Путь Проклятого Валетов Ян

Глава 27

Иудея. 70 год н. э.

Крепость Мецада.

Наверху было светло, как днем – можно было рассмотреть каждый камушек, каждую каплю пота на лицах поджигателей.

Они снова собрались возле вождя – разгоряченные, грязные и сосредоточенные. Такими закрытыми, устремленными вовнутрь, люди становятся, когда им нечего терять, когда все земные дела уже сделаны.

Бная все так же лежал на земле без сознания, неловко подвернув руку во время падения. На него не обращали внимания – теперь, в свете пожара стало видно, что вокруг десятки тел, и бывший товарищ стал одним из них.

– Я начну, – то ли спросил, то ли сообщил Бен Яир Иегуде. Похоже было, что мнение старика его не интересует вовсе.

Потом Элезар подошел к Бен Канвону, и они обнялись.

Бен Канвон

Бен Яир выглядел хрупким, в сравнении с гигантом-телохранителем, хотя не отличался изящным сложением – просто рядом с Бен Канвоном мало какой мужчина мог не показаться подростком. Ни один, ни второй не произнесли ни слова. Великан молча опустился на колени, склонил голову, а Элезар поставив меч острием вниз над его плечом, замешкался на мгновение, закрыл глаза и, вскрикнув, словно это в него входило железо, резко вогнал клинок в промежуток между шеей и ключицей друга. Оба замерли, потом Бен Яир отступил, не выпуская рукояти гладиуса, лезвие с шорохом выскользнуло из раны, и вверх ударила струя крови. Лишенное опоры тело покачнулось, и гроза врагов, отважный и безжалостный Бен Канвон упал на камни лицом.

Бен Яир остался стоять, опустив клинок вниз, с плотно закрытыми глазами.

– Теперь ты, старик, – прохрипел он. – Твоя очередь…

Руки, обычно, помнят то, что их хозяин давно забыл.

Иегуда сноровисто зарезал ставшего на колени Гриду, легко сунув стальное жало в нужное место – между шеей и ключицей. Грида умер мгновенно и безболезненно, еще не успев понять, что для него все уже кончилось. Это был римский способ быстрой смерти – лезвие меча, направленное под небольшим углом вниз, наверняка пробивало сердце.

Следующий – им оказался Цифон – опустился на колени перед Элезаром.

Потом настала очередь грамотея Бни Фети – его убил Иегуда.

Пращник Йоав попытался в последний момент схватить Бен Яира за руку, но не смог остановить клинка. Просто удар получился медленным – вождь с силой приналег на рукоять меча, и лезвие, скрежетнув по кости, исчезло в плоти. По мере того, как железо входило глубже и глубже, грузный Йоав открывал рот все шире, будто хотел крикнуть. Но так и не крикнул – из разинутого рта хлынула кровь, и тело грянулось о землю.

Это напоминало странную дуэль, смертельную схватку, в которой два заклятых врага, вместо того, чтобы убить друг друга, убивали других людей. Удар, ответный удар…. И еще двое пали бездыханными. Снова обмен ударами….

Теперь они стояли друг напротив друга – оба забрызганные чужой кровью, с горящими яростью глазами. Откладывать единоборство дальше было невозможно. Один из них должен был умереть сейчас. Немедленно.

Иегуда снова встретился взглядом с Бен Яиром. Глаз старика дергался вместе с углом рта. Подняв руку с оружием, он утер со лба выступившую испарину, лезвие сверкнуло, с его острия скатилась темная гладкая капля и упала в густеющую лужицу на камнях. Элезар оскалился. При свете дня он не мог похвастаться здоровыми зубами, но теперь в черном провале рта сверкнули белые клыки хищника.

Под ногами у него заворочался приходящий в себя Бная, и Бен Яир, ухватив юношу за волосы, легко вздернул его вверх.

– Еще не все старик, – крикнул он, и его хриплый рев перекрыл треск бушующего пламени. – Еще не время! Осталось одно дело. И его надо закончить!

Бная рванулся прочь, оставляя в кулаке у Бен Яира клок волос, повернулся вокруг оси, взмахивая рукой с невесть откуда взявшейся сикой…

Если бы не нагрудник из воловьей кожи, то удар лучника вскрыл бы Бен Яиру живот. А так – лезвие, скользнув, распороло бедро и отлетело, звякая по камням.

Лучник побежал.

Это трудно было назвать бегом – видимо, удар в висок повредил что-то у Бнаи в голове, и он ковылял в сторону Северного дворца неловко, боком, как краб по берегу.

Бен Яир присел, зажимая глубокий разрез, но тут же выпрямился, держа в руке оброненный юношей лук. Еще секунда – и он бросился в погоню, припадая на поврежденную ногу, но, практически, не потеряв в скорости.

Иегуда тоже побежал, и колени, которые только что были готовы подломиться, все же удержали его – только было очень и очень больно. И непонятно, что больше болело – разорванное горем сердце или изъеденные старостью ноги.

Вслед за Бнаи и Элезаром старик, прикрываясь руками от огненных вихрей, пытавшихся пожечь его волосы, проковылял сквозь охваченные пламенем караульные помещения и вступил на территорию дворца Ирода, которая теперь напоминала бойню. Лестницы, анфиладой спускавшиеся вниз, к средней площадке, были завалены мертвыми телами. Их было много, никак не меньше трех сотен, таких же изуродованных, изрубленных, как и те, что Иегуда обнаружил в банях.

Идти по ступеням было тяжело, бежать – невозможно. Старик несколько раз упал, поскользнувшись в крови, больно ударился, но меча из рук не выпустил. Несколько раз ему попадались раненые, бьющиеся в агонии, но он не успевал осуществить милосердие – впереди прыгала спина бегущего Элезара, а он был вполовину моложе, сильнее, ловчее и даже раненым двигался споро.

Иегуда чувствовал, что отстает, но ковылять быстрее было выше его сил. Любое падение могло оказаться последним: старость – неважный помощник в ратных делах.

Несмотря на гул пламени, он расслышал, что Бная на бегу выкрикивает имя подруги с таким отчаяньем, которое возможно только, если человек по-настоящему любит и до смерти боится потерять.

– Юдифь! Юдифь!

Потом что-то неразборчивое проорал Бен Яир.

Сзади Иегуды с грохотом обрушилась часть охваченной огнем крыши, и старик буквально кубарем выкатился на лестницу, спускавшуюся к нижней башне. Теперь впереди можно было разглядеть не только Бнаю и Бен Яира, а еще два силуэта, бегущие рядом с лучником с двух сторон.

В этой анфиладе пожар только набирал силу, поднимаясь вверх с самого нижнего яруса Северного дворца. Беглецы летели навстречу пламени, которым были охвачены двустворчатые двери, ведущие в нижнюю башню. Пути назад не было – огонь охватил верх галереи, а рухнувшая крыша, едва не придавившая Иегуду минуту назад, перекрыла единственную дорогу к отступлению.

Еще пять лет назад бег вниз по ступеням показался бы старику прогулкой, но сейчас он боялся, что сердце лопнет на ходу. Он не дышал – он сипел, как загнанная скаковая лошадь, боль выворачивала колени, а расстояние между ним и Бен Яиром все увеличивалось. В какой-то момент он вообще перестал видеть беглецов, потом в огне исчез и Бен Яир….

Кряхтя и отплевываясь желчью, Иегуда вывалился сквозь пылающие двери на площадку нижней башни, сбил рукой пламя с затлевшей полы кетонета и остановился, не в силах сделать и шага. Саднил бок, набитый тяжелым письменным прибором, цилиндр с гвилем растер кожу на бедре, перед глазами плыли цветные круги, но Иегуда заставил себя двигаться дальше, несмотря на то, что желание было одно – лечь тут же на холодный изразцовый пол и умереть. Шаг…. Еще шаг…. Третий….

– Ну, вот… – хрип Элезара встретил его, как только он шагнул на площадку перед балюстрадой. – Теперь все в сборе….

Трое беглецов жались к ограждению, за которым уже начинала сереть Иудейская пустыня. Говорили, что именно эта площадка была любимым местом самого Ирода в те дни, когда он посещал свое детище – неприступную Мецаду. В часы вечерней прохлады или в тихие предрассветные часы царь Иудеи сидел на краю площадки и смотрел на то, как Асфальтовое озеро расцвечивается яркими красками, как бегут по скалам розовые тени и скользит по глянцу воды лодка перевозчика.

Сегодня здесь лежали мертвые тела, хлопьями летал пепел от сгоревших занавесей, и пламя пожирало старую мебель, помнившую тяжесть великого царя.

Бнаю поддерживали двое – теперь Иегуда мог рассмотреть их хорошо – совсем юная девушка с огромными, в пол-лица, глазами, сверкающими даже в темноте, и невысокий мальчишка с тонкими чертами лица, перепуганный до безрассудной смелости. Деваться им троим было некуда, за балюстрадой начиналась пропасть в несколько сотен метров глубиной, на дне которой горели квадраты разбитых римлянами лагерей.

Лагеря уже не спали и, хотя к Левку для штурма выдвинулся только лишь Десятый «Сокрушительный» легион, остальные тоже не бездельничали – готовились поддержать атакующие силы. На западной стороне крепости все кипело – осадная башня заполнилась людьми, колонны выстроились в боевые порядки, а стрелки стали к снаряженным «скорпионам». Все было готово к последней атаке: и оружие, и дух. Флавий Сильва уже занял свое место на правом фланге «Фрезентиса» – он был облачен в расписанный золотом нагрудник, шлем с красным плюмажём, на плечах красовался белый с алым плащ. Гладко выбритое лицо выглядело сурово, и эту мужественную суровость не портили ни шрам, ни чуть опущенное веко и брезгливый перекос узких губ.

Легионеры встретили прокуратора радостными криками и тут же сомкнули вокруг военачальника алые щиты. Над боевым порядком взмыли легионные орлы, ударили в ритме ровного шага маршировочные барабаны, и первые когорты двинулись вверх по склону. Внутри башни, которую солдаты резво катили впереди строя, тоже били барабаны. В полном соответствии с римским порядком и с заданным ритмом из-за горизонта начало подъем солнце.

– Отпусти их, – сказал Иегуда, стараясь переместиться так, чтобы занять позицию между Бен Яиром и беглецами. – Зачем тебе их жизни, Элезар? Их смерть ничего не добавит и ничего не убавит. Все уже сделано! Смотри вокруг – это то, чего ты хотел? Если они могут спрятаться, если они могут спастись – разреши им уйти! И люди узнают не только о том, что ты был жесток, но и о том, что ты умел быть милосердным….

В руках у Бен Яира был лук Бнаи, стрела лежала на полунатянутой тетиве.

– Не подходи ближе, старик, – предупредил он, нацеливая наконечник в грудь Иегуде. – За тобой должок, помнишь? Ты дал клятву, что возьмешь на себя грех….

Он коротко рассмеялся, но глаза его не улыбались, он смотрели бесстрастно, ясно, с небольшим прищуром, рассчитывая расстояние до цели, опасность, которую каждый из противников представляет, и траекторию возможного выстрела.

– Ты же блюдешь клятвы, да, старик? Или вместе с верой ты потерял и уважение к слову?

Как ни странно, Иегуда улыбнулся в ответ. Его глаза тоже не смеялись, выполняя ту же работу, что и взгляд сикария.

– Клятву мы даем не Богу, а людям, – возразил он. – Но кто знает, перед кем нам в результате придется отвечать? Не волнуйся, мой заклятый друг! Я убью тебя, как и обещал.

Первые лучи солнца облили вершины гор, вырастающих их Асфальтового озера, ровный свет залил площадку нижней башни, и пространство приобрело объем – родились тени.

Свет, появившийся за спиной, дал Бнае надежду на то, что солнце ослепило противника, и он бросился на Элезара, безрассудно, отчаянно, выставив вперед руку с кинжалом. Но расстояние между ними было слишком велико, и к тому же оглушенный лучник потерял способность двигаться стремительно.

Бен Яир был старше, но он был мощнее и опытнее, и хотя Бная лучше владел луком, а Элезар – мечом, для того, чтобы попасть в человека с расстояния в два десятка локтей, вовсе не надо быть слишком уж хорошим стрелком. Бен Яир успел и прицелиться, и выстрелить, еще до того, как юноша преодолел половину пути. Тренькнула тетива, и Бная покатился по плитке, схватившись за стрелу, пронзившую пах.

Иегуда шагнул к Бен Яиру, но наконечник следующей стрелы уже смотрел ему в грудь.

Старик замер.

– Если бы ты был без доспехов, – сказал Элезар, обращаясь к раненому юноше, но не отводя взгляда от Иегуды, – я бы убил тебя сразу. А так – придется помучаться….

Юдифь попыталась положить голову возлюбленного на колени, но не смогла – боль сворачивала Бнаю в кольцо, перекошенное лицо посинело, на лбу вздулись жилы толщиной с палец ребенка. Он зажимал ладонями низ живота и из-под пальцев брызгала кровь, смешанная с мочой. Маленький Шломо упал на колени рядом с сестрой, тело его била крупная, похожая на судороги, дрожь.

Между Бен Яиром и Иегудой были те же двадцать локтей. Нечего было и думать о том, чтобы одним прыжком преодолеть такое расстояние – если ничего не получилось у молодого Бнаи, то у разменявшего восьмой десяток старика шансов не было совсем. Он никак не мог помешать Элезару расправиться с беглецами…. Но…. Все-таки можно было попытаться!

Иегуда двинулся по дуге к колонам, замыкавшим балюстраду, обходя Бен Яира так, чтобы в результате оказаться между ним и беглецами. Ситуация была безвыходная. Рана Бнаи не давала ему никакой надежды на спасение – Иегуда повидал на своем веку много ранений. Выжить после такой было бы чудом, а чудеса во все года случались редко. Юноша все еще пытался подняться, но мужество не могло вернуть ему силы, истекающие прочь из пробитого тела. Девушка и ее брат были для Элезара легкими мишенями, последними живыми препятствиями между ним и завершением его планов.

Иегуда увидел, как напрягается правая рука Бен Яира и изгибается еще больше лук, как наконечник стрелы, заботливо наточенный самим Бнаей, практически касается оплетки, и с криком бросился вперед, надеясь (глупо, конечно, но что поделаешь!), что Элезар сменит прицел.

Но Элезар прицела не сменил. Времени с избытком хватало на все.

Стрела, пущенная твердой рукой воина, ударила Шломо в висок, пробила кудрявую мальчишескую голову насквозь и вошла в грудь Юдифь, пригвоздив брата к сестре. Девушка не закричала – охнула, зато Бная закричал. В его крике было столько отчаяния, что если бы Иегуде было суждено прожить еще тысячу лет, он бы слышал этот вопль в ночных кошмарах до самой смерти.

Элезар отшвырнул лук в сторону и встретил Иегуду ловкой подсечкой. Старик потерял равновесие, попытался в падении достать Бен Яира мечом, но промахнулся – лезвие просвистело на расстоянии в ладонь от шеи сикария. Иегуда упал, но почти не ушибся – он рухнул на мертвое тело, лежащее в стороне. Правда, его попытка вскочить вызвала у Элезара смех. Иегуде казалось, что он двигается быстро, на самом же деле поднимался старик с трудом, но меча из рук не выпустил.

Элезар же свой гладиус из ножен и не доставал.

– Ты не успел старик, – сказал он, улыбаясь. – А я успел. Предатели наказаны. Римляне не получат ничего, кроме наших мертвых тел. Все случилось так, как я задумал.

Они стояли друг против друга, на расстоянии клинка.

– Ты спросишь меня, старик, хотел ли я этого?

– Я ни о чем тебя не спрошу, Элезар, – выдавил Иегуда, стараясь успокоить сбитое дыхание. Слова выговаривались частями, прерывались короткими мучительными сипами. – Зачем мне твои оправдания? Я лишь хочу исполнить данное обещание!

Элезар легко увернулся от клинка, но не стал снова толкать старика, просто шагнул в сторону.

– Что стоит твоя вера, старик, если ради нее ты не способен на жертву? На настоящую жертву!

– Ты сегодня пожертвовал не тысячью человек, Элезар. Ты убил сотни колен израилевых, которым теперь не суждено родиться. Если бы ты оставил в живых только этих троих, если бы им удалось спрятаться и выжить, то сколько бы мудрецов и героев вышло из их чресл и чресл их потомков?

Еще один неудачный удар вспорол воздух. Иегуда с трудом удержал равновесие, клинок звякнул о плитки пола.

– В их жилах текла бы кровь предателей и трусов! – крикнул Элезар. – Кому нужен такой народ?

– А разве ты не трус? – спросил старик, ухмыляясь. – Ты толкнул на смерть своих братьев и сестер, ты убил тех, кто не хотел умирать, ты нарушил законы Моисеевы, волю Яхве и все человеческие законы! И сейчас трусливо хочешь умереть от моей руки, чтобы я, старик, взял на себя все, что ты сделал? Все твои грехи? Так кто из нас смел? Я, который беру на себя то, что не совершал? Или ты? Который и в смерти прячется за спиной старика?

Элезар взревел, его меч сверкнул на солнце, и Иегуда чудом отразил тяжелый рубящий удар гладиусом. Рука загудела от плеча до кисти, но старик ударил в ответ, вложив во взмах всю оставшуюся силу. Удар пробил защиту Элезара, но клинок лишь скользнул по нагруднику, не причинив вреда Бен Яиру, зато направленный вниз меч сикария на треть вошел в живот Иегуды.

Было совсем не больно, только вокруг раны разлился холод и, почему-то, онемела правая щека. Меч, выпав из руки старика, звонко ударил о камень пола.

Лицо Бен Яира находилось совсем близко: пылающие гневом глаза, перекошенный рот, засохшая кровь на коже щек и на седых волосах. Во взгляде сикария расцвело торжество, но Иегуда не оставил Элезару времени для триумфа. Тот, кто учил Иегуду более полувека назад, делал свою работу хорошо. Любой из тех, кто прошел школу Шимона умел одинаково владеть обеими руками, и сын банкира, образованный и нежный мальчик Иегуда, не стал исключением. Жало сики скользнуло из складок кетонета и вошло под подбородок Элезару Бен Яиру, пробив язык, нёбо и мозг.

Он умер, так и не поняв, кто и чем его убил.

Рана в брюшине почти не кровила, хотя внутри у Иегуды что-то хлюпало и плескалось. Было тяжело переставлять ноги, но он сделал над собой усилие и дошел до все еще живого Бнаи.

– Прости, – сказал старик. – Я не смог помешать.

Юдифь так и сидела, опершись на балюстраду, прижимая к груди голову мертвого брата с торчащим из виска оперением стрелы. Глаза ее были полуоткрыты, из угла рта по шее бежала тонкая алая струйка. Иегуда защипнул ей веки негнущимися пальцами.

– Там, – прохрипел Бнаи, – там за балюстрадой – мина. Очень старая. Я нашел её. Надо перелезть и повиснуть… Хотел спасти…

Он замычал и засучил ногами в натекшей под него луже.

– Ребёнок…. Должен был…. Не смог….

Он замолчал, а потом сказал неожиданно четко:

– Спасибо, что убил его. Мне больно, аба… Очень больно. Не могу терпеть. Я прошу тебя, добей….

Иегуда посмотрел ему в глаза и кивнул.

Сверху донесся рев и барабанный грохот – «Фрезентис» ворвался в Мецаду, вопя в тысячи глоток: «Десятый!» и «Слава Цезарю!».

Прокуратор Иудеи Флавий Луций Сильва сдержал свое слово. Крепость пала под ударами его легионов, и в Иудейской войне, долгой и кровавой, наступал перерыв.

Он стоял на вершине еврейской твердыни, прикрывая рот и нос платком, смоченным в уксусе. Прокуратор был привычен к запахам войны, но тут так несло жареным человеческим мясом….

Ни одного убитого при штурме, ни одного выстрела, ни одного брошенного камня. Можно было сразу догадаться, что происходит! Эти безумцы повторили то, что сделали в Иотопате и Гамале. Убили самих себя и испортили прокуратору все удовольствие. Разве можно назвать победой захват кладбища? Никого живого! Только трупы! Трупы! Трупы! Трупы и огонь!

– В банях – тела, – доложил примипил, протирая глаза, покрасневшие от дыма. Брови и ресницы его сгорели, алый плюмаж обуглился. Лицо не выражало эмоций. Совсем. – Сколько – сказать не могу. Не подступиться, горит слишком сильно. В синагоге – минимум сотня трупов. Остальное я не разглядел. Там тоже пылает. Некого зачищать, прокуратор, все мертвы…. Тут работа только для похоронной команды.

– Уверен? – спросил Сильва.

– Абсолютно. Похоже, у кого-то была очень долгая ночь. Жаль, конечно, что не мы первыми до них добрались. Тогда бы убирали за собой. А так придется за ними….

Прокуратор задумался.

– Огонь не тушите, – приказал он чуть погодя. – Пусть горит. Все равно надо куда-то девать мертвых. Кто лежит в стороне – сносите к синагоге. Сделаем отдельный костер. Ищите тела зачинщиков. Тех, кто одет в богатые доспехи – снесите отдельно. Смотрите на оружие, на украшения – кольца, нагрудные цепи.

Он помолчал.

Ну, почему же не радует победа? Почему? В груди закипала злость. Настоящая, черная, с липкой пузырящейся пеной поверху.

– Пошли кого-нибудь к поварам, – сказал Флавий Сильва, не давая эмоциям проявиться на лице. – Пусть соберут свиных костей на могильнике. Я хочу, чтобы тела зачинщиков зарыли с этими костями. Здесь.

– Будет сделано, прокуратор.

Может быть, Сильве показалось, а, может быть, и нет – на губах примипила на миг возникло что-то напоминающее усмешку.

– Проверить каждый закоулок. Каждую норку. Направь людей в цистерны – там есть где спрятаться. Пусть с ними пойдут инженеры, они лучше разберутся, где искать. Все эти желоба, трубы… Эта гора напоминает червивое яблоко. Мне нужны червяки.

– Брать живыми?

Прокуратор подвигал губами, от чего щеки запрыгали вверх-вниз, как у жующего пса.

– Да. Живыми. Я хочу узнать в подробностях, что здесь произошло. И кто-то должен опознать тела тех, кто всем эти руководил. Ты понял меня? Каждую нору! Проверишь лично, если понадобится!

– Я понял тебя, прокуратор.

– Что еще?

– Склады они не подожгли. Продукты в целости.

– Что ж…. Пригодятся нашему гарнизону. Что с водой?

– Весенние дожди были обильны, прокуратор. Цистерны полны. Думаю, что хватит на легион до самого конца осени, если даже не сильно экономить.

– Проверьте, чтобы в воду не попала дохлятина.

– Уже проверяем, прокуратор. Приказ легата. Он запретил солдатам набирать воду из цистерн до проверки.

– Вот и отлично, Публий, – буркнул Сильва, и потер рукой вспотевшее лицо. На ладони появились грязные пепельные разводы. – Иди, исполняй. Я осмотрюсь.

Примипил кивнул головой и побежал прочь, топая подбитыми калигами по камням двора.

Осматриваться, собственно говоря, было негде. Солнце вязло в густом дыму, и дым этот пах жареным мясом. Сильва снова поднес к носу платок и с наслаждением вдохнул отбивающий все запахи уксусный холодок. Война всегда плохо пахнет, но привыкнуть к этому нельзя. Можно притвориться, что привык. Наедине с собой прокуратор мог позволить себе не притворяться. Его действительно тошнило от вони горящей человеческой плоти и крови, которая начала разлагаться под солнцем.

Тут все было пропитано кровью. Даже пыль на немощеных дорожках каталась плотными шариками. Не наступая на шелушащиеся бурые пятна, Флавий Сильва пошел налево, к постройкам Северного дворца, стараясь держаться в тени.

В сам дворец хода не было. Пылала крыша галереи, прикрывавшей широкие лестничные марши, горело караульное помещение и все три башни дворца.

Сквозь завесу дыма и яркого даже в свете дня пламени прокуратор заметил какое-то движение на самом нижнем ярусе, но, присмотревшись, увидел, что это ветер треплет зацепившуюся за балюстраду ткань, скорее всего – женскую накидку. Рассмотреть подробнее с такого расстояния было практически невозможно, и Сильва не стал вглядываться.

Если там и есть кто-то живой, его найдут, когда утихнет пожар. Найдут и приведут. Проклятое солнце! Проклятые евреи! По крайней мере, они сами сделали всю грязную работу и можно только порадоваться, что он не потерял ни одного человека при штурме. Но почему же внутри пульсирует такая ярость? Ведь победа осталась за нами! В любом случае – победа осталась за нами!

Он нашел себе место в тени, на ветру, там, где вонючий дым относило ветром в сторону Асфальтового озера, и сидел в окружении личной охраны почти три часа, попивая охлажденное разбавленное вино, вывешенное с наветренной стороны в мокром мехе. Вокруг шла обычная суета – команда зачистки, трофейная и похоронная команды разбирали завалы тел, каждая со своей целью, но никто особо друг другу не мешал. Часть трупов свалили в миквы, подтаскивая крючьями на длинных ручках.

Одетых богато выкладывали отдельно, выполняя распоряжение командиров, но тоже, не церемонясь, бросали тела друг на друга. Трофейная команда собирала ценности. Ценностей было немного, а работы – навалом, и солдаты злились, отрезая перстни вместе с пальцами, вырывая из ушей серьги.

Когда жар солнца стал нестерпим и раскаленный диск поднялся к зениту, прокуратор увидел, как солдаты волокут что-то по направлению к его навесу. Рядом с ними шел мокрый сотник и такой же мокрый примипил – оба голые, с прилипшими к черепу волосами. На загорелых телах блестели капли воды, которая не успела испариться – это было так здорово, что Сильва им немного позавидовал. Как приятно было бы принять холодную ванну, даже со льдом. Прокуратору подумалось, что если бы его бросили в ледяную воду, то он бы зашипел, подобно раскаленному клинку, опущенному в масло! Но до ледяной ванны было далеко. А вот набрать пару вёдер воды и обмыться просто, по-солдатски…. Надо будет приказать, пусть принесут.

Примипил вернулся с добычей.

Две женщины – одна сравнительно молодая, другая гораздо старше (ей за сорок, определил Сильва, глядя на пленницу сквозь пальцы) и трое детей – девочки. Все разного возраста – старшей лет одиннадцать, младшей – пять. Средней – лет восемь, а то и меньше. Все мокрые, дрожащие, в глазах даже не страх – ужас, прикрикни на них – и они тут же умрут. Похожи на котят, которых передумали топить. Для допроса – самое то. Ни бить, ни упрашивать не надо – сами расскажут все.

Женщин швырнули к его ногам.

– Прятались в трубах, – пояснил сотник. – Едва выцарапали сучек.

И показал прокушенную руку.

Прокуратор поднял глаза на пленниц, и они, казалось, перестали дышать.

– Я не обещаю вам жизнь, – сказал Флавий Сильва на арамейском. – Но если ваш рассказ мне понравится, у вас будет шанс. У вас.

Он кивнул в сторону детей.

– И у них. Вы меня поняли?

– Да, поняли, господин! – ответила та, что постарше.

– Расскажите, что здесь произошло этой ночью.

Старшая женщина заплакала, а младшая посмотрела прокуратору в глаза злым, пересохшим от ненависти взглядом. Страх из него куда-то испарился.

Ну, что ж…. Тем лучше.

Во всяком случае, она не притворяется. На этой земле не будет мира, пока жив хотя бы один еврей. Значит, надо не оставить ни одного. К женщинам это тоже относится.

– Так что произошло этой ночью, – сказал Сильва, добавив металла в голос. – Вы меня понимаете? Или я плохо говорю по-арамейски?

Глава 28

Италия. Венеция.

Сентябрь 2008.

Чезаре выглядел испуганным. Более того, он выглядел почти безумным. Немыслимая широкополая шляпа из соломки с разлохмаченными неопрятными краями, закрывавшая пол-лица не могла скрыть покрасневшие воспаленные глаза и бегающий взгляд. Казалось, профессор Каприо не может сфокусировать внимание на чем-нибудь одном, а все ищет и ищет, за что бы зацепиться размытым взором. Линзы очков были грязными, захватанными, рубашка застиранной, некогда светлые брюки из дорогой льняной ткани все в пятнах. Картина получалась неутешительная, глядеть на Чезаре такого – постаревшего, опустившегося, растерянного – было очень больно. Всегда неприятно наблюдать, как жизнь кого-то пережёвывает, а уж когда по наклонной катится совершенно безобидный, талантливый и немало натерпевшийся человек… Что тут говорить!

Рувим знал профессора не первый год. При всех странностях свойственных людям творческих профессий, Каприо был далек от сумасшествия, как горячо любимая им история – от американского футбола. Все потрясения итальянец переносил стоически, все более и более погружаясь в пахнущий пылью, старой кожей и деревом мир древних архивов и библиотек. Конечно, как все зацикленные на предмете познания ученые, Каприо со стороны выглядел странновато. Но безумие?… Нет, нет и еще раз нет! Ничего подобного в поведении Чезаре профессор Кац не замечал.

Их последняя встреча на Патмосе была чрезвычайно конструктивной, Каприо даже настоял на том, чтобы работа Рувима по переводу писем Иосифа Флавия была оплачена, и спустя месяца три, после того, как Кац отослал файлы на почту коллеги, на его домашний адрес пришел конверт с чеком. Сумма оказалась не то чтобы внушительная, но как повод для радости вполне годилась.

Когда за следующие три месяца Рувим не получил от Чезаре ни одной весточки, он не удивился. Ученые, работающие со старыми рукописями, становятся очень неторопливы. А куда спешить? Все упомянутые в древних манускриптах давно умерли, сменились страны, ушли в небытие цивилизации. Чезаре мог написать и через год. А мог и через два. Кто знает, чем он сейчас занят? Но удивляло другое: находка подлинных писем Иосифа Флавия должна была стать сенсацией в мире историков, да и во всем цивилизованном мире тоже, но этого не произошло. До сегодняшнего дня ни один из документов не был показан публике.

В принципе, и это Рувим еще мог понять – библиотека монастыря не хотела излишней огласки. Причины этого были открыты любому, кто знал о существовании огромного рынка нелегальных исторических документов – каждое мало-мальски достойное собрание древних книг и рукописей подвергается постоянному риску краж. Монахи и так с трудом спасали ценнейшую коллекцию от разворовывания и в рекламе не нуждались. Их задачей было оцифровать библиотеку, а для такой работы, как известно, лучше всего подходит тишина.

Скорее всего, Каприо получил от начальства запрет публиковать материалы, такой же, какой в свое время наложил на профессора Каца. Сам Рувим не имел права ни обнародовать перевод, ни упоминать в прессе о существовании подписанных знаменитым писателем свитков. Копии переводов, сделанные Кацем в прошлом году, лежали в закрытых папках на его компьютере, а распечатки сканов, с которыми он работал, – в одном из ящиков необъятного письменного стола. Работа была интересной, само соприкосновение с легендарным писателем, которого еврейский мир по сию пору считал ренегатом, стоило того, чтобы потратить на переводы любое время, но Рувим справился достаточно быстро.

Текст Флавия, несомненно был хорош и, хотя язык для перевода оказался сложным, значительно сложнее, чем казалось на первый взгляд, профессор Кац ни разу не пожалел о том, что принял на себя эту работу и все сопровождавшие её ограничения. По стилю письма Флавия настолько мало походили на дошедшую до нас в переводе с греческого прозу, что Рувим было засомневался в авторстве. Но всё это совсем не напоминало мистификацию, да и заподозрить Чезаре Каприо в жульничестве мог только человек, который профессора совсем не знал.

Письма Флавия Рувим помнил почти дословно…

* * *

Рим. Июль 99 года н. э.

И снова здравствуй, дорогой сын!

Надеюсь, я еще не совсем надоел тебе? Я только сегодня спросил о дате и с удивлением понял, что давно не писал писем своему далекому, но, все равно, любимому сыну! С того момента, как предыдущее послание уплыло в Александрию, прошло уже 2 месяца. Уверен, что ты уже получил письмо, прочел и благополучно о нем забыл. Так что этим свитком я лишь напомню тебе о своем существовании. Странно, что ты до сих пор не написал мне в ответ ни строчки. Неужели у тебя совсем нет времени? Или твоя нелюбовь к эпистолярному жанру с годами стала еще крепче?

Я опять ворчу, не обращай внимания! На самом-то деле, мне вполне достаточно знать, что мои письма добираются до тебя и ты их, хоть бегло, проглядываешь.

Новостями тебя порадовать не могу.

У меня просто нет новостей. Даже сплетни до меня не доходят. Это привилегия жизни между двух миров – я не стал своим для Рима, я чужак для своего народа. Я – проклятый и несу отпечаток того давнего херема[40] по сию пору. На мои деньги построена одна из самых больших синагог в мире, книги, написанные мною, рассказали всем об истории евреев, но не вернули меня домой.

Я понимаю, сын мой, почему ты избегаешь показывать родственную связь со мной, и не осуждаю твой выбор. Ты – римлянин по рождению, хоть и еврей по крови. Что удивляться тому, что ты выбрал Рим, а не престарелого отца? Когда ты был мал, я не уделял времени ни тебе, ни твоему младшему брату. Я был занят книгами, спорами о вере, войной, летописями, долгами, деньгами, землей, женщинами… Милость или немилость императора интересовала меня больше, чем ваши слезы, детские болезни и первые шаги. Такой уж я был человек. Признаюсь, тогда я безумно любил твою мать, но себя и славу я любил больше. Ведь так хотелось остаться в истории, хотелось, чтобы и через сто или двести лет меня вспоминали, как настоящего летописца. Чтобы в моих книгах, как в серебряном зеркале, отразились цари, мудрецы, пророки и весь путь – тяжелый и кровавый – пройденный сынами Эрец Израэль!

Что оставалось вам, моим детям? Ждать, пока отец насытит свое тщеславие? Надеяться, что хотя бы после бар-мицвы[41] вы получите толику родительского внимания и любви? Ни ты, ни твоя мать не стали дожидаться такой милости. Я же был озабочен исключительно тем, будешь ли ты жить по Закону или пойдешь по пути твоей матери. Прости, сын, тогда я не понимал, что для того, чтобы ребенок выбрал отцовскую религию и отцовские жизненные ценности, ему нужен не знаменитый родитель, а любящий и духовно близкий человек. Я был одержим мыслию вернуть себе любовь народа, а в результате потерял еще и тебя с братом.

Печальный результат.

Но есть вещи, что примиряют меня с действительностью.

У меня есть мои книги. Это хорошие книги, мне незачем их стыдиться. У меня есть дом. Хороший дом в богатом римском предместье. В нем бани с бассейном, водопровод, несущий чистую, прохладную воду с гор, сад с апельсиновыми деревьями и искусно разбитый цветник. В тени – увитая виноградом беседка. Именно в ней я сейчас пишу эти строки. И еще – дом в городе. Большой и богато обставленный, с прекрасным атрием[42] и мозаичными полами – это дар Тита, того самого Цезаря Тита Флавия Веспасиана, моего друга и погубителя Ершалаима. Несмотря на долги, преследовавшие меня всю жизнь, нынче меня можно назвать состоятельным человеком. Уважаем ли я? Как мне сказали, император был бы рад получить книгу о своих деяниях, подписанную моим именем. Слов нет – нынешний император был знаменитым полководцем мужественным воином и заслуживает славы увековеченной на страницах летописей, но…

* * *

Ладонь у Каприо оказалась влажной и вялой, словно Рувим не пожал руку старому приятелю, а прикоснулся к остывшему трупу утопленника.

– Рад тебя видеть, – выдавил Кац через силу, но улыбку изобразил поубедительнее.

Еще за минуту до встречи он искренне радовался тому, что увидит Чезаре. Беседы с профессором всегда приносили приятные эмоции, но сегодня…

– Пойдем отсюда, – прошептал Каприо, склоняя голову и пряча свои юркающие глаза под широкими полями шляпы. Некогда модное изделие из итальянской соломки выглядело так, будто хозяин нашел ее на помойке. – Надо уходить, быстрее, быстрее…

Пальцы утопленника сжали кисть Каца, и итальянец поволок коллегу с небольшой площади, где была назначена встреча, в узкий переулок, зажатый облезшими коробками старых домов.

Рувим в Венеции ориентировался плохо – несколько известных туристических мест вокруг Сан-Марко, Мост Вздохов да гостиницы на Гранд-Канале, где доводилось останавливаться в прошлые приезды. Каприо же, судя по всему, Венецию знал превосходно. Он тащил Каца вглубь каких-то переулков, о существовании которых стада туристов, бродящие в двух шагах отсюда, даже и не подозревали, тащил уверенно, словно он заранее приготовил пути для отступления. Путь их несколько раз пролегал по узким, в полторы ступни, карнизам над темной и пахнущей прелым канальной водой, опять уходил в каменные проходы между замшелыми стенами домов. Дважды Каприо останавливался, замирал неподвижно, как испуганный заяц, прислушивался и снова бросался бежать, путая следы. Рувим молчал. У Чезаре было не то выражение глаз, чтобы задавать ему вопросы. Да и ответы, если честно, почему-то заранее вызывали тревогу.

Этот странный бег переулками продолжался почти четверть часа. Было жарко и очень влажно. От воды чудовищно пахло, полотняный костюм Каца стал влажен и изнутри и снаружи, футболка под пиджаком пошла пятнами, и через намокшую ткань проступили заросли на профессорской груди. За годы жизни в Израиле Кац привык к жаре и смирился с дискомфортом, во всяком случае, холод ему нравился гораздо меньше, но климат летней Венеции пришелся Рувиму не по нраву.

Когда он окончательно перестал понимать, куда они идут и где, хотя бы приблизительно, находятся, профессор Каприо втащил его в нестерпимо воняющий сыростью и кошками подъезд, взбежал, задыхаясь, по старым деревянным ступеням к массивной, в полтора человеческих роста, двери. Она была так же стара, как ступени и дом – из-под множества слоев краски кое-где проглядывало почерневшее от влаги и времени дверное полотно. Медная дверная ручка позеленела, стекла в верхней части полопались и потемнели, петли буквально рвали душу пронзительным скрипом – их никто не смазывал минимум несколько лет! Зато засов, который опустил Чезаре, когда они вошли вовнутрь, был толщиной сантиметра в три и перекрывал дверной проем поперек, ложась в массивные проушины явно выкованные вручную.

– Проходи, проходи… – пробормотал Чезаре, двигаясь внутрь полутемной квартиры. – Выпьешь что-нибудь?

– Разве что воды…

– Сейчас посмотрю…

Он слегка успокоился, хотя взгляд продолжал метаться из стороны в сторону.

Рувим был на войне и видел испуганных людей. Все боятся. Кто-то умеет скрывать свой страх – их считают героями, кто-то не умеет и бежит с поля боя – таких называют трусами. А есть люди, которых страх корежит и уродует так, что это не скроешь, но они никуда не бегут и продолжают исполнять свой долг.

Каприо был из таких. От него воняло страхом, как нечистотами от застоявшейся воды в каналах. Он дрожал, обливался потом, но… Он вызвал профессора Каца на эту встречу. Сам отыскал, позвонил, назначил время…

Оставалось выяснить, что случилось. В голове Каца крутилась мерзкая мыслишка: а что, если Чезаре все-таки свихнулся? Он всегда был чуток не от мира сего, а после смерти жены совершенно ушел в работу. Да и жизнь в монастыре на Патмосе вполне могла окончательно раздавить чувствительную личность итальянца. Мало ли что случается с людьми, которые предпочитают жить в замкнутом мирке собственных интересов и представлений об окружающем мире? А что если…

Мыслишка, хоть и была мерзкой, но вполне достоверно объясняла обстоятельства – от бегающих глаз до странной квартиры и дрожащих, как с похмелья, рук.

– Квартиру я снял, – опередил вопрос Каприо. – На неделю. Я тут долго не пробуду. Мне нельзя.

Он отыскал в глубине холодильника бутылку с минералкой и, порывшись в груде мусора на кухонном столе, извлек пыльный стакан. Судя по всему, стакан пролежал на столе несколько лет. Пыль на его стенках превратилась в каменные отложения. Профессор огорченно взглянул на Каца и поставил окаменелость в раковину полную широкогорлых банок из-под фуагра, каких-то непонятных кувшинчиков, стаканов самых разнообразных форм, окурков, пустых бутылок и тарелок с высохшими остатками пищи. Чувствовалось, что запустение в съемной квартирке системное, и было всегда – от начала времен. Одна захламленная комната, чугунная ванна в углу у окна, кухонный стол при отсутствии кухни, железный умывальник, весёленько разукрашенный пятнами ржавчины по некогда кофейной эмали. Окно – огромное, от пола до потолка, выходило на стену противоположного дома, расположенную почти вплотную – её можно было коснуться рукой, слегка перегнувшись через подоконник.

– Что стряслось, друг мой? – спросил Рувим, сбрасывая с колченогого стула стопку старых газет и журналов. – Что с тобой произошло?

– Ничего, – быстро произнес Каприо. – Со мной ничего не произошло.

Он оглянулся. Странно как-то, через плечо, нелепо выгнув шею, словно готов был увидеть в углу готового к прыжку льва. Но льва в углу не было. Там стояла сломанная метла, обросшая понизу мохнатыми клубками пыли и паутиной до совершенно антикварного вида. Итальянец медленно расправил плечи, шея стала на место и он повернулся к собеседнику.

– Пока не произошло, – добавил он.

Под слоем мусора наконец-то отыскалась упаковка с несколькими пластиковыми стаканчиками и Чезаре наполнил два из них минералкой.