вам родзал.
– Какие неприятные слова! Упаковка, динамика, родовые пути! – возмутился Ярослав Иванович Кришна.
– Ну, хорошо-хорошо... – Соня уже откровенно хулигански развлекалась, что, конечно же, недопустимо для врача, и лично автор её осуждает, не знаю уж, как читатели. – Шкатулка с адским эликсиром – ваш ключ к познанию божественных троп!
На лице Ярослава Ивановича отобразилась такая напряжённая работа мысли и борьба с собой, что она забеспокоилась, как бы он от такого перенапряжения лингам не снёс прямо тут – на пол приёмного отделения обыкновенного родильного дома. Лингамы, как известно, принято сносить точно по месту их прописки, где-нибудь ближе к Индии и Тибету.
– То есть всё-таки купить нужно целую упаковку? – наконец выпал он из астрала в реал.
– Непременно! – кивнула Софья и оставила его одного. Кстати, вонючее масло и медитативный взгляд куда-то подевались, и Ярослав Иванович стал окончательно похож на мелкого лавочника, непонятно зачем нацепившего странные одёжки и увешавшего всю шею обломками с доспехов разнообразных богов. Наверное, на ежегодный карнавал ассоциации нэпманов собрался.
И вслед за семейством, состоящим из развесёлой Саши и надутого торговца-Кришны, – точнее, даже параллельно с ними, поступала ничем таким не примечательная («Слава Великому Вселенскому Разуму!» – хором с Софьей Константиновной воскликнет автор) Лариса Александровна Орлова. По направлению собственной роддомовской женской консультации, обследованная от и до, но, увы, с цветущим кольпитом (от греческого colpos – влагалище), возникшим, вероятнее всего, в связи со снижением иммунитета, имеющим место у каждой беременной. Беременность – состояние априори иммунодепрессивное, и связано это с тем, что материнский организм всей настороженностью клеток своих воспринимает другую форму существования белковых тел – от такой пакости, как, простите, гельминт, до такой благости, как собственное внутриутробное дитя, – как агрессию. И начинает с ней бороться. Но мать-природа мудра и наапгрейдила материнским организмам функцию распознавания своего. И потому иммунитет временно загоняет своих овчарок – лимфоцитов-киллеров – в вольер, а болонок – лимфоцитов-супрессоров – напротив, выпускает прогуляться, позволяя им вести себя дурашливее, чем обычно. В результате плод воспринимается не как чужеродный генетический материал (хотя таковым является), а как аллотрансплантат. Это мудрёное слово означает... В общем, если в ваш дом приехала погостить родня, то вы будете куда толерантнее, чем если к вам заявится незнакомец и займёт вашу спальню. В первом случае вы будете любезны и сможете даже ненадолго изменить своим устоявшимся привычкам, во втором же наверняка тут же выгоните вторгнувшегося под крышу вашего дома. Беременность – первый случай. И кольпит – всего лишь досадная, но терпимая неприятность. Любимый племянник нечаянно разбил статуэтку с каминной полки. Ничего страшного.
Читать бесплатно другие книги:
