Тринадцатая редакция. Найти и исполнить Лукас Ольга

– Кстати, почему бы и не развлечься? – снова подал голос Дмитрий Олегович. – Мы – родители этого чуда природы и имеем право забрать нашего ребёнка с работы, поскольку он не успевает в учебе.

– Так, этому не наливать! – распорядился Джордж, но тщетны были его слова. Во-первых, наливать было уже нечего; во-вторых, шемоборы его даже не услышали – у них созрел план! Дмитрий Олегович, глядя несколько в сторону и вбок, неторопливо и обстоятельно объяснял Анне-Лизе суть интриги.

– И вот этот сын-негодник сбежал в Финляндию, к матери, наврал ей с три короба, только чтобы не учиться. Пил, курил, гулял, торговал наркотиками. Соблазнил школьниц всего района. Но вот из России приехал строгий отец и сейчас же заберёт паршивца с собою.

– Мать полна солидарности с решением отца, – с чувством воскликнула Анна-Лиза, – мальчик должен получить родное образование! Мать даже поедет за вами сама в глубокие рудники Сибири, чтобы проследить за этим недоростком!

– Какой я вам мальчик, вы что, рехнулись оба? – затрепыхался Джордж, но шемоборов уже ничто не могло остановить. «Сынулю» запихали в такси, выведав у бедняги (с применением самых бесчестных шемоборских приёмчиков), где в это время можно застать его супервайзера, и с песнями промчались по Хельсинки, побуждая редких прохожих плюнуть на завтрашние скучные планы и поскорее бежать в ближайший бар, пока тот ещё не закрылся. Излишне будет говорить, что Джорджа немедленно уволили, выплатили ему остатки жалованья и даже внесли беднягу в чёрный список, чтобы больше никто не взял на работу этого симпатичного, исполнительного, но склонного к безудержному пьянству типа. Безудержный пьяница безмолвно наблюдал за тем, как рушится его блестящая карьера, потому что поделать уже ничего не мог и хотел сохранить хотя бы некое подобие лица. Анна-Лиза и Дмитрий Олегович, безобразно кривляясь, поблагодарили супервайзера за помощь, подхватили Джорджа под руки и умчались прочь – продолжать веселье.

Ранним утром Анна-Лиза, успевшая выспаться, плотно позавтракать и принять контрастный душ, жестоко разбудила своих соседей и напомнила им, что вчера они, в довершение безобразия, позвонили в агентство, предоставившее им квартиру, и сообщили, что съезжают сегодня утром. Она не стала уточнять, кто сделал столь смелое заявление, хотя Дмитрию Олеговичу стало почему-то неуютно: даже его трезвый словарный запас не позволял сделать такое заявление вежливо или хотя бы просто грамотно.

Таким образом, этот маленький дружный дурдом, ещё вчера утром и не помышлявший о том, чтобы покинуть Финляндию, мчался навстречу новым приключениям, потому что все мосты, которые по первоначальному замыслу следовало всего лишь временно развести, были безжалостно сожжены.

По пути из Хельсинки в Санкт-Петербург Джордж молчал, Дмитрий Олегович дремал, и лишь Анна-Лиза была бодра и полна оптимизма. Ей очень хотелось, чтобы милый Йоран улыбнулся её шутке, ну или хоть как-то на неё среагировал. Наконец, цель была достигнута: Джордж сорвался и ответил что-то грубое. Ну вот и славно – значит, он не так уж и сердится.

– Хами матери сколько угодно, но прикуривалку-то дай! – продолжала развлекаться Анна-Лиза.

– Может, хватит уже? – резко спросил Джордж. – Во всякой шутке должно быть чувство меры.

– Чувство – меры? – задумчиво повторила Анна-Лиза. – Кто только придумал использовать чувство вместо измерительного прибора?

– Сынуля! – жалобно простонал Дмитрий Олегович. – Там влажных салфеток в бардачке не осталось?

– Да пошли вы к чёрту оба! – рассердился Джордж. – Ещё одна шутка на эту тему, и я выхожу.

– Если мы прямо сейчас оба пойдём к чёрту, – задумчиво произнесла Анна-Лиза, – то ты пойдёшь вместе с нами, потому что это будет означать, что мы попали в автомобильную катастрофу и все умерли.

– Он выживет, его сошьют по кусочкам, – раздался слабый голос с заднего сиденья. – Кусочек от тебя пришьют, кусочек от меня. И будет он жить, чувствуя свою вину перед погибшими товарищами, слыша, как мы зовём его по ночам тихими призрачными голосами.

– Мы тоже будем жить, – постановила Анна-Лиза. – Кстати, ты говорил, что здесь мы будем жить безвозмездно. Я хочу знать – где?

– Как где. Как обычно, у Джо… Что??? – Дмитрий Олегович моментально перестал притворяться нездоровым, вскочил с места, ударился макушкой о потолок и снова со стоном повалился на заднее сиденье.

– Если вы думаете, что мы поселимся у Соколовых, то извините, господа, ошибочка вышла, – мстительно сказал Джордж. – Вряд ли папа примет нас с распростёртыми объятиями. И вообще я не хочу, чтобы он знал о моём возвращении.

– Боишься, что тебя в угол поставят? – тут же уцепился за любимую тему Дмитрий Олегович. – Погулял, сынок, и хватит – пора за дело приниматься? И ты, конечно, побежишь на задних лапках туда, куда укажет папенька!

– Очень может быть, – спокойно кивнул Джордж. – Сам понимаешь, это не в моих интересах. Надо поднакопить силы.

– К слову о накоплениях, – вкрадчиво промурлыкал его добрый друг, – как ты понимаешь, нас с коллегой ждёт в Петербурге неплохая прибыль. Но пока что мы почти на мели. У тебя, дружище, я помню, есть целых две волшебные карточки с нетрудовыми накоплениями. Было бы здорово, если бы ты внёс всю сумму за аренду нашего будущего жилья, а мы бы потом постепенно вернули тебе нашу долю.

– Его ещё найти надо, жильё это, – покачал головой Джордж.

– Верхние этажи отменить, туалет в ванне не предлагать, хрущёвый район отказать! – капризно сказала Анна-Лиза.

– Каждому отдельная комната, и кухня побольше. В центре, но не у всех на виду. Предпочтителен дом дореволюционной постройки. И чтобы там был уже проведён Интернет, и телефон-автомат поблизости, – добавил Дмитрий Олегович.

– Чувство меры, друзья, это такое полезное чувство… – деликатно начал Джордж, но понял, что вежливостью этих двоих не проймёшь. – Ну допустим, мне удастся найти и снять нам такое жильё. Но первый, кто назовёт меня «сынуля» или «сынок», вылетит за порог без разговоров.

– Сынуля, обещаю, если, сын мой, ты найдёшь для папы и мамы подходящий флэт, то, сыночка, мы, как твои любящие родители, обретём чувство меры и навсегда забудем о наших, сыночек, родственных отношениях! – пообещал Дмитрий Олегович.

«Боже мой, какой я ловкий, удивительно ловкий, а ещё – хитрый и изворотливый, – самодовольно думал Виталик, вприпрыжку поднимаясь по лестнице на второй этаж. – Нет во всём мире такого хитроумного парня, как я, и такого милого, и умного тоже – да, я ведь к тому же чертовски умён, и ещё не будем забывать про обаяние, которое мне тоже свойственно!» Только что этот образец скромности вытянул из Гумира теоретическое решение задачи «Где зарождаются желания, обрушившиеся на нас в последнее время?». Самому Технику оставалось теперь додумать самую малость – понять, как использовать эту парадоксальную идею на практике.

Вбежав в приёмную, которую он планировал проскочить на полном ходу, даже не делая остановку около кофейного автомата (тренировка силы воли!), Виталик, тем не менее, затормозил возле дверей, прирос к полу, уронил челюсть на грудь и даже, кажется, вытаращил глаза так, что стал похож на слабоумного школьника-переростка, почётного второгодника в седьмом поколении.

На диване сидели Даниил Юрьевич и – совершенно очевидно, сомнений быть не могло – Йозеф Бржижковский, такой же, как на фотографии, разве что живой, настоящий. Он небрежно перебирал какие-то бумажки, в которых Виталик довольно скоро признал Лёвино досье на журналистов, и выслушивал шефа, который пояснял, каких вопросов следует ожидать от того или иного кадра.

Оказалось, что господин писатель терпеть не может, когда с ним пытаются нянчиться – встречать на вокзале, заселять в гостиницу, водить его за ручку на телевидение, устраивать ему встречи с журналистами и так далее. «Вы договорились обо всём? Отлично. Нисколько не сомневаюсь в вашей компетентности. Ну и вы не сомневайтесь в том, что я смогу приехать куда надо и сказать то, что посчитаю нужным. Давайте сюда список дел, и я пошёл. В случае чего – созвонимся!» Лёва чуть в драку с автором не полез, доказывая, что без него всё немедленно рухнет; к счастью, рядом сидели Марина с Галиной, которые по едва заметному знаку шефа мгновенно обездвижили парня и оттранспортировали в свой кабинет – немного поостыть и успокоиться. Писатель даже ничего не заметил.

– Ну и как закончишь с этим – приезжай сюда, сходим в «Петушки» – это тут такая рюмочная есть рядом, ты оценишь, – панибратски улыбнулся Даниил Юрьевич. Виталик даже представить не мог, что тот так умеет. Сам шеф тоже, если честно. Но чего не сделаешь ради того, чтобы обеспечить настоящему живому гению комфортную и удобную обстановку. По лицу гения было видно, что он очень доволен приёмом.

Даниил Юрьевич, в отличие от своих московских коллег, которые были младше его лет этак на сто, давно уже уяснил, что каждый человек по-своему представляет уют, и не нужно ни в коем случае судить по себе, иначе получится чепуха какая-то, а то и конфуз. Так что он взял на себя ответственность за происходящее, отобрал у Лёвы все пароли и явки и позволил событиям происходить так, как им удобнее. Пусть бегут неуклюже, но всё же бегут, а не завалятся в первую попавшуюся лужу и вопят оттуда нестройным хором: «Вытащите нас, мы больше не будем бегать!»

– Данила, слушай, а вы прямо кого попало с улицы к себе пускаете? – тем временем небрежно спросил господин писатель у своего собеседника – отличного, мирового парня, хоть и начальника.

– В смысле? – не сразу понял шеф. – Кто «мы», куда «к себе» и что ты подразумеваешь под словом «улица»?

– Ай, хорошо! – восхитился формулировкой вопроса Йозеф Бржижковский. – Вон, смотри: у двери какой-то дурачок стоит. На фаната похож. Точно, фанат – видишь, краснеет, бледнеет, сказать ничего не может. Ты знаешь, они меня поражают. Сначала прибегают к неслыханным хитростям и уловкам только ради того, чтобы с тобой пообщаться, так что даже кажется, что они неглупые ребята. Но потом стоят столбом, вот примерно как этот, и молчат.

– Если вы обо мне, то я, конечно, ваш фанат, не без этого. Только я не с улицы, я здесь работаю, – сиплым голосом сказал Виталик – и тут же почувствовал наигранность, неестественность этой фразы. Он совсем по-другому представлял себе первую встречу с любимым писателем.

– Работаешь, значит? – внимательно посмотрел на него любимый писатель, так, что Техник чуть не бухнулся на колени, вопия: «Простите меня за то, что три года назад я на форзац вашей книги переписал расписание пригородных автобусов, я не со зла, честное слово, просто больше некуда было!»

– Да наш это, наш, Виталик, – подтвердил шеф.

– Тот ещё работничек, как я посмотрю. Во время разгрузки я его не видел, и пить он с нами отказался. Наверное, бережешь свои силёнки и своё здоровьечко? Потому что гниловат изнутри, а?

Виталик только руками развёл и головой помотал, и ещё рожу скорчил смешную, чтобы как-то разрядить обстановку, но получилось ещё хуже. Йозеф Бржижковский окончательно решил, что этот парень будет назначен официальным болваном, на котором можно срывать зло – даже хорошо, что он здешний, не надо будет за ним постоянно посылать, сам придёт.

– Воздух ртом хватаешь, а сказать-то и нечего! – постановил он, посмотрел на часы, объявил, что теперь-то ему точно пора в телевизор, пообещал Даниилу Юрьевичу, что постарается вернуться пораньше, и удалился, даже не удостоив Виталика взглядом.

– За что он меня так? – жалобно спросил бедняга у любимого шефа, тут же вновь принявшего привычный облик: лицо бесстрастное, взгляд чуть задумчивый, ни тебе панибратской улыбочки, ни тебе циничного прищура.

– За то, что ты, как и многие, не желаешь видеть в нём живого человека, а видишь только талант, славу, популярность.

– Ну вот, увидел я живого человека, мне не понравилось, – признался Виталик. – Он этого добивался, да?

– Он ничего не добивался. Просто сцеживал яд, а ты как раз под руку подвернулся. Будешь в другой раз думать, прежде чем творить себе кумира.

– Понял, больше не творю! – козырнул Виталик. – И всё-таки обидно-то как, а! Он же меня впервые в жизни видит.

– Ты тоже довольно часто делаешь вывод о человеке по первому впечатлению, – пожал плечами Даниил Юрьевич, критически осмотрел шкаф, к которому так никто и не удосужился привинтить отвалившуюся ещё вчера дверцу, кивнул своим мыслям, как бы говоря: «Нуда, примерно так я и предполагал», – и, почти не скрываясь, прошел в свой кабинет напрямик, сквозь стену.

Вернувшиеся через десять минут Шурик с Наташей – довольные, весёлые, по уши в шоколаде – обнаружили потрясающее, почти что цирковое зрелище. Виталик стоял на стремянке возле получившего производственную травму шкафа и методично вправлял ему дверцу.

– …договорились встретиться после работы. После её работы, разумеется, – пояснил Шурик. Разговор, видимо, начался ещё на лестнице, а то и в ближайшем гастрономе, в котором совсем недавно отгородили под кондитерскую небольшой уголок, где продавались булочки со взбитыми сливками и горячий шоколад. Булочки Наташа с Шуриком авторитетно отвергли, а вот шоколад признали условно годным, хотя и не дотягивающим до среднерайонного эталона.

– Амнезина – красивый ник, – сказала Наташа, изящно роняя пальто Шурику на руки. – Кстати, как её на самом деле зовут, не знаешь?

– Не стал выяснять. Она своё имя не любит, а для дела это в данном случае не принципиально.

– А она в тебя уже влюбилась? – вмешался в разговор Виталик. Наташа хихикнула.

Это была вечная Шурикова проблема. Все носители женского пола (и некоторые – мужского) знать не знали о мунговском уставе, твёрдо запрещающем даже лёгкий флирт, если только это напрямую не связано с исполнением желания, и напропалую влюблялись в красивого и доброго юношу, готового к тому же часами разговаривать о том, что они считают своей главной жизненной целью. Естественно, Шурику всякий раз приходилось применять один из полусотни трюков, превращающих влюблённость в едва уловимую симпатию, но одного трюка часто бывало маловато, а двух – слишком много, и симпатия сменялась равнодушием, а то и чем похуже.

– Вроде нет. Мы с ней пока что дружим, – осторожно произнёс Шурик и из суеверия легонечко постучал по стремянке.

– Эй, осторожно, я свалюсь сейчас! – завопил сверху Виталик.

– Слушай, раз ты всё равно там, наверху, протри-ка пыль, – по-хозяйски распорядилась Наташа, извлекая из какой-то неприметной щели в стене специальную щётку.

До её появления в команде эта огромная зала и приёмной-то никакой не была, а просто значилась как «место, где мы не работаем, а пьём кофе, что-нибудь едим, болтаем и совершенно случайно совершаем разные удивительные открытия». Порядка тут не было совсем. Уборщица пылесосила и вытирала пыль, но не решалась выбросить ни одной, даже самой грязной и мятой бумажки, поскольку однажды Константин Петрович чуть не свёл счёты с жизнью, обнаружив, что черновик какого-то неимоверно важного отчёта, случайно позабытый им возле кофейного автомата, отправился на свалку.

Особенно живописно выглядел журнальный столик, похожий на небольшой холмик, поросший газетами, бумагами и пылью, с редкими вкраплениями жирных пятен (там, где уронили котлету или бутерброд) и коричневых клякс (в местах непроизвольного разлива кофе). Наташа истребила этот уголок хаоса и тщательно следила за тем, чтобы он не саморазрастался вновь. Она обладала удивительным умением отделять нужное от ненужного и с холодным сердцем выбрасывать ненужное на помойку.

Воодушевлённый всеобщим трудовым порывом, Шурик направился к гардеробу, аккуратно повесил Наташино пальто, уронил свою куртку где-то рядом (он уже три дня забывал пришить оторвавшуюся вешалку, и вообще забыл о том, что она оторвалась), уверенно шагнул в сторону коридора и чуть не споткнулся о Лёву.

– Прости, – отпрыгнул в сторону Шурик, – задумался.

– Ты живой хоть? – кинулась к Лёве Наташа.

– Да что мне сделается? – хмуро спросил он, ударяя пальцем о палец. – Приказано дожить до вечера. Писатель меня задвинул и сказал, что всё будет делать сам, потому что только выглядит как старый, беспомощный придурок, а на деле совсем даже не таков. Ну и ладно, подумал я, заодно отдохну. Хренушки. Душа просит разгула, драки и свистопляски, так что вы никуда не уходите, потому что чует моё сердце: сегодня я очередного носителя подцеплю, и хорошо ещё, если одного. Вот реально – мне уже не смешно.

– Да никто ведь и не смеётся, – удивлённо произнесла Наташа. – А Шурик как раз рассказывает про девушку, которую я нашла в выходные.

– Вот, кстати, раз уж вы оба тут и разговор об этом зашел! – обрадовался Шурик. – Теперь этих носителей так много, что всех и не упомнишь. Ну вы хоть ориентировку к каждому датчику прилагайте, с описанием особых примет, а то я вчера чуть не обалдел. Столько народу – и где искать? Потом нашел, конечно: стоит, поёт, все ходят мимо и не удивляются – значит, привыкли. И сначала мне показалось, что это певец. Ну, в смысле, мальчик. А потом он запел следующую песню. Таким хорошим грудным голосом. Женским. И оказалось, что это она.

– И оказалось, что у неё есть грудь… – Виталик отбросил щётку и ловко спрыгнул со стремянки вниз. – Ну не томи, мы все ждём подробностей.

– Мы никаких подробностей не ждём, – с нажимом сказала Наташа. – А тебе, Виталичка, чтоб не томиться, давно пора жениться, детишек завести.

– Если таких, как он, будет много – весь мир повесится, – громким шепотом сказал Лёва.

– Ещё раз, что ты сказал? – Виталик потряс головой так, словно в ухо ему попала вода.

– Что размножаться тебе пока рано. Даже почкованием.

– Нет, ты другое сказал. Ты сказал: много – таких, как он. Много – но таких. Вот о чём Гумир говорил!!! Надо просто объединить ячейки, и тогда можно вычислить, где все эти желания зарождаются. – Виталик по стеночке двинулся к выходу, а глаза его при этом стали совсем стеклянными, нездешними.

– Ну теперь-то он точно никуда не уйдёт, – удовлетворённо кивнул Лёва, снял защиту, машинально подобрал с пола Шурикову куртку, обнаружил, что в плечах малость узковато, да и длинная какая-то одежда попалась, махнул рукой, швырнул куртку обратно на пол и помчался навстречу новым носителям в джинсах и тонкой льняной рубашке.

При выполнении желаний мироздание идёт по самому простому пути – оно не мучается этическими и нравственными проблемами: у него их просто нет. Поэтому-то люди иной раз недоумевают и разводят руками: вроде бы желание исполнилось, но какой ценой, или вроде бы я хотел достичь именно этой цели, но не такими же, чёрт возьми, средствами! Так что спасибо мунгам и шемоборам за то, что они очень по-человечески подходят к вопросу. Да-да, и шемоборы тоже – при всём своём цинизме они просто физически неспособны мыслить масштаб но и действовать напрямик – для этого нужно быть старше лет этак на миллион, мудрее и главное – полностью забыть о том, каково это – быть двуногим, бесхвостым белковым существом.

Кстати, именно человеческий, а не вселенский подход к делу, а также способность пойти на компромисс, уточнить детали, выспросить подробности помогли Анне-Лизе с Дмитрием Олеговичем произвести оптовую закупку душ семейства Корхонен, практически не прикладывая к этому дополнительных усилий. Эта славная победа несколько ослабила бдительность и цепкость наших героев – лёгкая добыча развращает хищников и воинов, вот и эти двое так расслабились, что в последующие месяцы не заключили ни одного договора, хотя носители им в Хельсинки попадались нередко, и не сказать, чтобы их желания были слишком уж невыполнимыми. Просто это было мелко. Несерьёзно. Недостойно великих мастеров.

Впрочем, одно желание они напоследок всё же исполнили – случайно, даже не подозревая, что вполне могли заработать на этом деле, – оставив в недоумении местных мунгов, уже месяц пытавшихся решить проблему так, чтобы в итоге всем было хорошо.

Всё дело было, конечно, в Джордже. Вернее, в одной школьнице, влюблённой (как ей казалось) в загадочного молчаливого бармена. А ещё вернее, в её однокласснике, влюблённом (как ему казалось) в эту школьницу. Больше всего на свете парню хотелось, чтобы проклятый «бог смерти» исчез навсегда из этого мира или хотя бы из этого города. И вот его желание исполнилось!

«Отлично, ребята, – сказал во вторник утром шеф хельсинских мунгов, он же – преподаватель высшей математики в колледже, пригревшем в своих стенах эту дружную команду. – По моим данным, наш роковой бармен напился, устроил хозяину скандал и был выслан в Россию, потому что у него давно просрочено разрешение на работу. При этом никаких шемоборов рядом с ним замечено не было. Иногда так бывает, жаль, что возможность самопроизвольного исполнения желаний ничтожно мала, так что не расслабляйтесь и беритесь за следующее дело!»

Тем временем шемоборы, которые почему-то не были замечены рядом с Джорджем, хотя очень старались обратить на себя побольше внимания и ничуть не скрывались, решили немного поругаться. Дело происходило в гостинице, в которой, по совету Джорджа, они разбили временный лагерь. Приведя себя в порядок и пообедав, эта троица оккупировала лобби-бар, дабы уже на трезвую голову сформулировать дальнейшие планы кампании и решить жилищный вопрос. Но что-то не заладилось с самого начала.

– Здесь мы жить не будем! – сверкала очами Анна-Лиза, тыкая пальцем в распечатку с предложениями от квартирных хозяев. – Здесь, здесь и здесь! Ты тут везде нарисовал тайный знак!

– Это не тайный знак, это я ручку расписывал! – устало отвечал Дмитрий Олегович.

– А зачем тебе понадобилась ручка? Смотри в глаза и тут же отвечай!

– Я записал на отдельном листке номера, которые меня устраивают.

– Та-ак, давай мне этот лист. Здесь мы жить не будем, здесь не будем, и здесь. Признавайся в предательстве. Ты слишком заманчиво рассказывал нам о том, что в этом городе нас поджидают шаловливые банкноты. Мы с Йораном поверили тебе, а ты…

– Меня не приплетайте. Я не верю в шаловливые банкноты. Я уже большой мальчик! – отмахнулся Джордж.

– Джорджа не приплетай, он не в доле, он инвестор. А ты, милая, совсем потеряла хватку? Ты поверила мне на слово, скажи, поверила? Ты не связалась с куратором и не спросила, что происходит в Петербурге и почему по улицам бегают толпы непуганых носителей? А вдруг я нарочно заманил тебя в ловушку? Может быть, мы с Джорджем обо всём договорились ещё на хуторе твоих родственничков?

– Йорана не приплетай! Он… он…

– Он с ума с вами сейчас сойдёт, – мрачно закончил Джордж. – Вы, кажется, приехали сюда не для того, чтобы ругаться, как дачники в пригородной электричке. Соберитесь с силами и назовите любой адрес. Любой из этих шестидесяти, кажется, трёх. Ведь смогли же вы совсем недавно вместе разрешить юридические проблемы с наследством и не поссориться при этом!

Анна-Лиза и Дмитрий Олегович молча переглянулись.

«Юридические проблемы с наследством» – вот так их простодушный компаньон интерпретировал историю закабаления семейства Корхонен. А вернее всего, даже не он, а его фантастическая «защита наоборот», оберегавшая хозяина от опасной или просто лишней информации.

В тот раз чутьё на выгодные дела снова не подвело Анну-Лизу: едва услышав по телефону голос ненавистного братца Тимо, она поняла, что имеет дело с носителем, рядом с которым, всего вероятнее, ошивается по меньшей мере ещё один носитель. Но когда выяснилось, сколько носителей собралось в доме покойника Корхонена, даже старый циник Димсу начал приплясывать, как шемобор-неофит, успешно подписавший свой первый тестовый договор с подставным лицом. Видимо, щедрая сельская почва, свежий воздух, простор и спокойствие помогли вызреть этим роскошным плодам.

Вернувшись на родной хутор после долгого отсутствия, Анна-Лиза была несколько разочарована: в её детских воспоминаниях и дом, и хозяйство, не говоря уже об окрестностях, населённых многочисленными духами-покровителями, выглядели более величественно и солидно. Лес, начинавшийся прямо за домиком для сезонных рабочих, поредел, а сами деревья словно бы стали ниже. Среди облетевших берёз там и тут торчали мрачные пирамиды ёлок. Огромный дом превратился в приземистую нелепую конструкцию, словно собранную из бракованных деталей детского конструктора. За время отсутствия младшей сестры братья пристроили к старому жилищу Корхоненов два гаража и несколько новых комнат. В середине лета весь дом решили обить вагонкой, но не успели до наступления первых холодов, да так, видно, и отложили до следующего года.

В углу, возле сарая, там, где раньше была её, Анны-Лизы, личная грядка, теперь стояли под навесом синие пластмассовые бочки с неизвестным содержимым.

Да и родственники с годами не помолодели, а тут ещё этот траур, который они носили, стараясь для создания эффекта сиротской безутешности корчить особенно унылые, постные и просто противные физиономии. Только старушка приживалка Майя-Кайза горевала по усопшему искренне, потому что помнила его ещё младенцем, но именно из-за отсутствия необходимости притворяться скорбящей она единственная не производила отталкивающего впечатления.

– Надо же, какая богатырша выросла из нашей крошки! – обрадовалась она, разглядывая Анну-Лизу. – А я-то ведь, когда ты только-только родилась, так боялась, что ты не доживёшь даже до пяти лет!

– Вот дожила, – гаркнула в ответ Анна-Лиза. Пока старуха лезла к ней со своими глупыми воспоминаниями, Димсу уже куда-то пропал: то ли заблудился, то ли вздумал вести свою игру. – Ты не видела моего адвоката?

– А вон, вокруг летней кухни ходит, вместе со своим лакеем. Думает, так его туда и пустили осенью!

Джорджу повезло, что он этого не услышал, а даже если бы и услышал – то всё равно бы не понял, потому что уж кем-кем, а лакеем, тем более Димкиным лакеем, он не пожелал бы казаться ни одной минуты: добрёл бы до шоссе, поймал там попутку, да и вернулся в Хельсинки от такого позора. И упустил бы свой самый верный шанс.

Дмитрий Олегович был представлен Корхоненам как личный стокгольмский адвокат Анны-Лизы, чем произвёл на её родственников неизгладимое впечатление. Мало того что хилая младшая сестра умудрилась найти себе высокооплачиваемую работу в Стокгольме, этом городе греха, так ведь она ещё и обзавелась личным юристом. Джордж попросил, чтобы его представили как консультанта по особо сложным вопросам и не тревожили понапрасну – он будет гулять по окрестностям и любоваться поздней осенью и северной природой. Но наличие у адвоката собственного консультанта никак не усилило произведённого впечатления – просто некуда уже было больше округляться глазам и отпадать челюстям.

Консультанту, как существу практически не от мира сего, было позволено проявлять всевозможные странности: должен же человек хоть как-то расслабляться. Джордж, привыкший расслабляться в тире, пуская в воображаемых врагов пулю за пулей, сначала приуныл и избрал лучшим местом для уныния просторную кухню, расположенную на первом этаже. На кухне почти всегда хозяйничала Майя-Кайза, старушка глуховатая, но при этом удивительно зоркая и проворная. Джордж не говорил по-фински, а она этого почти не слышала, поэтому довольно быстро они научились понимать друг друга. Майя-Кайза продолжала пребывать в заблуждении, что Джордж – лакей стокгольмского адвоката, а где ещё лакею и торчать, как не на кухне. Старушка почти ничего не ела, очень мало курила, и единственной её страстью был кофе. Нескольких сортов, на молоке с сахаром, с корицей, имбирём и кардамоном, с непременными заклинаниями, произносимыми на каком-то тарабарском наречии. Обнаружив, что «худосочный шведский обалдуй» даже кофе толком сварить не может, Майя-Кайза в который уже раз убедилась в том, что «в нынешние-то времена совсем не то, что было раньше», и взялась за обучение бестолкового лакея.

– Тебе, бедняжке, верно, достаётся от хозяина за то, что ты такой неумеха. И где он только такое счастье себе на голову откопал? – сетовала она, когда очередное творение её ученика отправлялось в канализацию. – Будь я на его месте, я бы тебя порола!

– Вы не волнуйтесь, я оплачу всё, что испортил! – невпопад отвечал Джордж, и учение начиналось заново. К тому моменту, как его друзья-шемоборы решили все «юридические проблемы с наследством», «бестолковый лакей» уже не представлял, как раньше доверял такой важный, почти алхимический процесс, как изготовление утреннего – а также дневного, вечернего, полуночного, послеполуночного, предобеденного, послепрогулочного, пятичасового, и просто-так-а-поче-му-бы-и-не-выпить – кофе посторонним людям. Даже таким мастерам своего дела, какие водились в «Квартире самурая».

Теперь прежняя жизнь казалась Джорджу чем-то вроде длинного, причудливого сновидения, о котором сохранились весьма отчётливые воспоминания, но не осталось никаких ощущений, удостоверяющих, что всё это было на самом деле. Кем был этот Георгий Александрович, снисходительно похлопывавший по плечу людей, годящихся ему в отцы, профессионалов своего дела? О чём он думал? Ради чего жил?

Зато каждый день, проведённый в тихом семейном террариуме Корхоненов, казался куда более реальным, чем всё предыдущее существование. Теперь Джордж жил свою жизнь сам и для себя, не пытаясь вписаться в выдуманную родителями биографию, чтобы не расстраивать их и не опозорить честь семьи. Надо сказать, что стоило только «сынку господина Соколова» отойти от дела, к которому у него не было ни склонности, ни таланта, как он тут же перестал позорить честь семьи. А мог бы и вовсе этого не начинать, будь он в своё время менее послушным мальчиком.

Другой мальчик, его школьный друг, непослушный Дима Маркин, вынужден был хотя бы в присутствии Корхоненов и их домочадцев (а домочадцы постоянно так и норовили поприсутствовать: то из шкафа посыпятся, то в окно заглянут, то из-под кровати вылезут – якобы пыль там вытирали) слушаться Анну-Лизу и обращаться к ней почтительно и учтиво, что его изрядно раздражало. К счастью, «сестрёнка» не злоупотребляла подвернувшимся ей шансом покомандовать, понимая, что можно и перегнуть, и тогда эта пружина распрямится, вылетит из коробочки и сметёт на своём пути половину Финляндии.

Со своим адвокатом Анна-Лиза разговаривала на смеси русского и шведского: господин Маркин постарался выудить из закромов памяти всё, что он когда-либо слышал и произносил на этом языке, но Корхонена так просто не проведёшь.

– А что это твой адвокат говорит на каком-то странном шведском? Ничего не понятно! – попенял сестре зловредный Тимо, самый образованный из братьев.

– Не понятно – потому что языки надо было учить! – отвечала Анна-Лиза.

– Так я учил. И кое-что из того, что он говорит, понимаю. А кое-что – нет.

– Это потому, что он использует много юридических терминов, ты их не знаешь, – отрезала сестра.

Дмитрий Олегович вошел в комнату и скорее почувствовал, чем понял, что речь идёт о нём.

– Что им всем от меня надо? – неприязненно спросил он у Анны-Лизы.

С того момента, как они приехали на хутор Корхоненов, его не оставляла мысль, что любезная подруга его кинет: ей-то хорошо, она в родной языковой среде и вообще среди родственников, знает, чего от них можно ожидать и как ими следует манипулировать, а он беззащитен и слаб, несмотря на все свои неоспоримые достоинства. Анна-Лиза не спешила его успокаивать: пусть слегка поволнуется, пусть поймёт, с кем дело имеет.

– Тимо любознательно интересуется, действительно ли все шведы – мужеложцы? – не моргнув глазом, «перевела» она.

– А я почём знаю?

– Для их глаз ты у нас швед!

– А, нуда. Скажи ему тогда, что не все. Некоторые просто некрофилы.

Анна-Лиза, нехорошо улыбаясь, что-то сказала своему брату. Тот захохотал и сделал приглашающий жест рукой – мол, пойдём, пойдём – и направился в сторону кухни.

– У них там что, трупы для дорогих гостей припрятаны? – поразился Дмитрий Олегович. – Сказочное гостеприимство. Или подожди… Ты ему что перевела?

– Что все шведы – такие же мужеложцы, как все финны – пьянчуги. А Тимо сказал, что ты умеешь понимать, и пригласил тебя выпить на брудершафт, чтобы поспеть до обеда.

– А я обязательно должен пить с ним на брудершафт?

– Можешь забыть, Тимо найдёт, с кем выпить.

– Надо же, все пьянчуги. А я что-то не замечал.

– Это выдуманная обидная неправда. Мне её для примера сказал Эрикссон. – Анна-Лиза улыбнулась своим воспоминаниям. – Я приехала и жила в его квартире, для обучения. В какой-то день он спросил, не страшно ли мне с ним ночью под одной крышей. Я сказала, что не боюсь никаких страхов и смогу его защитить. Он сказал, что молодая девушка и мужчина под одной крышей – это опасно. Я сказала, что в мо-ём доме было чертовски много мужчин и молодых девушек – и опасности отходили от нас в сторону. Он сказал, что попробует попытку, и скоро я поняла, о чём он тревожился. Нет, ответила я, все знают, как шведские мужчины любят только друг друга и женщинам в их обществе жить безопасно. У нас дома говорили об этом: шведский грех. Тогда учитель сказал: «Никогда не суди весь народ, как одного человека. Все шведы такие же мужеложцы, как все финны – пьянчуги, а все русские – обманщики».

– Мы не обманщики, нет, что ты! – прижал руки к груди Дмитрий Олегович.

– Ну ты, предположительно, обманщик. А вот Йоран – честный парень. Уже погрешная арифметика.

Анна-Лиза преувеличенно бодро засмеялась, чтобы не заплакать в присутствии насмешника Димсу – так живо ей вспомнился сварливый старик Эрикссон, лучший в мире учитель, самый настоящий на свете человек. Он ведь говорил, что даже после смерти найдёт способ повидаться с ней, – и где он? Даже весточки о себе не прислал – как он устроился на том свете, кем работает? Наверное, у него страшно секретная должность и он не может ни с кем общаться, чтобы не выдать тайну.

«Только у парней почему-то все мысли сразу об этом», – вспомнил Дмитрий Олегович. При первой встрече с учителем он тоже почему-то подумал про шведский грех. Значит, не только у парней об этом все мысли, раз Анна-Лиза подумала о том же. Интересно, о чём ещё недоговаривал Эрикссон? Уже неважно. Главное, чтобы он не нашел способ послать любимому ученику весточку или иной какой-нибудь сюрприз.

Окончательный список претендентов на наследство, превратившийся в заклинание, которое каждое утро повторяли Анна-Лиза и Дмитрий Олегович, выглядел так: «Тимо хочет, чтобы всё наследство досталось ему; Ярри – чтобы оно досталось кому угодно, только не Анне-Лизе; дядя Пекка требует, чтобы не смели перестраивать дом для сезонных рабочих; Иону нужны только деньги, неважно, откуда они возьмутся, так что он готов продать причитающуюся ему долю хозяйства, только побыстрее, а то у него будут серьёзные проблемы; племянница Лина хочет, чтобы всё наследство досталось ей, но это её не самое заветное желание, а просто так – каприз, на самом деле Лина мечтает стать художницей, но в детстве ей сказали, что это глупо и непрактично».

В конечном итоге отцовское завещание было слегка исправлено (спасибо каллиграфам и фальсификаторам, всегда готовым оказать услуги шемоборам, попавшим в затруднительное юридическое положение) в соответствии с общими пожеланиями. Дальше следовало самое трудное: пользуясь своими скудными познаниями в шведском языке, Дмитрий Олегович должен был убедить Тимо и Иона, знающих этот язык не намного лучше, чем он сам, в том, что он готов – за совершенно смешную мзду – подмухлевать в их пользу. Нет, денег ему не надо, вполне достаточно задокументированного волеизъявления по одному деликатному вопросу. «Не знаю, как сказать это по-фински, вот подпишите, тут вроде бы всё разборчиво» – любезным тоном произнёс господин Маркин заученную фразу и протянул собеседникам по три экземпляра хорошо известного нам договора. «А, так тебе ещё и денег не надо? Подпишем хоть свидетельство о собственной смерти! Да, неважно обстоят дела у сестрицы Анны-Лизы, если у неё такой придурковатый адвокат-двурушник!» – развеселились будущие наследники и, не особо вдумываясь в то, что они творят, подписали всё, что от них требовалось.

Тем временем сестрица Анна-Лиза, даже и не подозревавшая о том, насколько понизились её акции в глазах некоторых родственников, обхаживала мечтательницу Лину, консерватора дядю Пекку и своего тайного недоброжелателя Ярри. Последнего, кстати, удалось поймать на слове, совсем как ребёнка.

– Что, приехала из своего Стокгольма, думаешь захапать половину наследства и прокутить со своими любовниками? Нешто я поверил, что этот шустрый проходимец – твой адвокат, а тот смазливый тихоня – его помощник? Да я душу готов заложить, лишь бы наш дом не достался такой твари, как ты!

– Отлично, братишка, так и договоримся. Ты закладываешь душу, а я не получаю в наследство ни единой половицы! – тут же согласилась Анна-Лиза и, к некоторому ужасу старшего брата, выложила перед ним на стол три экземпляра договора. – Или что, слово держать нынче не в моде?

Труднее всего было с Линой – она так уверенно говорила о том, что тоже хочет получить свою часть наследства, и совершенно не реагировала на разбросанные по дому художественные приманки, что Анна-Лиза даже засомневалась. Но всё же решила довести партию до конца – ив итоге была вознаграждена: трёхдневная агрессивная бомбардировка распечатками самых бездарных картин, какие только удалось скачать в Сети, вынудила племянницу раскрыть карты и воскликнуть:

– Господи, неужели весь этот ужас кто-то покупает? Что же я, дура, не рисую? У меня и то лучше получается. – И наверное, гораздо лучше? – с наигранным сомнением произнесла Анна-Лиза. – Так все говорят, а стоит попросить их предъявить доказательства – и где они, где доказательства?

– Доказательства будут завтра! – выкрикнула Лина и отправилась к себе – рисовать доказательства, благо теперь это было не пустой тратой времени, а практически делом чести. Ещё через два дня девушка уже паковала чемоданы – в Хельсинки её ждал заказ на оформление молодёжного клуба. В принципе, этого она вполне могла добиться и сама, если бы не доверяла так слепо мнению старших родственников, но что сделано, то сделано, и последний договор купли-продажи отправился в главный шемоборский архив вместе со всеми остальными. Пора было оглашать завещание и сматываться.

Когда Дмитрий Олегович с самым серьёзным видом сообщил, что наследниками всего движимого и недвижимого имущества следует считать Тимо и Иона, Анна-Лиза принялась так правдоподобно и виртуозно браниться, что остальные родственники ей не только поверили, но даже в некотором смысле посочувствовали.

– Я уволю этого мерзавца! Он получает от меня деньги и делает так, чтобы я осталась без наследства!

– Уверяю вас, такова была воля покойного! – смиренно лепетал Дмитрий Олегович, повторяя тщательно заученные фразы. – Давайте не будем ругаться при свидетелях!

– Хорошо, разберёмся потом. А теперь мы уезжаем. Ни минуты не хочу находиться в этом доме! – выкрикнула Анна-Лиза.

– Эй, полегче! К чему эта спешка? – запротестовал Джордж, которого друзья подхватили чуть ли не под руки. – Я с таким удовольствием наблюдал за облаками; вон то, посмотрите, очень похоже на барашка, которого какой-то небесный художник нарисовал для Маленького Принца.

– Мы тебе нарисуем целую сотню таких барашков, – засмеялся Дмитрий Олегович. – А теперь пора сматываться, пока эти ребята не поговорили друг с другом и не выяснили кое-каких подробностей. А то из нас, как из твоих барашков, сделают шашлык – знаю я этих здоровых деревенских жителей, абсолютно лишенных чувства юмора.

– Мне казалось, вы всё очень справедливо поделили, – заметил Джордж. – Нет, я не прав? Опять твои добродушные милые шутки?

– Что ты, что ты. Мы действительно всё поделили очень справедливо. Но наши представления о справедливости несколько отличаются от тех, которые ещё в детстве были привиты этим Корхоненам. Поэтому возможно недопонимание, вплоть до рукоприкладства.

– Эти Корхонены – моим лицом – окажут рукоприкладство, если через минуту вы оба не будете в машине. Начинаю считать назад! Шестьдесят! Йоран, возьми ноги руками и бегом! Пятьдесят девять! Дим-су, больше живости! Пятьдесят восемь! Ближний телефонный автомат в сорока километрах на автозаправке. Пятьдесят семь! Начинаю жестоко сердиться!

Помахать рукой вслед неудачливой сестрице вышли почти все родственники. Они не скрывали насмешливых улыбок, а некоторые даже, позабыв о трауре, откровенно ржали в голос – так нелепо и смешно выглядела эта гордячка, не получившая в итоге ни кусочка, ни травинки, ни пылинки, причём именно благодаря пижонистому адвокату, которого сама же и привезла.

– Не обидно, что они над тобой смеются? – поинтересовался Дмитрий Олегович. – Ведь они над тобой смеются, только над тобой, не над нами.

– Люблю, когда смеются обманутые люди. Не люблю, когда они рано догадываются, мажут сопли по щекам и дают обратный ход. Но то, что они смеются по моей причине, достаточный повод дать мне не пятьдесят процентов общей выгоды, а шестьдесят. За компенсацию морали.

– Не люблю, когда компаньоны дают обратный ход, – передразнил её Дмитрий Олегович. – Ты уж определись. Либо тебе обидно, что над тобой смеются, потому что ты неудачница, либо – радостно, что никто не бежит вслед за нами с воплями и проклятиями.

– Я не неудачница. И мне радостно! – отрезала Анна-Лиза.

– Ну а раз тебе не обидно, то я, как твой адвокат, не усматриваю в сложившейся ситуации никакого повода для моральной компенсации. Иск отклоняется.

Обычно Шурик заходит в кабинет к Виталику так: сначала заглядывает одним глазком в неизменно приоткрытую дверь, находит хозяина, наблюдает за ним несколько секунд и только потом уже стучит в дверь и входит по-настоящему. На этот раз ему не удалось проделать этот ритуал – Техник ждал его, нетерпеливо щёлкая пальцами.

– Давай сюда контакт, и свободен.

– А чего, нельзя было полчасика подождать? – удивился Шурик и принялся исследовать свои многочисленные карманы. – Ты как с цепи сорвался.

– Полчасика? Можно было. Я тебя сорок минут ждал, между прочим! А у меня тут открытие века простаивает, – буркнул Виталик, устанавливая защиту. – Давай уже свой датчик, гений тайм-менеджмента, тем более что он тебе вообще не нужен.

– Я его, наверное… – неуверенно начал Шурик, припоминая, нет ли у него на одежде ещё каких-нибудь карманов, но тут Техник фыркнул так, что ему бы любой огнедышащий дракон позавидовал, – и Шурик моментально вспомнил о потайном внутреннем клапане в левом заднем кармане джинсов. Под этим клапаном он и хранил ключ к желанию Амнезины. На случай, если распечатка потеряется (кстати, она как раз потерялась, так что Виталик очень вовремя предложил заново считать всю информацию и даже добавить пару новых фактов).

– А ты что, правда понял, как можно узнать и место, и время? – восторженно спросил Шурик, когда Виталик принялся колдовать над клавиатурой.

– Там особо понимать нечего, я мог бы и раньше сообразить, – самокритично отозвался тот. – Просто кому, на хрен, это надо знать? А то давно бы уже без меня всё открыли. Ну, время – допустим, хотя тоже бессмысленно: у кого-то желание перегорает за месяц, у кого-то – всю жизнь теплится, – а место – вообще бред. Вот реально – тебе понятнее станет, что делать с носителем, если ты узнаешь, к примеру, что его желание зародилось на улице Подковырова?

– Ну, я буду знать, что с ним можно об этой улице поговорить. А что, прямо так и написано – с названием улицы? Может, и номер дома там есть?

– Ага, и квартиры. И паспортные данные вместе с персональным IP. Нет, конечно, просто координаты местности, которые при помощи карты легко вычисляются. То есть, я думаю, Денис какой-нибудь или вот Цианид очень просто приложат к карте добытые мною по крупицам знания… Что ты на меня так смотришь? Да, я не ориентируюсь в городе, не разбираюсь в картах, и вообще – со мной пропадёшь. Это такое великое открытие?

– А ты много датчиков уже проверил? – Шурик быстро перевёл разговор на нейтральную тему.

– Да как бы с десяток. По инструкции их у вас надо отбирать и счищать информацию, чтобы вновь в дело пускать, но тут такой бум носителей был, и вообще мне некогда этой ерундой заниматься. А помощнику моему– тем более. Нашел же я себе помощничка. Что ты на меня опять уставился, как Касперскии на «Доктор Веб»? Да, мне, представь себе, есть чем заняться помимо того, чтобы тупо датчики форматировать. Всё, отвернись вообще и смотри вон на стену! Там список моих долгов, очень горестное и поучительное зрелище.

– Да как я на тебя смотрю? – удивился Шурик. – Обыкновенно. С интересом и участием. Ты же говоришь такие увлекательные вещи, ну я и участвую.

– Вот не участвуй, а? Просто слушай. Мне, знаешь ли, стыдно. Иногда бывает. Ну за то, что я в городе постоянно плутаю, как деревенский дурачок, и что у меня в делах вечно бардак. Вообще-то это не очень круто, но я как-то приноровился с этим жить. А тут ещё кумир моего детства, величайший писатель современности, несравненный Йозеф Бржижковский изволил узреть во мне тупого фаната, каким я, видимо, и являюсь. Ты ещё с участием смотришь.

– Балда ты, Виталик. Ты же только что открытие совершил, да ещё какое! – Какое?

– Такое! Сам понимаешь, не прибедняйся. А до этого – шкаф починил, который я, между прочим, сломал.

– Вот и я говорю. Перед тобой сидит гений, который шкаф починил, а ты его взглядом сверлишь, вместо того чтобы… опа!

– Что я должен сделать? – переспросил Шурик.

– Ничего. Прикинь, этот твой носитель – не из той сказки!

– Как это? Не из какой сказки?

– Ну все эти, которых я не отформатировал, кроме одного, дружно и массово ощутили в своих сердцах нестерпимое желание, именуемое также заветным, в одной точке пространства и в промежуток времени от середины декабря прошлого года до настоящего времени, то есть девять человек в одном месте за два месяца – это уже система. Та самая, про которую мы говорили. Один – который среди них затесался – желает уже лет десять, желание его зародилось где-то далеко, видимо, он приезжий какой-нибудь, ну не суть. И этот твой носитель – тоже. Желает давно, следовательно, никакой полезной информации нам не даст, что печально. Всё, свободен, можешь идти и выполнять его желание.

– Ты в этом точно уверен? – серьёзно переспросил Шурик. – Я, видишь ли, уже провёл первую беседу, и носитель… ну, Амнезина то есть, я вам про неё сегодня рассказывал…

– А, женщина с грудью и голосом? – оживился Виталик. – Убедительно прошу – исполни её желание! Я её уже заочно полюбил!

– Она хорошая, ага, – кивнул Шурик. – Так вот, совсем недавно она ходила с подругами на какой-то там семинар. Где люди – обрати внимание – вслух говорили о своих желаниях, после чего она окончательно поняла, что не хочет сидеть в своей турфирме, а хочет сама путешествовать.

– Думается мне, – важно поправил очки Виталик, – что о путешествиях она мечтает с самого детства, как тут и написано, – желанию, знаешь ли, уже почти двадцать лет. И в турфирму пошла именно по этой причине. А призналась себе в том, что ей действительно хочется путешествовать, только на семинаре. Ну что, здорово, когда человек перестаёт прятаться сам от себя, ведь могло быть и хуже – пришлось бы к ней Дениса отправлять, чтобы он её просканировал. Так что кыш отсюда – богиня заждалась.

– Почему богиня? – удивился Шурик. – Ты её даже не видел.

– Ну а кто? Богиня и есть! Я вот здесь, в нашем дворе, вчера вечером заблудился – темно, страшно, чуть о помойку не ударился и долго не мог найти дорогу назад, к людям, – а она по всему миру путешествовать хочет, и не боится пропасть!

Виталик задумчиво уставился в потолок, видимо пытаясь вообразить себе весь мир.

– Послушай, но зимой же очень просто во дворах не заплутать, – осторожно произнёс Шурик. – Надо спокойненько себе идти по чужим следам, лучше даже по следам автомобильных шин, и рано или поздно окажешься на какой-нибудь улице. А уж там…

– Отличная идея, ты не поверишь, именно так подумал и я. Но первая же тропинка привела меня к парадной, снабженной на удивление неласковым кодовым замком. А вторая… Нет, вторую я просто потерял, потому что засмотрелся в какое-то окно, зато третью протоптали местные школьники, и я попал как раз к финалу чемпионата по одновременной игре в бутылочку. Хотел присоединиться, но чужих они, видимо, не жалуют. Еле ноги унёс! Не помню, как вышел к людям.

Виталик уставился в пространство. В глазах его плескался пережитый ужас от блуждания по тёмным холодным лабиринтам дворов, полных недружелюбных школьников и внезапных помоек. Шурик собирался что-то сказать в ответ, но передумал. Он осторожно поднялся с места и на цыпочках вышел за дверь.

Из мира грёз Техника вытащил Лёва, с грохотом ворвавшийся в его кабинет получасом позже.

– Работаем! – рявкнул он так, что Виталик от неожиданности отъехал на стуле к противоположной стене, прикрыл голову руками и дрожащим голосом перечислил семь сравнительно весомых причин не возвращать текущие долги прямо сейчас.

– Можешь зря не бить на жалость, я не об этом сейчас, – чуть менее грозно произнёс Лёва, подбрасывая на ладони датчик.

– А… Ну да, – с облегчением выдохнул Виталик и, быстро-быстро перебирая ногами, подъехал на стуле обратно к рабочему столу, а затем попытался выставить защиту, вовлекая в этот процесс всю доступную ему мимику и жестикуляцию.

– Не паясничай, защита тут уже есть, – снова разозлился Лёва. – Сам поставил и забыл снять, умник.

– Я открытие открыл! – с пафосом заявил Виталик, приступая к расшифровке информации. – А ты, кстати, помнишь, что Шурик просил? К каждому датчику – описание носителя. Особые приметы, ну всё такое. Садись пиши. Ручку и бумагу попробуй найти сам. Где-нибудь тут.

– Написал уже! – буркнул Лёва. – Наташка меня усадила за это дело, она же ответственная, ну.

– Ну? – повторил Виталик. – Ответственная – и?…

– А сама тем временем стала разговаривать по телефону со своими поклонниками. Звонила и благодарила каждого за помощь – представляешь?

– Конечно, представляю. Вот молодец! Теперь они к нам на разгрузку книг будут ходить, как на праздник! – обрадовался Виталик. – И мне не надо будет местную алкашню привлекать, а то потом от вас благодарности никакой! Одни упрёки! А меня, между прочим, любимый писатель сегодня с говном смешал!

– Он всех смешал, не парься, – успокоил его Лёва. – Мне уже мои телевизионные друзья позвонили и сказали – большое тебе, Лёвушка, человеческое спасибо за то, что ты этого старого хрыча нам сосватал! Давненько нам никто не открывал глаза на нашу истинную сущность, а этот не поскупился на слова – открыл.

– Ему можно, он гений, – быстро сказал Виталик, пробегая глазами распечатку. – А твой носитель зато чистый, годный, новый. Из нашей сказки.

– Из какой сказки?

– Из нашей. Это я термин новый обкатываю. У нас тут основная масса носителей подозрительно похожими характеристиками обладает. Я сейчас обобщу данные, да и к шефу с докладом побегу, потому что это уже даже не подозрительно, а всерьёз непонятно. Пусть старшие товарищи вмешаются, что ли, а то мало ли, какая у нас тут аномалия открылась!

– Всё же я не понимаю, откуда такая жестокость! – воскликнул Лёва, прикуривая сигарету и усаживаясь в углу, прямо на пачку черновиков.

– Какая жестокость? Нам что, сидеть и ждать, пока носители нас со света сживут? Соберутся на Дворцовой, начнут хороводы водить, и из-под земли вырвется фонтан лавы, который собьёт с неба луну, а луна, в свою очередь…

– При чём тут луна и носители? – перебил его Лёва. – Я о Наташе. У неё, натурально, нет сердца.

– Забей, эти ребята счастливы, что могут хоть чем-то помочь девушке, которая им нравится. Она же не обманом их завлекла!

– Никакого обмана. Но почему, почему она такая? Когда кто-то ею восхищается, она никак не реагирует и воспринимает это как должное. А когда кто-то не восхищается – тоже не реагирует и воспринимает как должное.

– Потому что она уникальная, редкая, единственная в своём роде нормальная человеческая девушка, – пояснил Виталик. – Восхищаться ею я могу, не вопрос. Но вот насчёт того, чтобы увлечься, – это вряд ли. Обычно меня, к сожалению, привлекают недостатки. Особенно недостаток воспитания.

– Я тебе увлекусь! – погрозил кулаком Лёва.