Девять месяцев, или «Комедия женских положений» Соломатина Татьяна
Лариса тем не менее маму любила. И мама любила Ларису. Любила и где-то даже боготворила. А уж когда Лариса закончила десятилетку с золотой медалью... Медалью, полученной тут чуть не впервые за всю историю существования ветхой школы... Затем сама поехала в большой город и сама поступила в медицинский институт... Мама стала считать Лариску богоподобной. Врачи больших городов рисовались маме сытыми, гладкими, как тюлени, и все как один – богатыми.
– Ну вот! Будет теперь, кому мне деток помочь поднять, да и самой на старости лет не зубы старые пережёвывать, – говорила Ларисина мама соседкам.
Лариска училась, глотая порой голодные слёзы, на отлично. Строила из себя в редкие приезды домой городскую даму (не без этого, сами, что ли, молодыми дураками не были?). А на вопрос: «Чего такая тощая?» – отвечала: «Так модно! Специально на диете сижу!»
Мать очень старшей дочерью гордилась. Похвальные листы с первого по десятый класс были развешаны по стенам малогабаритной квартирки в двухэтажном – не пойми из чего сделанном – домике. Нет, не собственном, а государственном. В общем, кто с уездным бытом знаком – тот в курсе. А кто в нашем прекрасном «Дефолт-сити» родился в эру сникерсов – тому и не объяснишь.
Когда Лариска закончила институт и невероятными – ох, лучше вам и не знать – путями не только получила офтальмологию, но и осталась при больнице в небольшом, но всё-таки ближайшем городе-спутнике большого города, мать ожидала наступления эпохи вспомоществования от дочери-доктора.
«Светка с Алёшкой растут. Жрать хотят всякое и тряпок модных, благо сейчас всё есть, кроме денег. Не могла бы ты, Ларисушка, высылать нам хоть небольшую часть своей зарплаты, а то совсем у нас тут плохо. В общем, у нас всё хорошо, Светка ничего по дому делать не хочет, только по вечерам на скамейке сидит с подружками. Лёшка связался с поселковыми и каждый вечер стоит под магазином, пьёт пиво и плюётся. Так что ты, если можешь, приезжай и повлияй. У Тоньки Самокрутовой дочь в Москве маникюршей, каждый месяц матери деньги шлёт. А я всем хвастаюсь, что ты у меня глазной доктор, а не какая-то там... стрелки на чужих вонючих копытах подрезать. Любим тебя и ждём. Твои мама, Светка и Алёшка...»
И что должна была ответить Лариса Пичугина любимой матери? Что «зарплаты» в интернатуре на один маникюр не хватит, что Лариса, увы, санитаркой теперь уже не может подрабатывать, потому что врач, и то магазины по ночам моет, то рефераты лентяям за копейки пишет, то... Ох, мама, мама! Лучше тебе ничего этого не знать. Приехать и повлиять?.. Ага. Хорошо бы. Да только на билет туда-обратно столько уйдёт, что на влияние сил уже не останется. Только на повыть в подушку.
В общем, некуда было Ларисе в случае окончательного фиаско, в отличие от Софьи, идти. Уж во всяком случае, не в уездный город возвращаться, иначе зачем всё это было? И светлый ум, и неожиданные для «выблядка» способности? И шесть лет института, и годы интернатуры – на одной энергии юности, макаронах с гречкой и кефиром, в трепетно оберегаемых тряпках китайского происхождения, на вере в свет в конце этого бесконечного беспросветного тоннеля на фоне открыточных видов нашего (вашего?) города. Просто О’Генри какой-то, хоть волком вой! Но волком-то вой. А рассказ «Меблированная комната» не читай. Не читай! И даже не вспоминай! О-о-о!!! Опять!..
Нет. Вечное «нет». Пять месяцев беспрестанных поисков, и всё напрасно... Он любил её сильнее всех и давно искал её. Он был уверен, что после её исчезновения из дому этот большой, опоясанный водою город прячет её где-то, но город – как необъятное пространство зыбучего песка, те песчинки, что вчера ещё были на виду, завтра затянет илом и тиной...
...Взлёт надежды отнял у него последние силы. Он сидел, тупо уставившись на жёлтый, шипящий рожок. Потом подошёл к кровати и стал разбирать простыни на полосы. Перочинным ножом он крепко законопатил ими двери и окна. Когда всё было готово, он потушил свет, открыл газ и благополучно растянулся на постели.
В этот вечер была очередь миссис Маккуль идти за пивом. Она и сходила и теперь сидела с миссис Пурди в одном из тех подземелий, где собираются квартирные хозяйки и где червь если и умирает, то редко[8].
– Сдала я сегодня мою комнату на третьем этаже, ту, что окнами во двор, – сказала миссис Пурди поверх целой чашки пены. – Снял какой-то молодой человек. Он уже два часа как лёг спать.
– Да что вы, миссис Пурди, неужто сдали? – сказала миссис Маккуль, сопя от восхищения. – Прямо чудо, как вы умеете сдавать такие комнаты. И как же вы, сказали ему или нет? – закончила она хриплым таинственным шёпотом.
– Меблированные комнаты, – сказала миссис Пурди на самых меховых своих нотах, – для того и существуют, чтобы их сдавать. Я ему ничего не сказала, миссис Маккуль.
– И правильно сделали, миссис Пурди: чем же нам и жить, как не сдачей комнат. Вы, прямо скажу, деловая женщина. Ведь есть которые нипочём не снимут комнату, скажи им только, что в ней человек покончил с собой, да ещё на кровати.
– Ваша правда, жить всем нужно, – заметила миссис Пурди.
– Нужно, миссис Пурди, ох как нужно! Сегодня как раз неделя, что я вам помогала обмывать покойницу. А хорошенькая была какая, и чего ей понадобилось травить себя газом, личико такое милое у неё было, миссис Пурди.
– Пожалуй, что и хорошенькая, – сказала миссис Пурди, соглашаясь, но не без критики, – только вот родинка эта на левом виске её портила. Наливайте себе ещё, миссис Маккуль.
«Ну уж нет, фигушки! Не дождётесь! Я не песчинка и не плохонькая актрисулька, в поисках ангажемента бросившая хорошего возлюбленного. У меня нет никакого возлюбленного, зато трое за спиной и отступать из большого города некуда! Хватит ныть и прокручивать про себя О’Генри! А уж если и прокручивать, то что-нибудь жизнерадостное! Вот, например, «Рождение ньюйоркца»! Да! И я выживу! И буду веселиться и размахивать кулаками, а не киснуть и умирать, оставляя после себя ненужный никому запах резеды! Марш-марш бегом узнавать, где толковые курсы маникюра-педикюра. И вообще! Моя квартирная хозяйка не какая-то сволочь и как-то раз даже согласилась два месяца подождать с оплатой. Так что нечего сопли распускать!» – думала Лариса Александровна Пичугина, топая на очередное сборище в конференц-зале, где очередной коммивояжёр не то от фармакологии, не то от медицинской техники должен был провести презентацию для врачей. Ознакомить их, так сказать, с новинками, которыми конкретно их больница в ближайшее время не прибарахлится. Ну да администрация никогда не против подобных странствующих продавцов, потому что они щедро делятся с сирым больничным миром брендированными ручками, разноцветными проспектами, бумагой, блокнотиками и прочим «индейским» товаром.
Торговый представитель распинался, врачи вяло слушали, периодически задавая вопросы, вызывающие у плохонького оратора ступор. В общем, никудышный был представитель. В конце он, правда, сказал, что им в представительство вот этой самой такой заслуженной перед офтальмологией фирмы требуется, очень требуется человек с медицинским образованием. В идеале – врач-офтальмолог. Доктора презрительно попереглядывались – те ещё снобы. Чтобы врач – да в торгаши подался? Никогда! В общем, он оставит визитки, если вдруг вы, или ваши знакомые, или знакомые ваших знакомых... Добро пожаловать, будем рады! Совместительство? Увы и ах, полный рабочий день, постоянные командировки, знание компьютера, основных офисных программ, пользование электронной почтой и вообще Интернетом. Ну, разве что на испытательном сроке...
Лариса Александровна, будь у неё своя жилплощадь и хоть какой-то доход, возможно, тоже бы наслаждалась врачебным снобизмом. Но поскольку обслуживание доверчиво протянутой распаренной ноги с применением тонких офтальмологических хирургических навыков было ещё дальше от её знаний и умений, то... Она позвонила и явилась на собеседование. Собеседовала с ней парочка молодых коней, явно свысока своих отглаженных офисных костюмчиков над ней издевавшихся. Как ей показалось. На самом деле они не издевались, просто Лариса Александровна в то время была очень далека от особенностей бессмысленности офисного языка. Они спрашивали её, к примеру, такое:
– Каковы ваши цели и задачи в нашей фирме?
– У меня нет никаких целей и задач в вашей фирме. Я хочу и умею работать, и мне нужны деньги. Это пока всё. А там посмотрим! – отвечала она этим идиотам.
– Есть ли у вас связи в министерских кругах или какие-то другие личные ресурсы?
– Ребята, я не знаю, к чему этот странный допрос, – отвечала Лариса, тогда почти ещё чистая душа. – Но вот тот попрыгун, что был в нашей больнице, сказал, что вам очень нужен человек с медицинским образованием, в идеале – офтальмолог. Перед вами требуемый идеал – сертифицированный офтальмолог. Вам нужен сотрудник? Вот она я. Не нужен – нечего комедию ломать, тратить своё и моё время. И должна предупредить – компьютером я владею постольку-поскольку, но раз уж и вы освоили эти премудрости, то, полагаю, и у меня это много времени не займёт. Итак, да – да. Нет – нет. – Лариса поднялась из мягкого кресла, целый ряд которых стоял вокруг красивого овального стола. Парни недоумённо переглянулись, пытаясь мысленно перевести эти такие простые и доходчивые русские слова на свой офисный язык и сформулировать для себя цели и задачи Ларисиной речи. Пока у них происходила перезагрузка, лишившая их на некоторое время вербальной функции, в кабинет вошёл подтянутый дядя и с сильным акцентом, ломано, но на человеческом языке заговорил:
– Ларисса, я хер Такой-То, топ-менеджер представительство фирмы в Россия. Вы нам подойти!
– Пичугина. Я врач-офтальмолог, но ваших двоих из ларца, одинаковых с лица, я уже предупредила, что с компьютером у меня пока не очень.
– Я слышать! – сказал хер, чем очень удивил Ларису, действительно тогда очень далёкую от атмосферы, интерьеров и компьютеров офисного мира. И не обратившую внимания на четыре чёрные коробочки, развешенные под самым потолком по углам переговорной.
– И во время испытательного срока я бы хотела совмещать работу у вас с работой в больнице. Если я вам не подойду, мне будет куда отступать! – напустилась на чистенького подтянутого немца Лариса, которой отступать было некуда.
– Да, пож-жалуйста! – тщательно проговорил он. – Это разумно! Мне нравится ваш умный ход. Подход. Тем более что зар-работная плата испытательного срока мала. Пройдёмте ко мне в кабинет. Василий, – чопорно, но привычно обратился он к одному из горе-переговорщиков. – Прошу вас принесть нам с Лариса две чашка кофе, спас-сибо!
Узнав в кабинете «главаря», что жалованье в первые два месяца – именно таковой продолжительности предполагался испытательный срок – «присс-корб-но мала» – триста долларов, Пичугина чуть не завопила от счастья. Да это же целое состояние! Можно найти пристойное жилище за сто пятьдесят (тогда ещё было можно), на пятьдесят питаться и стольник отправлять «твоим маме, Светке и Алёшке».
Чем эта авантюра закончилась – вам уже известно. Кроме компьютера, освоенного во всех тонкостях, включая программы баз данных, в рекордно короткие сроки, Лариса за счёт фирмы получила права и авто, принадлежащее фирме, в личное пользование. До того на встречи её возил водитель. Зарплата её выросла во много раз. В разы... Она снимала квартирку, чистенькую, отремонтированную, в приличном районе, хорошо одевалась, отменно питалась, делала маникюры-педикюры-причёски, потому что общение с людьми предполагало пристойный внешний вид, демонстрацию ухоженности. Работала, как ломовая лошадь, и регулярно отсылала деньги маме и Светке. Алёшка оказался толковым парнем, несмотря на пиво и юношеские бунты, и к настоящему моменту уже заканчивал университет. У него всё было в порядке. Во время учёбы он работал – и даже успел жениться на потомственной горожанке. По любви, по любви, а не из-за прописки, поднимите забрало. Жениться и заделать жизнерадостного здорового карапуза. Светка хотела красивой жизни, но учиться не хотела. Потому работала всё в том же универмаге, где прежде посреди драповых пальто и резиновых сапог восседала их мать. Теперь интерьер и товар были значительно богаче и разнообразнее и Светку вполне своей красивостью удовлетворяли. В последнее время сестричка стала добрее и благостнее, как и положено любой беременной. Да-да, глупая Светка понесла неизвестно от кого и, кажется, далеко не отходя не то от кассы, не то от старой скамейки покосившегося бревенчатого дома. «Продолжатель династии! – беззлобно хохотали старшая сестра с младшим братом. – Прокормим!»
Вам не кажется, что в общем и целом успешной истории о покорении Ларисой Александровной Пичугиной собственной судьбы и огней большого города чего-то не хватает? Вот и мне так показалось.
Отпраздновав своё тридцатилетие в гордом одиночестве (не потому, что некого пригласить, а потому, что так уж ею и было запланировано), она поняла, что ей не хватает семьи. Своей семьи. Мужа и троих детей. Она достала из хорошей сумки брендированный фирменный ежедневник для «комсостава» и, открыв его на завтрашней страничке, написала:
1. План на тридцать первый год: выйти замуж, родить первого ребёнка. Мальчика.
2. Перспективный план: в течение последующих двух лет родить ещё двоих. Девочку и потом ещё одного мальчика.
После чего, уверенно и спокойно чокнувшись с бутылкой дорогого шампанского, произнесла:
– За вас, Лариса Александровна Орлова!
С чего бы вдруг Пичугина назвала себя Орловой? С ума она, что ли, сошла? На неё это не похоже. К тому же раньше не сошла, теперь-то уж чего сходить? Или магия это офисная? Модный ныне... как его?.. ну, трусы на лампу вешать, чтобы на вас богатство обрушилось... Ранее ошибочно считали, что для этого надо хорошо соображать и много работать, а нынче доказано, что всё дело в трусах, надетых на лампу. Симорон, вот! «Симорон» это называется, а трусы надевать и прочее «колдунство» творить называется – «симоронить». Отложите эту книгу раскрытыми страницами вниз и срочно наденьте на лампу трусы! Свои, конечно же. Трусы мужа, даже если он у вас есть, не надо одевать на лампу. Во-первых, это не так пикантно, во-вторых, вы же хотите, чтобы богатство обрушилось на вас, а не на вашего мужа. Нет, нет и нет. Наша Лариса Александровна была для подобного слишком прагматична. Может, и не была бы, будь её дорога немного покомфортнее. Это ведь только при прочтении текста создаётся впечатление: «Veni, vidi, vici». Для тех же, кто понимает, какой тяжкий труд стоит между нищей девчонкой, пришедшей в офис на собеседование с двумя козлами, и тридцатилетней леди на топовой позиции, могущей обеспечить себе вполне достойное, по-настоящему средне классовое бытие, яснее ясного, что никаких «Пришёл, увидел, победил!» не было. Не бывает. И не будет. Полагаю, что и Цезарь, сообщая о победе над Фарнаком, сыном Митридата, при Целе в 47 году до Р. Х., лукаво кокетничал. А Лариса Пичугина – не Цезарь, а простая наша современница-соотечественница и вовсе не по кипарисовой аллее вприпрыжку неслась, овеваемая южным ветерком. А пёрла по бурелому далеко не самого человечного и уютного из мегаполисов. Так что если и была в ней прежде вера, что звуками шаманского бубна, магическими письменами или запусканием веночков на Ивана Купалу можно привлечь сокола ясноглазого или какого-нибудь редкого царя пернатых, занесённого в Красную книгу, то давно сплыла. Лариса Александровна Пичугина в силу выработавшейся за последние пять лет привычки просто записала пункты бизнес-плана, стратегическим направлением которого являлась разработка проекта «Олег Орлов».
Олег не был олигархическим чиновником, подмигнувшим ей на одной из корпоративных вечеринок по случаю открытия новой больницы, стоившей государству тридцати с гаком миллионов евро. Конечно же, реальная стоимость больницы была куда ниже, но бумага всё стерпит, аудит всё съест, а что не съест – тем ни разу не подавится. Реставрация двухэтажного бревенчатого здания и приведение газона в божеский вид тоже не может стоить шесть миллионов долларов. Не может! Но стоит. Если бревенчатое здание именуется в официальных документах «домом-музеем» какого-нибудь великого русского писателя, например. А на что потом хатку в Сардинии купил министр не то строительства, не то культуры, не то культурного строительства – это народонаселению знать не обязательно, а то у народонаселения начнётся несварение желудка, и оно, народонаселение, перестанет с должным пиететом относиться... Нет, увы, не к министрам. А к памятникам.
Вернёмся к Ларисе и Олегу. Ларисе не нужен был потёртый боевой конь с большими деньгами. Потому что она успела понять, что подобные товарищи, как правило, уже имеют жён, детей и кучу других проблем. И к тому же жадны, как Плюшкин. Её приятельница – из недавних – была замужем за очень богатым дядей, проживала в особняке, но когда речь зашла о необходимости срочной операции на сосудах глазного дна, дядя всё выбил бесплатно. Чуть ли не благотворительный фонд оплачивал его супруге всё лечение. Не говоря уже о том, что, помимо видимых миру тряпок и сумок, держал он супружницу в чёрном теле, при этом нимало не экономя на девицах «из сопровождения». Нет, спасибо, не надо. «Отработанный материал» эффективного менеджера мало интересует. Кроме того, Ларису, как человека, любившего подготовить любую презентацию, любое предложение и любое обоснование безупречно, интересовал такой немаловажный в данном случае аспект, как чувство (далее в договоре именуемое «Любовью»... Извините, автор не удержался от мелкого ехидства.).
И вот три месяца назад, ровно за квартал до её тридцатилетия, в офис пришёл соискатель. Собеседовала с ним лично Лариса. Потому что прежних двух «говорящих пиджаков» – коммерческого директора и руководителя отдела комплексных проектов – уволила. Первого в связи с профнепригодностью и склонностью слишком часто и слишком уж нагло запускать руку в корпоративный карман, а второго – за ненадобностью. Уж что-что, а дельную спецификацию оборудования на какой угодно крупный офтальмологический центр – от операционных столов до последнего ватного шарика – и толковые ребята из субподрядчиков собьют с помощью сервисных инженеров и её лично, с учётом пожеланий главных врачей и владельцев. Головной офис дал ей полный карт-бланш на подобного рода решения на вверенной ей территории. Бухгалтер у неё была крепкая, да пара прочих человечков верных и дрессированных. Справлялись. Но всё-таки требовались ещё кадры разумные, многофункциональные. И ещё собеседовала Лариса Александровна лично, потому что была, в отличие от привыкшего всё делегировать немца, простой крестьянской бабой, мясо на рынке рассматривающей, обнюхивающей, трогающей, переворачивающей и покупающей самостоятельно.
Но на заявленную вакансию приходило всё не то, не то и не то! Претенденты оттарабанивали свои уже прежде присланные резюме чуть ли не слово в слово, начиная с победы в трёхлетнем возрасте в конкурсе детского рисунка и заканчивая «опытом работы в крупном торговом представительстве». Или банке. Или салоне по продаже автомобилей. Вслед за этим, без пауз, они вываливали на Ларису, что честолюбивы, амбициозны, но умеют работать в команде, целей и задач у них – хоть попой жуй (они, конечно же, говорили не так, но именно так думала про себя Лариса во время их выступлений). Компьютер все знали на уровне программистов (опять же – со слов, позже оказывалось, что далеко не все даже папки умеют в почтовой программе создавать), все были усидчивы, внимательны и сверхготовы к зарубежным командировкам. Хотели социальный пакет, машину и карьерного роста (ага, и каждому – по личной секретарше и по пакетику привилегированных акций УралСиба, отчего нет?). Тьфу!
Народу в нашем современном городе куда больше, чем продавщиц в Нью-Йорке О’Генри, а толковых, грамотных сообразительных кадров не подобрать. Парадокс!
Время шло, Лариса всё отфутболивала и отфутболивала претендентов, иногда принимая их на нефиксированный испытательный срок, который определяла сама. Редко кто держался больше месяца. Месяц – самое время, чтобы определить и уровень, и потенциал. Представительство компании, при всей его экономической эффективности, было достаточно малокадровым, лишь на офисных инженерах никто не экономил, периодически отсылая их на учёбу в Европы и Америки. Фирма с более чем столетней историей не только делала деньги, но и держала марку, позволяющую делать деньги. Ларисе нужен был, чёрт возьми, просто эффективный «продажник». Без прыщей на роже, не с сальными волосами, хотя бы с одним-единственным приличным костюмом, с высшим образованием – о да! – в идеале профильным! Он должен был уметь держать себя в обществе, вести переговоры, не напиваясь во время оных, но и принимая рюмку-другую, чтобы быть «своим». Он должен не синеть во время беседы с министром или главным врачом специфической ведомственной больницы с генеральскими погонами, но и не кривиться на простого интерна из центральной районной больницы уезда Малые Бодуны. Идеальный мимикрант, не теряющий своей сути. Обаятельный, работоспособный человек с мозгами. Умеющий считать в уме и, желательно, быстро. Знающий, где прогнуться, а где настоять на своём. С отличной памятью и способностью схватывать информацию на лету и, молниеносно её переварив, надолго встраивать в нейроны.
Такому контора была готова платить. Потому что лучше достойно платить одному, чем в три раза больше (по совокупности) кучке недостойных бездельников. Одну такую безголовую халявщицу Лариса недавно с треском уволила. Она чуть не завалила министерский тендер! Пичугина с утра поговорила с головным офисом и попросила прислать лицензии на оборудование, затем унеслась на совещание, оставив эту девицу у факса в своём кабинете, дожидаться. Мало того что девица не знала элементарного английского (хотя на собеседовании уверяла, что во всех его вариантах как рыба в воде), мало того что она понятия не имела, как обращаться с факсом (хотя на том же собеседовании клялась, что она богиня офисной техники и серверы почтенно склоняются, завидев её), так она ещё, вместо того чтобы позвать хотя бы секретаршу, просто тупо всё выключила! Ох, если бы Лариса Александровна отключила мобильный... Что она и собиралась, к слову, сделать, поскольку была... нет, не в салоне красоты... у одного из потенциальных клиентов на совещании. Но не выключила, слава богам! Потому что клиент пока потенциальный, а в уверенный выигрыш грядущего конкурса Пичугина вложила чёрт знает сколько усилий и нервных клеток! И бонус там заложен не только её, а и всех сотрудников российского представительства.
Или вот другого горе-работничка турнула. Всего-то надо было заказать рекламные материалы. Найти дизайнера и полиграфию. Лариса Александровна улетела в командировку и позволила пареньку действовать самостоятельно. Что в итоге? Какой-то карикатурный глаз с потрескавшимися сосудами, как из мультфильмов-страшилок, и где-то сбоку от него – крохотное изображение операционного микроскопа прославленной фирмы с железобетонной репутацией.
– Вы ничего не понимаете в дизайне! В живописи! В коллажах! – орал увольняемый обиженный хлопчик средних лет.
– Ага, а заодно ещё и в качестве полиграфии. На такой туалетной бумажке даже уважающий себя мелкооптовый торговец китайскими презервативами объявление не напечатает. От вас требовалось всего лишь воспользоваться старыми контактами и принятым в корпорации стилем оформления рекламных материалов. Вы и на это не сподобились, да и счета-фактуры наверняка левые. У друзей в подвале печатали на матричном принтере? – Лариса Александровна брезгливо провела пальчиком по листовке. Шрифт поплыл вслед за пальцем, оставляя мутную дорожку.
– Это уже всем надоело. Это консервативно! Пора провести ребрендинг! – не замечая обвинений в мелком хищении, горделиво подбоченился «будущий гений пиара».
В общем, все как один были «со своим ви-и-идением» и очень хотели таскать по-мелкому, а не по-крупному за-ра-ба-ты-вать.
Автор помнит, помнит... Олег Орлов.
Просто мысли и чувства описываемого сейчас персонажа так понятны автору, что он не смог ограничиться простой контекстной ремаркой. Поверьте, это и так лишь одна тысячная доля того, что могла бы сказать по данному поводу Лариса Александровна. Да и не только она. Иногда так хочется вот просто взять и как... поправить что-нибудь уже в этой чёртовой «консерватории», отвечающей за кадровый вопрос, раз и навсегда! Только непонятно, с какого конца рыбы начинать... Так что лучше продолжим.
И тут вдруг посреди этого кромешного «бездорожья и разгильдяйства» – является молодой парень. Благообразной славянской внешности, с гладкой кожей и в чистой глаженой рубашке. Пришёл, присел нормально – не на краешек стула (о, из таких «просителей» частенько получаются самые отъявленные мелкие воришки), но и не развалясь по самые локти, нога на ногу (а такие «вальяжные баре» редко бывают смелыми и инициативными). Не частил, но и пауз драматических, чтобы что-то там подчеркнуть, не делал. Говорил просто, ясно, размеренно и, главное, простым человеческим языком. Закончил биофак университета. Поступил в аспирантуру, закончил. Ассистент кафедры. С оборудованием фирмы столкнулся вплотную при выполнении кандидатской диссертации и как минимум одну из линеек продукции знает не понаслышке. На сегодня. Но завтра-послезавтра готов выучить всё остальное. То, с чем работал, даже сам ремонтировал, потому что университет нового не закупал, а только кем-то списанное, так что сервисного обслуживания не предполагалось, сами понимаете. Удивительно, но на кафедре были и есть даже дореволюционные – представляете?! – самые обыкновенные бинокулярные микроскопы вашей фирмы. Работают! Порой лучше современных, ей-богу!.. Чего хочет? Да того же, чего и все. Денег хочет. Пока в аспирантуре учился, общежитие ещё как-то руководитель для него выбивал. А как ассистентом стал – попёрли. Он не коренной, а понаехавший. Возвращаться домой ему не то чтобы не хочется, но особо некуда. В его родном селении кандидаты биологических наук, специализирующиеся на сравнительной гистологии органов зрения у высших млекопитающих и приматов, никому на репродуктивный мужской орган не нужны. Ну, а если совсем честно – то и не хочется. Не для того он тут голодал, как Ломоносов, чтобы назад, в деревню, в глушь, в Саратов, к тётке! Да-да, к тётке, потому что мать рано умерла, а отец его материной сестре сдал да и исчез с концами. Да какая жалость, что вы? Ещё в детстве давилку на жалость отдавили. К тому же брат двоюродный – считай, родной – тоже сейчас здесь, учится. Так что жалости не надо, а денег – как раз наоборот. Работал, работаю и буду работать. Ни в студенчестве, ни в аспирантуре ничем не гнушался. Но хотелось бы у вас в компании, потому что мне это ближе, чем таблетками или автомобилями торговать. Да и к тому же хотел бы совмещать, потому что слишком уж тяжко далась эта учёная степень. Да и должность ассистента – тоже не легко. Памятник старенькому научному руководителю когда-нибудь воздвигну. Нерукотворный. Нет, не жалко... Он сам рукотворный не хочет, хочет, чтобы его пепел кинули в окиян-море к его любимым высшим млекопитающим китам и дельфинам, потому что справедливо полагает их куда умнее и человечнее людей. Смеюсь? А что, плакать? Компьютер? Соображаю. Интернет? Ну, а как я на вашу вакансию вышел? Английский? Средненький, но если надо – через полгода запою, как птица. Словарный запас у меня большой, потому что литературу к диссертации самостоятельно переводил до рези в глаза и шума в ушах, на переводчиков денег не было. А и были бы – нашёл бы более разумное применение. Как бы я к тому же проверил – качественно перевели или туфту мне нагнали? Так что лексика есть, а произношение в пределах допустимого, как говорится. Но я быстро учусь. Права?.. Есть. Но опыта опять же нет, кроме дополнительных часов с инструктором перед экзаменом в ГАИ. Я, знаете ли, очень не люблю публичных фиаско, потому на все эти «тронуться в обледенелую горку, не заглохнув без ручника», на все эти пируэты задом у научного руководителя занял. И инструктору за дополнительные часы передал... Нет, не принципиальный. Просто тогда в гаишных рядах была какая-то грандиозная чистка, и нам сказали, что никаких поборов. Не потому, что не хотят, а потому, что нельзя. Показательные экзамены! Так что теорию я сам наизусть выучил, любого таксиста уделаю, а за отработку практических навыков пришлось заплатить... Опыта продаж не имею. Никакого. Врать не буду... Ой, нет, постойте! Как-то грузчиком, ещё в институте, работал на хлебо-булочном комбинате, так целую машину хлеба с водителем налево толканули, потому что она какая-то лишняя оказалась и экспедитор велел избавиться. Деньги на троих поделили... Ну, смешливый я, да, смешливый. Выпить? Могу. Остановиться? А разве хоть кто-то может пить безостановочно? Такого отряда ещё биология не знает. Вроде всё, что мог, рассказал без утайки. Вы меня извините, мне пора. Я ещё в зоопарке сейчас подрабатываю. Не бог весть что, но если вы мне работы не дадите, то имеющуюся терять очень не хотелось бы. Семьсот долларов на испытательном сроке?! Спасибо. Когда приступать?..
Лариса Александровна ещё с полчаса после его ухода не могла прийти в себя. Так он ей понравился. Она одёргивала разбушевавшуюся фантазию. Олег Орлов может оказаться неспособен к этой работе. Может? Может. Не надо путать личную симпатию с пользой общего дела. Не надо? Не надо!
Олег Орлов оказался более чем способен. Через два месяца он вёл телефонные переговоры с ирландским представительством, параллельно сбивая прайс на всю спецификацию в экселе. У него могло быть открыто сразу пятнадцать окон на разнообразных сайтах, и он безошибочно выдёргивал только нужную информацию. Все визитки были разложены у него по степени приоритетности, все бумаги и бесконечные распухшие папки приведены в порядок. Оригиналы лицензий даже на самое редко покупаемое оборудование были под рукой – на случай «если». Он был обаятелен. Смешлив, когда надо. Серьёзен, если ситуация того требовала. Сыпал цитатами из классиков, общаясь с «грибоедовыми», и знал множество анекдотов на случай общения с разного рода «никитсергеичами», как он сам их прозвал. Виртуозно давал взятки, причём ровно так, как того требовал «психологический портрет». Лариса Александровна просто любовалась и отдыхала, отдыхала и любовалась. Олег был молод, полон сил, честолюбив и нацелен на успех по всем фронтам (но не с наскоку, а в результате длительных и упорных трудов) – да, именно такие понаехавшие в итоге властвуют престольными городами. Что правда, он был влюбчив, как мартовский кот, да и ещё – о ужас! – писал стишки. Стишки Лариса Александровна не любила, особенно рифмы о любовном томлении. А в Олега Орлова влюбилась сама. Справедливо рассудив, что никуда он не денется, раз до двадцати пяти никуда не делся. Она ещё немного выждала оформления интуитивной правильности задуманного в безвозвратную формулировку принятого решения. Что, собственно говоря, и осуществила с помощью ручки, ежедневника и бокала шампанского в день своего тридцатилетия.
Что? Она же на пять лет старше? Ой, я вас умоляю!
С кафедры Орлов уволился. Слишком много времени отнимала работа в фирме, да и не стоила кафедральная игра свеч. Выше доцента не прыгнешь, хоть самый длинный шест разыщи, слишком уж крутой университет. Да и удовольствие ниже среднего. Азарт бизнеса оказался увлекательнее азарта научного. Да и ценят в живом деле личные качества чаще и выше, чем посреди академических аудиторий.
Таким образом Олег Орлов стал свободнее, а его патронесса стала последовательно реализовывать свой план.
То: «Олег, давайте пообедаем вместе». Он с радостью. Сидит, жуёт и, не затыкаясь, болтает о текущем проекте или текущей же «любви всей жизни», частенько вперемешку, но сперва о проекте. Лариса Александровна слушает, кофеёк попивает и советы мудрые даёт. И на предмет проекта, и на предмет любви, частенько вперемешку, но в основном о любви, находя где достоинства, где недостатки – в общем, объективность, объективность и ещё раз объективность!
То: «Олег, у меня билет лишний в театр, подруга заболела, пойдёмте». Какой же джентльмен шефиню в театр не сопроводит? Зачем цветы принёс?.. Ну, Лариса Александровна, я же всё-таки мужчина. Театр... «Уже синеет вечер синий, пора нам в оперу скорей, там упоительный Россини...»[9] Я подумал, вам будет приятно. Вам приятно?! Я очень рад! И мне приятно, что вам приятно. Чудесная, чудесная постановка! Мне всегда нравилась именно эта версия. Вы знаете, Лариса Александровна, что декорации эти выполнены Ильёй Глазуновым?.. Перестаньте, какая там эрудиция. Так, нахватался по верхам. Вы настаиваете, что эрудиция? Ну, я не могу спорить с вами, эрудит так эрудит. Как скажете!.. Нет-нет, что вы! Какая начальница? Сегодня вечером вы совершенно очаровательная женщина! Вам очень идёт это платье! Как жаль, что у нас в офисе такой строгий дресс-код! У вас очень красивая спина. Нет, ну что вы! Не только спина. И волосы у вас чудесные. Такие густые и гладкие!.. И улыбка. И губы. Вся скульптура черт лица!.. Позвольте, я вас провожу... Вы хотите прогуляться по набережной? С удовольствием!!! Такой прекрасный вечер. Позвольте, я вас всё-таки провожу!.. На чашку кофе? А можно? Да-да, вы сами приглашаете. Но вы не подумайте, что я...
Ха! Это был перспективный план, а не план на одноразовый секс. Так что Олег попил кофе – и был вежливо отправлен восвояси, хотя уже успел себе намечтать сегодняшний вечер, и дома, по горячим следам, написал сублимирующий стишок. Что-то типа «вечер-плечи, спина-луна, и я один, и ты одна, с тобой и кофе аромат эякуляции стократ приятней. Тем ты и занятней, чем юной девы тонкий стан, парам-парам, Олег – баран!». Надо признать, Орлов был достаточно самоироничен, не отнять. И разве есть хоть один мало-мальски разумный человек, который не относился бы с иронией в первую очередь к самому себе?
И вот уже он сам, краснея, приглашает Ларису Александровну в ресторан... Не откажусь, конечно же! Олег, вы очень интересный собеседник и элегантный спутник. Почему я должна отказываться от приглашения сходить с вами в ресторан? Я так давно не была в ресторане... с мужчиной. С красивым мужчиной...
А то и: «Олег, через неделю мы едем в командировку в Краснодар. Два дня работаем, день – на море. Люди мы, в конце концов, или агрегаты? Подготовьте все необходимые материалы по региону».
Полагаю, автору не стоит продолжать детализацию. Понятно, что случилось то, что должно было случиться. Кекс, секс и переход на «ты».
Перезнакомились с братьями, рассказали друг другу о себе всё, что можно. Съехались. Решили, что квартиру можно уже и купить. На имя Ларисы Александровны! Орлов сам настоял. Купить – и только потом оформить отношения. Он не альфонс! (Олег Орлов действительно вовсе не был альфонсом, а самым что ни на есть благородным мужем.) Известие о беременности он воспринял с радостью и немедля потащил (сам-сам!!!) мадемуазель Пичугину в ЗАГС подавать заявление на регистрацию брака.
Так что спустя полгода после своего тридцатилетия Лариса Александровна, находясь на четырнадцатой неделе нормально протекающей беременности, стала мадам Орловой. И тут же встала на учёт в самую обыкновенную женскую консультацию, прикреплённую к тому самому родильному дому, где трудилась Софья Константиновна Заруцкая.
Глава шестая
Производственная. о жизни, вселенной и вообще
Хорошо писателям.
Лёгким росчерком пера, или не менее лёгкой пробежкой по клавиатуре – хотя это и не так романтично – они могут завернуть пространство в воронку и слить туда время за весь предыдущий хронологический «этаж». Никому не доставив неудобств. Включая соседей снизу. Потому что нет у нас никаких временных соседей снизу. А только подвалы памяти, культурные слои археологии и скелеты некультурных динозавров. А что ниже нас происходит в современности – никому неизвестно. Вот вы хоть раз задумывались о ядре своей планеты? Нет, не о его диаметре, помогающем сотруднице планетария уездной звёздной системы определить ваши координаты в Центуре и номер галактики в Спирали. А о том, что оно такое – ядро нашей планеты? Да-да, в школе учили, что там что-то очень горячее и жидкое. Предположительно. Теоретически. А кто туда добирался практически? Жюль Верн вон вообще редко когда со стула вставал, как и любой успешный писатель. Так что оно такое, ядро нашей планеты? Ядерный реактор? Маленькое солнце? Наше солнце или чьё-то солнце? И если наше, то почему мы ничего о нём не знаем? Впрочем, о «нашем» Солнце мы тоже знаем не так уж и много. А если не наше, то чьё? И знают ли они о нём хоть что-то? И как отличить верхний этаж от нижнего, если Земля круглая и вращается вокруг Солнца, и, значит, подвальные помещения Мельбурнского оперного театра с определённой периодичностью становятся выше смотровой площадки Эмпайр Стейт Билдинг. И что такое время, если его никто не видел, не осязал и не обонял, но мы все соотносим себя с ним и подсчитываем «сколько осталось», после того как «время ушло» или «время пришло», а уйти или прийти может только то, что имеет хотя бы ножки. Или распространяется, как волна, или характеризуется, как вещество... Короче, нет ножек – нет времени! И баста!
Лёгкой пробежкой по клавиатуре (ну вот, опять! – видимо, со временем это станет архаикой и будет восприниматься очередными людьми так же возвышенно, как воспринимается нами словосочетание «лёгким росчерком пера») я завершу этот бессмысленный псевдофилософский экзерсис. К чему мышам философия? А мы – мыши. Натурально, мыши и есть. Толстые глупые полёвки на бескрайнем поле Неведомого. И лучшее, что может делать любая полёвка, – собирать крохи с этого поля и нести в норку, чтобы разжевать и проглотить потом, если сразу всё впихнуть в себя не в состоянии. А не мечтать о расщеплении крупиц Неведомого до полного и окончательного Откровения о диетическом питании мышей. И не говорите, что «это – не жизнь!». Жизнь! И она, в отличие от времени, никуда не идёт. Просто всегда есть. С нами или без нас...
Вот к жизни и вернёмся.
К жизни Софьи Константиновны Заруцкой. Можно было бы написать «к жизни и работе», но поскольку всё включает в себя «всё», то разделять глупо. Уж если расщеплять до полной и окончательной подробности, как делают это славные физики во всяких Дубнах и Арзамасах-16, то пришлось бы писать «вернёмся к еде Софьи Константиновны Заруцкой» или «вернёмся к утреннему туалету Софьи Константиновны Заруцкой» и так далее. И это бы всех – и читателей, и уж тем более читателей-критиков – стало бы страшно раздражать. Они написали бы, что «произведение перегружено бессмысленным балластом слов, пестрит ненужной детализацией и утрачивает целостность». И были бы правы. Но кто скажет, что работы физиков-ядерщиков бессмысленны, а? То-то же и оно! А где логика? Почему тщательное перемалывание в одном случае вызывает недоумение, а в другом – схожем, подобном – восхищение и надежду (и огромные бюджетные затраты, не сопоставимые и близко с совокупными гонорарами всех писателей, включая Нобелевских лауреатов, за последние сто человеко-лет). Ну, раздолбает кто-то ещё один супер-квази-альфа-бета-гамма-хрю элементарнейшую из элементарных частиц до основания оснований самих основ. И что?! А там опять ещё одно Солнце! И оперный театр, похожий на очищенный фуд-дизайнером манго, стоит вверх ногами, и его подвал, освещаемый светилом, вознёсся выше разведённого в ночи Литейного моста...
Это, кстати, вовсе не мои мысли. Всё это думает Софья Константиновна Заруцкая, сидя в ординаторской на стуле и пытаясь собраться с духом после двухсуточного марафона жизни, работы и вообще.
Придя на работу чуть более сорока восьми часов назад, Софья Константиновна обнаружила, что совместно осмотренная с начмедом накануне Тарасова имеет все признаки отличной такой родовой деятельности и размягчённую и укороченную шейку матки. Вспомнили, кто такая Тарасова?.. Собирайте, собирайте раздробленное вами и не вами в целое, земляне-полёвки!.. В школе, где учился автор, учитель физкультуры частенько произносил вот такое: «Собирайтесь, детки, в кучу, я вас в чучу отчебучу! Не хотите, детки, в чучу – я вас в чачу отчебачу!» И жизнерадостно хохотал. Что бы это значило, и уж тем более по отношению к деткам, я и сейчас не знаю. А что до данного конкретного учителя физкультуры – то и тогда знала, что он идиот. А много позже узнала, что как ни собирай по зёрнышку, по крошке, как ни систематизируй знания по акушерству, оно такое порой отчебучит, таким кретином тебя выставит, что не знаешь, куда бежать. Или наоборот – бежать никуда не надо, потому как никаких операционных и инвазивных вмешательств вовсе не требуется.
Вот кто бы?! Кто бы из акушеров-гинекологов мог предположить, что беременная Тарасова из второй части третьей главы, с рубцовыми изменениями шейки матки, возникшими в результате множественных разнообразно залеченных (тут тебе и прижигание, и криовоздействие) эрозий, стимулируемая и фолликулином, и водорослей ламинарией в эту самую шейку матки в течение чуть не двух недель, после решения, принятого ex consillium, о родоразрешении её от бремени путём операции кесарева сечения из-за незрелости родовых путей и тенденции к переносу возьмёт да и войдёт в роды самостоятельно и гладко... Да любой из многоопытных акушеров-гинекологов мог бы такое предположить! И, сдвинув на затылок флазелиновый чепчик на манер капитана из «Особенностей национальной рыбалки», сказать:
– Наверное, попали куда-то!..
А куда попали и что из применяемых средств средств сработало – ламинария, простагландины, адреналин, испущенный надпочечниками Тарасовой, или эндорфин от приснившегося ей приятного, или ещё что ведомое и неведомое – наверняка ни один из многоопытных не скажет. Разве что отложит себе в сундук наблюдений за живой природой ещё одно эмпирическое знание. Чтобы, не слишком погружаясь в недра изучения патофизиологии, биохимии и прочих раздробленных дисциплин о целом, применять это в лечебной практике. А для погружения в механизмы существует наука. Практику, на самом деле, не опережающая, а лишь объясняющая вдогонку причины и следствия тех или иных событий. Точнее, пытающаяся объяснить.
Радостно постанывая, рысачила роженица Тарасова по отделению и показывала счастливую фигу интерну Виталию Александровичу на все его тексты об операции. Показывала, приговаривая: «На тебе дулю, купи себе трактор, а на сдачу – инвалидку!» И радостно хихикала.
– Софья Константиновна! – закричала фольклористка Тарасова, едва завидев доктора Заруцкую, вошедшую в обсервационное отделение (честно говоря, она там её с шести утра подкарауливала). – Хватает! Началось! Не надо кесарева!
– Виталий Александрович, вы посчитали схватки? – уточнила исполняющая обязанности у юного доктора.
– Ну, где-то...
– Я посчитала, – презрительно перебила его дежурная акушерка. – По пятнадцать-двадцать секунд раз в три-четыре минуты.
– Ого! Ну Тарасова, ну молодец!.. Воды не отходили?
– Стоят, – ответила сразу акушерка, хотя Софья Константиновна обращалась к интерну.
– На кресло. Переоденусь и приду. – Соня проследовала в кабинет Петра Валентиновича... В свой кабинет.
И да, действительно – о чудо! – прежде ригидные ткани цилиндрической длинной плотной шейки матки, с напрочь закрытым зевом, сегодня утром неожиданно превратились в укороченный мягкий конус, пропускающий кончик пальца.
– Переводите в родзал. Всё как обычно – клизма, три фона. – Софья Константиновна обращалась к Виталию Александровичу, прекрасно зная, что всё в лучшем виде выполнит акушерка. А он, бедолага, сейчас и понятия-то пока не имеет, что это за таинственные такие «три фона», но уже скоро-скоро будет знать, что это всего лишь фолликулин внутримышечно, аскорбинка и витамин В с глюкозой – по вене. Чтобы помочь тканям завершить начатое и поддержать энергетику клеток. Всего-то. И ещё – не сегодня-завтра – он узнает, что есть такие «грамотные» пациентки, что боятся этих фонов, неизвестно почему. Потому что подружка, мама и тётя Мотя сказали им, что «это плохо для ребёнка». А чем плоха для ребёнка дополнительная энергия и следовая доза гормона, облегчающая ему же «бурение» родового канала тем, что способствует дополнительному размягчению тканей, – не сказали. Не потому, что утаили, а потому что не знают. Как можно знать о том, чего нет – в данном конкретном случае – Великого и Ужасного «плохо для ребёнка», – если мы о том, что есть, знаем не так уж и много, полёвки несчастные. Всё это Виталию Александровичу ещё предстоит научиться объяснять каждой. Каждой! И каждый раз сначала. Если он, конечно, не скурвится, как многие и многие, и не перейдёт на язык плохих работников сферы обслуживания, ярчайшим показательным образчиком которого является конструкция «вас много, а я один!». Врач – он тоже Учитель. И, приходящим первый ли раз, в десятый ли, – должен терпеливо и доступно объяснять элементарные вещи. Как объясняет просто и понятно своему сынишке-шестикласснику ядерный по самое «не могу» физик законы Ньютона и правило буравчика.
– А зачем клизма?! – испуганно-просительно стала заглядывать в глаза Софьи Константиновны Тарасова.
– Моя дорогая, я понимаю, что вы начитались новомодной литературы, где написано, что можно не бриться и не делать клизму. И это действительно так. Но я вас уверяю, что вам самой будет приятнее...
– А я сама уже побрилась, когда только начало подхватывать! – ни к месту хвастливо выступила роженица.
– Вот и молодец. Хотя зря. Вы же уже брились дома, перед поступлением сюда. Зачем провоцировать лишнее раздражение? Ну да ладно. Возвращаемся к клизме. Вам самой будет приятнее. Кроме того, клизма не только очищает, но и способствует дополнительной перистальтике кишечника. Что, в свою очередь, улучшает сокращение маточной мускулатуры и помогает вашему ребёнку с меньшими затратами его собственных усилий появиться на свет. У вас всё идёт как положено. Сердцебиение плода ясное, ритмичное. Регулярная родовая деятельность. Сроки все уже вышли и так далее. Клизма нежелательна только в случае преждевременных родов, стремительных родов и тому подобного. В вашем случае – она не противопоказана. Скорее – наоборот. Поможем маточной мускулатуре и плоду. Но выбор, в любом случае, за вами. От акушерок не убудет. Ну, разве что пару дополнительных одноразовых пелёнок.
Дежурная многозначительно хмыкнула.
– У нас как-то цыганка рожала. Три кучи за первую потугу навалила, да такие, что ой!..
– Лена!
– Что Лена, Софья Константиновна?! Что есть, то и говорю.
– Ох, языкатые вы. Допрыгаетесь в связи с поголовно возрастающей юридической грамотностью населения.
Лена надулась.
– Я хочу клизму! – пискнула напуганная Тарасова и, внезапно ойкнув, вцепилась в запястье Виталия Александровича.
– Ма-а-ама-а-а!!!
Интерн неловко погладил женщину по плечу.
– Дышите, – как-то картонно произнёс он.
– Какой та-а-м дыши-ы-ы-ыте к чё-о-о-ортовой ма-а-а-атери-и-и! – продолжала визжать она, схватившись второй рукой за второе запястье несчастного юноши.
– Тарасова! Не ругайся! – добродушно, и даже ласково, сказала акушерка. – Мне-то можно, я при исполнении, а ты – женщина! Будущая уже очень скоро мать! Веди себя прилично и доктора не поломай. Что его жена должна будет думать о тех круговых гематомах?! Что он садомазохизмом занимался, пристёгнутый наручниками к койке?
Тарасова нервно хихикнула.
– У меня нет жены! – интонации Виталика преформировались из картонных в деревянные.
– Всё. Отпустило! – радостно сообщила всем роженица и отчего-то вытерла вспотевшие во время схватки ладони об халат врача-интерна.
– У тебя что, это первые роды? – уточнила Лена.
– Да! – счастливо ответила женщина.
– Да про тебя я знаю, – отмахнулась акушерка. Я молодого доктора спросила.
– Да! – сдавленно произнёс Виталик.
– Ну вот и отлично! – резюмировала Софья Константиновна. – Всё запишите, Виталий Александрович. Совместный осмотр с исполняющей обязанности заведующей обсервационным отделением, диагноз, назначения – и будьте в родзале рядом с нашей Тарасовой. Акушерки вам помогут. – Она незаметно подмигнула Лене, мол, воздержись от комментариев, бога ради, о том, кто кому будет помогать, ну, не ты одна такая умная, не гноби юную поросль почём зря, когда не надо! – Клизму пусть в родзале сделают, не рассыплются. У них там сейчас тишь да гладь, а в отделении с утра пораньше у санитарок дел по горло.
– Ой, да сделаем, а то они там начнут голосить – «почему из отделения перевели без клизмы!». Ну их! Дольше выслушивать, чем сделать!
– Учитесь, Виталий Александрович, административным тонкостям ремесла, – усмехнулась Софья Константиновна. – Скажешь, я распорядилась, – обратилась она к Елене Борисовне. – Тем более сегодня первая акушерка смены Любовь Петровна. У неё никто никогда повышенной языкатостью и склонностью к разборкам не отличается, ты ж сама знаешь!
– Повезло тебе, Тарасова, со сменой и особенно с первой акушеркой.
– Всё, по местам!
Перед пятиминуткой Софья Константиновна пробежалась по ответственным беременным и родильницам, внимательно просмотрела журнал родов и истории за истекшую ночь. После пятиминутки, сегодня, против обыкновения, прошедшей быстро и тихо, – Романец ночью оперировал, и ему меньше всего сейчас хотелось орать, а больше всего – спать, спать, спать и видеть сны... сны о голубых лагунах, зелёных каньонах и длинноногих красавицах, чьи лона сулят наслаждение всего лишь хотя бы созерцанием законченной завершённой целостной красоты. Чтоб их! – день покатился по привычному расписанию, плюс-минус поправки на всегда возникающие в лекарской работе неотложности, форс-мажоры и внезапности, давно ставшие рутиной врачебного бытия.
Обход Софья Константиновна вновь провела общий. Известив коллектив о том, что именно так будет до тех самых пор, когда она сама сочтёт нужным собственное решение о необходимости такого модуса отменить. Не правда ли, со стороны выглядит как самодурство? Знаете, иногда лучше что-то сделать хорошо в ультимативном, приказном порядке, без объяснения побудительных мотивов и причин, чем рассусоливать каждому отдельно взятому, в чём его дефектура и почему. Потому что если и так не понимают, то уже и не объяснишь – можно только на-дрессировать. Вот и сейчас, кажется, один Григорий Эдуардович Пригожий одобрительно отнёсся к Сониному поступку, а все остальные только расфыркались. Да и пусть фыркают. Вот когда отработают навык своевременного обхода с выполнением всех должных манипуляций в срок, а не после кофе-чая, телефонных разговоров, последних сведений о «мальчиках» от молоденькой Аллы Владимировны Степановой и рассматривания заоконных небес, чем сейчас и занимается старенькая Алла Абрамовна Куцинихер, тогда Софья Константиновна и отменит свой «драконовский метод».
Драконовский, говорите, Светлана Степановна? Кстати, вы обдумали моё предложение о переводе в дежуранты? Думайте быстрее... Какой суточный белок в моче у Ивановой, Алла Абрамовна? Ах, акушерка ещё не подклеила результаты анализов в историю? Сейчас я приду, не расходитесь, коллеги!.. А вот и анализы, вовремя не подклеенные акушеркой и своевременно не подсчитанные Аллой Абрамовной. Вот, прошу вас, клей. Мы подождём... Пожалуйста, Алла Абрамовна, огласите нам суточный белок мочи Ивановой... Спасибо. Всё в норме. Прекрасно. Вы и так знали, Алла Абрамовна?.. У меня, увы, ещё нет такого огромного клинического опыта, чтобы при беглом взгляде на Иванову определить суточный белок её мочи. Спасибо ещё раз вам, Алла Абрамовна. Перейдём к Петровой. Прошу вас, выслушайте сердцебиение плода. Не будете? Хорошо. Я сама выслушаю... Ясное, ритмичное. Кстати, Алла Абрамовна, где ваш стетоскоп? В ординаторской? Я схожу, принесу. Не беспокойтесь, мне нетрудно. Просто мне спокойнее, как исполняющей обязанности заведующей, если у каждого ординатора во время обхода его личный стетоскоп будет в кармане халата. Раз уж наша дежурная акушерка не потрудилась взять с собой стетоскоп с поста.. Вы и так, Алла Абрамовна, знали, что у плода Петровой сердцебиение ясное и ритмичное?.. У меня, увы, ещё нет такого огромного клинического опыта, чтобы при беглом взгляде на Петрову определить ясность и ритмичность, равно как приглушённость и неритмичность сердцебиения её плода. Спасибо ещё раз вам, Алла Абрамовна. Перейдём к Сидоровой... Какова ваша предполагаемая тактика дальнейшего ведения?.. Капать? Что капать? Жёлтенькое? Я не знаю такого медикамента – «жёлтенькое»... Курантил? А почему Сидорова плачет?.. Сидорова, почему вы плачете? Потому что вы прочитали на бумажке из упаковки, что курантил беременным противопоказан? Не плачьте! Алла Абрамовна сегодня всё вам подробно разъяснит и о плаценте, и о её сосудах. Подробно, но так, чтобы вы поняли, особенно то, почему в вашем случае курантил не вреден. Правда, Алла Абрамовна? Неправда?.. Хорошо, спасибо. Сидорова, зайдите часам к одиннадцати ко мне в кабинет, я вам всё сама объясню. Вы объясните, Григорий Эдуардович? Спасибо вам огромное, но если лечащий врач не справляется со своими обязанностями, то его обязанности автоматически возлагаются на заведующего, а вовсе не на другого лечащего врача. Что?.. Вы, Сидорова, хотите, чтобы вашим лечащим врачом был доктор Пригожий? Григорий Эдуардович, вы не возражаете? Спасибо. Алла Абрамовна, у вас освободилось время для более подробного разъяснения подобных вопросов другим своим женщинам. Если не будете успевать, сообщите мне – я распределю вашу нагрузку на других ординаторов. Например, Алле Владимировне будет очень полезно поработать на первом этаже. Потому что на втором сейчас прекрасно справляется Светлана Степановна. Что будет в том случае, если Светлана Степановна уйдёт в дежуранты? В таком случае, Алла Владимировна, со всем вторым этажом отлично справится Оксана Георгиевна. Вы больше нужны на первом этаже отделения. После обхода на втором этаже спускайтесь, Алла Владимировна, сюда и принимайте у Григория Эдуардовича изолятор и две послеродовые. Пожалуйста, коллеги, второй этаж...
Загоруйко, почему вы рыдаете? Вас не выписывают? Кто не выписывает? Детские? Детские выписывают. Отлично. Светлана Степановна не выписывает? Светлана Степановна, почему не выписываете Загоруйко? Какие сутки? Шестые пошли? Ну и в чём проблема? Температурит? Швы текут? Нет? Всё в порядке? Успокойтесь, Загоруйко. Подходите через двадцать минут к смотровой. Если всё в порядке, Светлана Степановна вас сегодня же выпишет, причём в первой половине дня. Вам деньги принесут только вечером? Какие деньги? Деньги за выписку? Ну что вы, Загоруйко! У нас в отделении полный коммунизм и выписка совершенно ничего не стоит. Ваш палатный врач напишет вам её совершенно бесплатно на бланке, предоставленном ему совершенно бесплатно же! А Светлана Степановна говорила, да?.. Ай-яй-яй, Светлана Степановна! Как нехорошо получается! Кстати, вы ещё не надумали перевестись в дежуранты хотя бы временно, пока ваша покорная слуга вынужденно выполняет обязанности заведующей?.. Нет? Ну, дело ваше. Загоруйко, я посмотрю вас сама и в том случае, если у вас всё в порядке, сама же и оформлю выписку. А вы мне напишете, сколько и за что требовала с вас Светлана Степановна Шевченко. А ещё она грубая? Ну что вы! Она не грубая, она – строгая. Она вполне хороший врач и замечательный человек. Я у неё многому, как человек у человека, научилась. Так что оставим ненужные эмоции, вспомним только требуемые с вас суммы.
Обход длился два часа и очень, признаться честно, Софью Константиновну измотал. Впервые она начала понимать Романца. Ей тоже хотелось громко заорать на кого-нибудь, смачно и не слишком тонко съехидничать. Но она говорила ровно, спокойно, и даже самый отрицательно настроенный сторонний наблюдатель не уловил бы в её словах иронии или, не дай бог, злорадства. Софья Константиновна, хотите верьте, хотите – нет, радела за дело. Такие почти что вымышленные персонажи ещё встречаются. И гораздо чаще, чем публика полагает на этот счёт. Вспомните хотя бы себя... Вы же к делу относитесь со всей ответственностью, не правда ли? Вы же не читаете этот роман в то самое время, когда должны заниматься квартальным отчётом или, например, укладыванием дров в поленницу?
Благополучно осмотренная и выписанная Загоруйко с радостью написала бумажку про сколько, за что и когда. И даже указала фамилии других девочек, с коих Светлана Степановна Шевченко требовала деньги. Немного, но всё же...
В полдень Светочка сама пришла к Софье в кабинет. Вошла без стука и, закрыв за собою дверь, прошипела простуженной вороной:
– Зачем ты так со мной?!
– Света, так я с тобой только после вчерашней попытки мирного урегулирования и повторной попытки, если ты не забыла мой вслух ещё раз – дважды! – при всех произнесённый вопрос, сегодня утром. И, пожалуйста, обойдёмся без эмоций. Плохо я отношусь к тебе или хорошо, люблю я Аллу Абрамовну или ненавижу, считаю Аллу Владимировну окончательной пустышкой или же просто ещё молоденькой неопытной дурочкой – совершенно не важно здесь, в этих стенах. Если человеческий фактор мешает работе, исключи человеческий фактор. Всё остальное определено трудовым, гражданским и уголовным законодательством. Захворал – больничный, доказанно оскорбил – возмещай моральный ущерб, пойман за руку во время вымогательства – статья. Пока я исполняю тут дублёром из второго состава эту роль – по максимуму постараюсь ограничиться законодательством трудовым. Я его уже даже подробно изучаю, – Соня, сидевшая за столом, помахала в сторону горе-подруги тоненькой брошюркой. – Ты присаживайся, Свет, и не шипи. Поговорим ещё раз спокойно.
– Как ты изменилась!
– Повторяешься, подруга. Изменилась – и рада этому. Не меняются только окаменевшие скелеты динозавров. Да и они меняются. Только очень медленно в сравнении с такой текучей формой жизни, как человеческая. Вернее сказать – скоротечной. И вот за те три месяца, что очень быстро протекут, пролетят и канут, – я не хочу иметь ни малейших проблем. Ни крохотных. Ни одной! Во всяком случае, в той части спектра, на которую я имею возможность воздействовать, – в административной. С лечебной ничего не поделаешь, неприятности случаются, ну так мы знали, какое ремесло выбирали. А если и не знали прежде, то теперь-то уж это знание на подкорке вытутаировано. Свет, ты хороший врач, но у тебя отвратительный характер и рано проклюнувшаяся тяга к рвачеству. Видимо, с самого детства. Не то чтобы я этого раньше не разглядела, но раньше это была не моя проблема. А если и была – то так, по житейским мелочам. А теперь – это проблема вверенного мне отделения. Не думаю, что Пётр Валентинович не делал тебе замечаний и предупреждений. Не такой уж он был слепец, чтобы не замечать творившегося у него под носом. Но он оперировал куда больше меня, принимал роды в немыслимых количествах, гонял в гинекологию оперировать и аборты делать... И, заметь, наш дорогой учитель редко когда и у кого что-то вымогал, а уж тем более таким склочным образом! Он сперва заработал репутацию, а уж после репутация работала на него. Ежедневно подтверждаемая репутация. Ему сами несли. И он был благодарен за пачечку долларов ровно столько же, сколько за бутылку шампанского. Потому что уж кто на что горазд и кому на что совести или соображения хватает. Он больше всего дорожил плюшевым медведем, что подарила ему девочка, пришедшая сюда рожать не так давно. Совсем кроха, лет шестнадцати – сама ещё ребёнок. Принесла потёртого плюшевого медведя и попросила, чтобы он его взял. Потому что это её любимый медведь, а теперь пусть будет его любимый медведь. Уходя из этого кабинета, медведя он забрал. А весь стратегический запас высококачественного спиртного – стоимостью в смету небольшого коттеджа – сгрузил Любовь Петровне, кроме разве что не самого раритетного крымского портвейна – любит он его очень... Видишь, я всё это о нашем общем учителе знаю. А ты – нет. И я не знаю, в чём тут дело – в генах, в воспитании или в избирательности слуха... Не знаю. Но вот что я точно знаю, дорогая подруга: пока я тут исполняю обязанности, тебя здесь не будет. Я достаточно продолжительно жила с тобой в слишком близком соседстве, чтобы не отдавать себе отчёт в том,чем это чревато. Поэтому-то я с тобой так и разговариваю, прости. Прости за то, что не делала этого раньше. В общем, вот бумага от Загоруйко. Давать или не давать ей ход на уровне Романца? Решение принимать тебе. Уйдёшь в дежуранты – и я выброшу... Нет, знаешь, буду честна – не выброшу. Дома буду хранить до тех пор, пока меня не освободят от этой сомнительной привилегии исполнения обязанностей заведующего. А вот потом уже с радостью выкину, потому что не так уж и приятно дома всякую пакость хранить.
Светочка вдруг заплакала. В голос. По-бабьи приохивая и по-детски всхлипывая.
– Ну вот! Взрослая женщина называется! Злой безотказный монстр Софья Заруцкая обидела капризную деточку Светочку, – мягко произнесла Соня. – Свет, возьми себя в руки.
– Всё плохо, всё так плохо, а ещё ты... – продолжала хлюпать Светочка.
– Свет, ты же, в принципе, совсем не так плоха. И всё у тебя не так уж и плохо. В конце концов, мы же дружили, и я помню, что ты отлично готовишь, у тебя всегда чисто... Ты... – Соня мучительно вспоминала что-нибудь приличествующее случаю. – Ты... Ты прекрасный рассказчик, вот! И люди всё это заметят. Простые, хорошие, добрые, окружающие тебя люди всё это заметят и оценят, когда ты перестанешь на них давить, орать, перестанешь жадничать по мелочам – я сейчас даже не о мизерном твоём вымогательстве на работе, а хотя бы о том памятном для меня дне, когда я в каких-то своих треволнениях позвонила в твою дверь, наивно полагая, что меня выслушают по дружбе. (Простите, дорогой читатель, что вмешиваюсь в Софьин монолог. Тому есть причина. Помните, в первой части третьей главы автор обещал вам «кофейный эпизод»? Пришло его время!) По дружбе, заметь, по дружбе! А не потому, что моя кухня всегда была твоей кухней, с того самого момента, как ты переселилась в тот дом. Не потому, что моя съёмная квартира была твоей квартирой, надеялась я на сочувствие в тот приснопамятный вечер, звоня в дверь твоей собственной квартиры. А лишь на дружественное сочувствие рассчитывала я. На дружественную чашку кофе и дружественную сигарету после того, как у самого нашего подъезда трое подошли ко мне и, слава богам, всего лишь отобрали сумку. Сумку и с деньгами, и с сигаретами, и даже – надо же, какое комедийное стечение обстоятельств! – с целой, запечатанной банкой кофе. Ну, назвали сукой, ну, вырвали сумку. Не избили же, не изнасиловали! Какая ерунда! Я позвонила тебе, если честно, даже не за сочувствием. Какое сочувствие нужно молодой здоровой девке, отделавшейся от лёгкого испуга сумкой с почти пустым кошельком, пачкой сигарет и банкой кофе? Я позвонила, чтобы попросить тот самый кофе и ту самую сигарету. И что же ты сказала мне, помнишь?.. А я помню, прекрасно помню. Ты сказала, что кофе у тебя ровно две ложки – одна на вечернюю чашку, а другая – на утреннюю. И ровно три сигареты в пачке. Одна на вечер и две на утро, потому что ты утром куришь дважды: в туалете и перед выходом из дому. Такие у тебя правила и ритуалы. И если ты сейчас со мной поделишься, то это привнесёт дискомфорт в твою жизнь. Почему я даже тогда не удивилась, не знаешь?.. Конечно-конечно, ничего такого особенного! Мало ли сколько детишек по всему свету голодают и сколько бомжей и зэков мучаются без кофе и сигарет, не говоря уже о пациентах психиатрических лечебниц. Что же теперь, каждому обеспечивать комфорт, мечась по планете и позабыв о собственной жизни? Так что, поверь, я на тебя не в обиде. И тогда не была. Ну, вот такая ты форма существования белковых тел. Такая, и никакая другая. Так что я тебя не упрекаю. Какие упрёки, о чём ты? Тем более спустя столько лет с того забавного эпизода в ряду многих. Просто он особенно показателен именно для сегодняшнего положения вещей. Ты в качестве ординатора обсервационного отделения вносишь дискомфорт в моё исполнение обязанностей заведующей. Но как человек человеку ты мне нисколько не мешаешь, как те самые бомжи и зэки – ровно до тех пор, пока они от меня дистанционированы.
Соня замолчала. Нажала кнопку чайника, стоявшего тут же, на столе. Достала из ящика стола чашки, ложку, банку кофе и сахарницу. Чайник быстро забурлил. Она смешала тёмно-коричневый порошок с белыми кристаллами в обеих чашках и залила смесь кипятком. Встала, раскрыла окно, достала из кармана пачку сигарет и зажигалку. Света успокоилась, лишь изредка судорожно вздыхая.
– Иди, выпей кофе, покури, успокойся. Не выйдешь же ты в таком состоянии туда. Там только и ждут какого-нибудь шоу. Все. Даже интеллигентнейший Григорий Эдуардович не чужд обычного земного любопытства, мол, «как же это всё у вас развивалось». Давай не будем теми самыми гладиаторами, калечащими друг друга на потеху плебсу. Мы, в конце концов, свободные люди. Свободные, в том числе, друг от друга.
Светочка молча поднялась со стула и подошла к широко распахнутому окну. Поставила на подоконник чашку кофе и взяла из пачки сигарету. Соня поднесла ей зажигалку. Некоторое время они молча курили.
– Совет не заведующей, не бывшей подруги и не прочей стервозной твари. А просто как женщина женщине – помирись с Серёгой. Как угодно, какими угодно путями, средствами и способами – но помирись. Ты такого больше не найдёшь.
– Пыталась. Да всё, привет! Тинка беременная.
– Да, такие, как он, беременных не бросают... Тинка. Да, я помню Тинку. Тину. Тихую твою хорошую подругу. Я видела её раз в год на твоих днях рождения. Она всегда дарила тебе определённую марку духов. Достаточно дорогих, кстати, для всегда скромненько и простенько одетой Тины. Но она всегда дарила именно их. Потому что ты ей всегда заказывала именно такие. А что ты ей дарила на дни рождения, я не знаю. А я бы знала, если бы ты дарила ей что-то стоящее. Потому что ты бы говорила и говорила об этом, говорила и говорила. О том, что ты подарила. Если бы это стоило дороже килограмма бананов. Наверное, ты ей ничего никогда не дарила, как и мне. Потому что, вероятно, она никогда не делала дней рождений, как и я. Не на что особо было. Мы, помимо всего прочего, должны были копить на подарки тебе. Она – на духи. Я – на тональный крем, который себе бы никогда не купила. Из-за цены. Тинка. Да. Ещё одна твоя бывшая подруга. Я бы на твоём месте села и подумала холодной головой, как бы подогреть своё сердце и больше не пачкать свои руки. Особенно по мелочам... Ладно, сама со своей жизнью разберёшься. Допивай кофе, докуривай, пиши заявление о переводе и иди домой. Никакой острой необходимости сегодня в тебе нет. У Романца я сама подпишу. Пойду я, загляну в родзал. Будешь уходить, окно не закрывай. Пусть проветрится, а то Пал Петрович из меня фарш сделает за курение, если, не дай господь, учует... Свет, тебе и в самом деле будет полезно отдохнуть от меня. У тебя столько сил уходит на турниры по замеру харизмами с окружающим миром вообще и со мной в частности, что как только ты отойдёшь немного в сторону, тут же сможешь направить их, эти силы, на себя, любимую, и на прочие благие дела.
Софья Константиновна положила в карман писульку родильницы Загоруйко и вышла из кабинета, мягко прикрыв дверь за ситуацией под названием «Светочка» навсегда. В отличие от автора, который, возможно, ещё упомянет о ней в повествовании. Потому что очень любит совать свой нос в чужие дела. Любого, кто мой нос находит слишком длинным... Ах, да. Это Ростан. И он у нас уже был.
В родзале Тарасова вела себя вполне благопристойно. Швыряла интерна Виталия Александровича об стены во время схваток, а в перерывах пела частушки про Льва Николаевича Толстого. Автор, к стыду своему, знает всего один куплет этой замечательной эпической саги:
- В одной подмосковной деревне
- Жил Лев Николаич Толстой.
- Не ел он ни рыбы, ни мяса,
- Ходил по деревне босой!
- Жена его, Софья Толстая,
- Напротив, любила поесть.
- Она не ходила босая,
- Хранила дворянскую честь.
- И припев:
- Сарай ты мой, сарай!
- Сарай, не покрытый соломой.
- Куплю себе солому,
- Покрою свой старый сарай.
Роженица же Тарасова знала их бесконечное множество и, как утверждала Софье Константиновне смена, ни разу за три часа не повторилась. Автор, конечно же, мог бы набрать в Яндексе или Гугле ключевые слова и завалить почтенную публику по самые уши забавным народным творчеством (на самом деле наверняка имеющим конкретного автора), но по природе своей ретроград и привык работать с печатными изданиями, а в библиотеке, плотно высящейся со всех сторон письменного авторского стола, литературы с подобным первоисточником не содержится. Потому набирайте сами, кому интересно.
– Да ты талант, Тарасова! – восхитилась Заруцкая.
– Сонь, я её на кресле без тебя посмотрела, ты уж прости. Не хотела от разборок мадридского двора отвлекать. А у неё воды излились, оболочки я не разводила. Шейка открыта сантиметра на четыре.
– Хорошо, Любовь Петровна. Спасибо, что хоть оболочки не развела.
Это, конечно же, было не по правилам. Не имела права пусть и первая акушерка дежурной смены (пусть и сто раз старшая отделения – те частенько, в отличие от Любовь Петровны, лица исключительно административные) без врачебной санкции выполнять внутреннее акушерское исследование. Но Любовь Петровна и ещё, пожалуй, две-три акушерки этого отделения – могли. Потому что опыт. Но если что не так – отвечать всё равно врачу.
Тарасова водрузилась на кресло всё в той же смотровой и, пока Софья Константиновна браншей пулевых щипцов снимала остатки оболочек околоплодного пузыря с предлежащей части плода – в данном случае головки, – пела, не ослабляя захвата левой руки на воротнике пижамы несчастного Виталика.
– Виталий Александрович! Вы как честный человек должны после всего, что у вас с Тарасовой сегодня уже было и, тем более, ещё будет, – жениться! – строго сказала первая акушерка, лукаво сверкая глазами.
Виталик покраснел, Тарасова захихикала и сказала:
– Ой, мне так с доктором хорошо! Не забирайте его у меня, пожалуйста, пока я не рожу!
– Ни за что! Он ваш до самого первого вдоха вашего младенца. Потом на некоторое время все Виталики мира станут вам до одного места! – пообещала Любовь Петровна.
– Всё, можете аккуратно спускаться. Доктора нам не задушите, пожалуйста. Он нам ещё пригодится. Сейчас схватки станут сильнее.
– Ещё сильнее? – в ужасе воскликнула роженица, и тут же вслед за этим настигшая её схватка подтвердила справедливость слов, сказанных Софьей Константиновной...
– Я ду-у-умала, сильнее уже быть не мо-о-ожет! – заскулила она, передышав непроизвольное сокращение маточной мускулатуры и немного отдышавшись. – Это у всех так? Или мне больнее всех?
– У всех по-разному! – строго сказал Виталий Александрович. – Тебе ещё не хуже всех!
– Доктор, складно брешете! Толк будет! – хлопнула его по плечу санитарка.
В общем, родзал, в котором происходят нормальные роды, – вполне терпимое место для жизни. И даже более чем. Когда всё хорошо и вместе собрались весёлые, хорошие, добрые профессионалы... Разве что-то может идти не так?
Слава богу, что следующая женщина поступила в родзал, когда радостная и счастливая уже родильница Тарасова, проведя положенные два часа под присмотром дежурной смены, была отправлена в послеродовую палату.
И доктор, и акушерки, и санитарки оказались правы – как только она услышала первый крик своего дитя, как только ей выложили его на живот, ещё не перерезав пуповину, весь мир перестал для неё существовать. Она и плакала и смеялась одновременно. Ей хотелось петь и даже танцевать. Или, скорее, парить, несмотря на тянущую боль внизу и что-то горячее. Это всё было так несущественно! Ни с чем не сравнимое ощущение. Если бы Тарасову спросили, что именно и как именно чувствовала она тогда, она бы не смогла сформулировать. Это были бы набившие оскомину восторги... Наверняка этим людям в родзале должны были набить оскомину подобные эмоции, но они счастливо улыбались. Не ей, видимо, первой. И уж точно не ей последней. Это же сколько радости в этой профессии! Тарасова вряд ли бы смогла красотой слога сравниться с Ростаном или ещё с каким поэтом, но она точно знала, что в тот момент, когда в мир пришёл её ребёнок, все эти люди, что были с ней, видели не тело – её, женское, и младенческое тельце её сыночка – хотя и их они видели тоже. Не кровь, не слизь, не кал и не первородный меконий, не молозиво, не пот, не слюну и не мочу. И не всё то, к чему они привыкают. Они видят смысл жизни. Тот самый смысл жизни, что в самой жизни и заключён. Бога – если угодно. Если бы она не была так счастлива, что ни о чём не думала, то поняла бы, что к этому богоявлению они не привыкнут никогда. Момент миросотворения, повторённый вновь и вновь, более привычным не становится.
Пуповину доверили перерезать Виталию Александровичу. Как акт торжественного посвящения в простейшие навыки и манипуляции.
– Ну, я ж тебе говорила, что должен будешь жениться! – засмеялась Любовь Петровна, ловкими руками помогая родить плаценту.
И Виталик стал так горд, что акушерка назвала его на «ты». Как будто посвящение какое-то особенное прошёл. Тут, в родзале, «ты» было совсем не таким, как «ты» в палате или в коридоре. Это было особенное, сакральное «ты». И была в родзале во время счастливых этих родов особенная благодать, и её ощущали все. Этой благодати не могло помешать ни бряцание металла о металл, ни запахи, ни звуки... Напротив, вплетаясь в благодать, они становились составной её частью. Виталий Александрович становился врачом хирургической акушерско-гинекологической специальности и, по всей видимости, хорошим врачом. Потому что как грохот канонады вплетается навсегда ещё в солдатскую память будущих великих полководцев, так сейчас стук окончатых зажимов о широкое лопатообразное зеркало навсегда оставался в нём, навеки слитый с тем счастьем, что транслировала в эфир эта очередная неповторимая Мадонна с очередным неповторимым младенцем. Оставался неосознаваемым, неуловимым тем, что всегда будет напоминать ему, пока он тут, о том, зачем он.
Слава богу, что следующая женщина поступила в родзал, когда радостная и счастливая уже родильница Петришина, проведя положенные два часа под присмотром дежурной смены, была отправлена в послеродовую палату.
Оперировал Романец. Он уже выспался у себя в кабинете на диванчике, и Софья его уже даже не разбудила, когда вызвала в приём. Но он всё равно успел проорать в трубку, что когда же ему наконец, дадут выспаться и что они за безголовые такие что ничего без него решить не могут!
– Женщину доставили на «скорой». В сопровождении плачущей подруги. Она без сознания...
– Кто, подруга? – заорал он в трубку.
– И подруга практически тоже, Павел Петрович. Только подруга, в отличие от пострадавшей, не беременная. Скорее приходите, пожалуйста. Я уже сказала разворачивать операционную и вызвала анестезиолога.
– Иду.
Когда было действительно надо, он мгновенно материализовывался в нужном месте вверенного ему родильного дома. И «действительно надо» от «надо постольку-поскольку» отличал надпочечниками. И в случае «действительно надо» даже орать переставал, переходя на сдержанное ворчание.
– Что тут? – он зашёл в родовой блок. Двери операционной уже были открыты, операционные сёстры и санитарки уже деловито суетились, распаковывая операционные наборы белья и инструментов.
– Пал Петрович, предварительно всё та же отслойка. Но уже низко расположенной плаценты. УЗИ показывает краевое с тенденцией чуть не к предлежанию. Точнее определить не удалось. Разрешающие способности портативного аппарата ограничены, а транспортировать её лишний раз в таком состоянии я не решилась. Сердцебиение плода глухое. Выраженная брадикардия.
– Ясно. Почему ещё не моетесь, Софья Константиновна!
– Павел Петрович, я ждала вас.
– А если меня не будет! Если я ногу сломал на лестнице, пока к вам бежал, или вообще на дачу еду?! – внезапно заорал начмед. – Тоже будете тут святую безответственную невинность изображать? Учитесь принимать ответственные решения за жизнь и здоровье, вашу мать!
Софья дослушивала его, уже запрыгивая в операционную пижаму.
– Сонь, – вдруг неожиданно уставшим человеческим голосом окликнул её начмед. Так он называл её крайне редко. За всё время, что она проучилась-проработала в родильном доме, на пальцах одной руки пересчитать. – А что у неё морда такая синяя? Лицо-то ей кто разбил?
– Муж. Бывший муж, – уже намыливая руки по локоть щётками и хозяйственным мылом, так же спокойно сказала Софья Константиновна. – Если коротко, то – есть не поделенный до сих пор ребёнок от первого брака. Мать бывшего даже как-то его выкрала. Два года судились. Я не особо поняла, в чём там суть да дело, – некогда было расспрашивать эту тоже слегка не в себе подругу. Примерно так: девочке от первого брака – той самой, что они всё не распилят, – сегодня исполнилось семь лет. И органы опеки позволили отцу повидаться с дочерью. Не только позволили, а настоятельно матери порекомендовали. Поскольку процесс вялотекущий с периодическими всплесками встречных исков со стороны родителя, то мать, – Соня кивнула головой в сторону операционной, где как раз в этот момент дюжая санитарка и анестезиолог перекладывали на стол пациентку, – согласилась. Договорились, в каком кафе и во сколько состоится встреча дочери с отцом. В присутствии матери, разумеется. Та для подстраховки взяла подругу.
Романец внимательно и молча слушал, тоже уже переоблачившись и моясь. Софья, надев операционный халат, переместилась из предбанника в операционную и, обработав руки хлоргексидином, начала обкладывать бельём операционное поле, ловко скрепляя мягкими щипцами края «окошка».
– И?
Романец последовал за ней, обработал руки, моментальным движением споро всунул их в подставленные операционной сестрой перчатки.
– Реаниматолога вызвали? – спросила Софья Константиновна дверной проём за анестезиологом.
– Уже здесь! – бодро отрапортовали оттуда.
– Так заходите! – рявкнул начмед. – А где этот?.. Интерн? Пусть посмотрит, раз не помылся.
– Я решила, что тут нам лишние руки ни к чему, – извиняющимся скорее перед интерном, чем перед Павлом Петровичем тоном прокомментировала Соня и раскраснелась. Ей и правда было стыдно.
– Решила она. Давно сама такая была? – пробурчал Романец. – А теперь «решает» она. А кто после нас с тобой? Кролик Кику?!
– Работаем, – коротко сказал анестезиолог.
И пять минут тишины...
И потом ещё десять. Кровоточащая дряблая матка. Еле попискивающий, извлечённый прежде младенец.
Романцу и Заруцкой даже разговаривать друг с другом не надо было. Столько лет у одного стола. Все или почти все ситуации не по одному разу отрепетированы. Все без исключения собачки давно уверовали в то, что репетиция закончена – и перед ними живая искренняя работа, как бы ни ненавидели друг друга за кулисами партнёры. Никаких окликов и комментариев, пока матка – истекающая кровью, как действующий взбесившийся вулкан лавой, – не будет ушита. Или удалена. Нет, на сей раз ушита.
– Плазма? – тихо-тихо спрашивает Романец.
– Второй флакон пошёл, – так же тихо отвечает анестезиолог.
– Пусть дежурный закажет кровь, – Романец.
– Я уже распорядилась, как только она поступила.
– Умница, – Соне. – Тестируйте, капайте! – в дверной проём.
– С биологической пробой? – голова дежурного врача в проёме.
– Нет, с гипертонической клизмой! Вы что, идиот? Разумеется, с биологической. – Романец.
– В реанимацию! – наконец-то неонатолог-реаниматолог.
– Жилец? – Романец.
– Вытянем! – неонатолог.
Ещё пять минут тишины.
– Гемодинамика стабильная, – анестезиолог. – Антибиотики, сокращающие, фраксипарин.
Читать бесплатно другие книги:
