Тринадцатая редакция. Найти и исполнить Лукас Ольга

– Ты решил немедленно продемонстрировать мне недостаток воспитания? Нет-нет, даже не пытайся. Меня интересуют только девушки.

– Меня тоже, – буркнул Лёва.

– Конкретнее?

– Что – конкретнее? – рассвирепел Разведчик.

– Мы в прятки пришли играть или за советом?

– Я вообще контакт принёс, если ты забыл!

– Точно, совсем забыл. Ну поговорим тогда о контакте, – откинувшись на спинку стула, начал вещать Виталик. – Магическая формула «Чем меньше женщину мы любим…», завещанная нам предками, работает далеко не со всеми. Демонстрируя незаинтересованность, ты не во всяком сердце сможешь пробудить нежные чувства. И потом, все вечно забывают правильный результат формулы: «Тем легче нравимся мы ей». Легче – но не дольше, честнее и качественнее. Легко пришло – легко ушло. Одноразовую посуду в лучшем случае отправляют на переработку. Иными словами, ты можешь быстро заинтересовать на вечернике какую-нибудь красотку, если не будешь прыгать вокруг неё на задних лапках, как прочие самцы, а станешь вести себя – ну, вот как ты пытаешься вести себя с Наташей. Но если твои интересы простираются чуть дальше и ты планируешь как-то поддерживать и развивать отношения – используй совсем другое заклинание, иначе не достигнешь результата.

– Какое заклинание? – навострил уши Лёва.

– Ты что, веришь в любовную магию? – противно захихикал Виталик. – Это я образно выражаюсь.

– Дам в бубен сейчас. И я в данный момент не образно выражаюсь! – пообещал Разведчик.

– Лучше дай мне вон ту коробку, которая рядом с тобой стоит. Там вроде должны пряники с прошлой недели остаться. Что-то жрать так захотелось.

Лёва огляделся по сторонам, обнаружил искомое и метнул коробку в Техника. Виталик еле-еле успел её поймать.

– Н-да, мне казалось, что их больше будет, – покачал он головой. – Ладно, ладно, так и быть, скажу. Фанфары и барабаны. Трубы и флейты. Открываю главный секрет Галактики. Если человек тебе интересен как человек, надолго и с удовольствием, а не на пару вечеров – пусть даже с не меньшим удовольствием, – то забудь о каких бы то ни было манипуляциях. Нельзя колдовать, ворожить, гипнотизировать, обманывать, за нос водить, запугивать – только всё испортишь. Перед тобой – целый мир, целый космос, и если этот мир примет самостоятельное решение допустить тебя к себе – считай, что тебе сказочно повезло.

– А если не примет?

– Тогда – не повезло, – пожал плечами Виталик, окуная засохший пряник в остывший чай.

– Это что же, лотерея?

– Куда серьёзнее. Не корову же проигрываешь, а целый мир.

– И всё так мрачно? – насупился Лёва. Виталик не без содрогания отправил в рот то, что когда-то было пряником, храбро прожевал, мужественно проглотил и снова потянулся к коробке.

– Ну почему же? Обычно космос бывает благосклонен к разведчикам, которые искренне им интересуются, а не примчались на подержанном звездолёте, чтобы вычислить все месторождения полезных ископаемых, продать результаты исследования какой-нибудь корпорации и умчаться покорять другой космос.

– Так что же мне делать? – жалобно спросил Разведчик. – Если я не чувствую никакой особой благосклонности с её стороны?

– Жить. Наслаждаться каждым мгновением. Ты ведь, надеюсь, осознаешь, что каждый человек, в том числе и ты, – это целый мир, целый космос. У тебя уже есть целый мир, Лёва. Зачем тебе ещё один?

– А тебе-то самому зачем столько миров?

– Мне? – Виталик принялся за следующий пряник. – Ой, совершенно незачем. Так я же и не хочу стать их чёрным властелином, как некоторые. Просто наношу на свою карту звёздного неба новые галактики и звёздные системы. Расширяю кругозор.

– Звёздочки на фюзеляже рисуешь! – мстительно уточнил Лёва, затушил сигарету и направился к выходу. – В своём космосе сначала разберись, а потом уже другим советы давай.

– Поразительно! – пробормотал ему вслед Виталик. – Ворвался, отвлёк от работы, Гагарин недовинченный. Решил, что в глубокий космос попал. Я бы ему сказал, как это глубокое место по-русски называется. И в следующий раз обязательно скажу! Только бы он драться опять не полез.

Константин Петрович больше всего на свете любит подсчитывать сэкономленные для любимой организации деньги. Раньше он с не меньшим удовольствием подбивал и свой собственный бюджет, но в последние несколько лет так навострился обходиться в повседневной жизни без лишних трат, что это удовольствие превратилось в обычную констатацию факта: мол, да, я, Костя Рублёв, большой молодец, снова не потратил за месяц ничего лишнего, и мой личный банковский счёт пополнился очередной круглой суммой, которую я когда-нибудь – вероятно, на пенсии – потрачу на множество приятных вещей.

При этом Константин Петрович отлично осознаёт, что пенсии ему не видать – не такая у него работа, чтобы отправляться с неё «на заслуженный отдых», и не такой он работник, который трудится для того, чтобы его в один прекрасный момент уволили, расчищая место молодым. Просто надо же как-то оправдываться перед собой за излишнюю скупость. Зато экономить для Тринадцатой редакции можно безо всяких оправданий – ведь сэкономленное так или иначе приходится тратить на разные срочные и необходимые дела, а не будь этих неожиданных и крайне уместных денег – то что бы тогда делали они, все эти креативные разгильдяи?

После сладостных подсчётов, завершившихся лихой пляской неизвестных народностей прямо в центре кабинета, Константин Петрович стал совсем ручным и покладистым и, в ожидании Маши Белогорской, решил перечитать отчёты сотрудников за прошлый месяц. Но делал это невнимательно, и даже не заметил верную возможность увеличить сестрам Гусевым еженедельную норму выработки.

Вскоре пришла Маша – как всегда, вовремя, как всегда, готовая восторженно впитывать новые знания.

В присутствии своей ученицы Константин Петрович сам себя не узнавал: откуда столько подросткового выпендрёжа в столь серьёзном и ответственном человеке?

– Жалко, что за вами записывать нельзя, – заметила Маша, выслушав очередную лекцию с элементами эксцентрической клоунады. – Желательно, конечно, на видеокамеру. Я бы потом смотрела и улыбалась.

– Ты меня осуждаешь, я правильно понимаю? – поправил очки Константин Петрович.

– Наоборот. Вы очень здорово говорите. Но эти искры вспыхивают только для меня. И тут же гаснут. Жалко, что нельзя ими ни с кем поделиться.

– Не надо мною ни с кем делиться! – воскликнул жадный коммерческий директор. – В смысле, это всё действительно только для тебя, не жалей, остальные тоже получат своё. По заслугам. Итак, мы остановились на работе с носителями. Попробуй угадать, какую главную ошибку допускает большинство новичков?

– Может быть, они сразу подходят к человеку и начинают разговор о его желании? Он пугается – и уходит от темы вообще. Так?

– Нет, ну что ты. Идиотов мы просто не берём на работу, – ухмыльнулся Константин Петрович. – Подумай: ты знаешь, что можешь помочь этому парню, а он не знает. Твои действия?

– Открыть карты, чтобы он не мешал мне исполнять его желание, а помогал и даже участвовал в этом?

– Нет. Это не ошибка, а высокий класс. Существуют даже чёткие предписания – после какого количества успешно проведённых дел можно использовать этот приём. У нас пока что никто не достиг этой планки, даже Шурик. Совместная работа с носителем иногда в самом деле – беспроигрышный вариант, мы об этом ещё будем говорить. А начинающие чаще всего просто зачем-то воображают себя всемогущими – и слишком много думают о том, какие они великие и благородные, забывая о деле. Когда часть внимания занята самолюбованием – человек упускает важные детали, которые могли бы ему помочь. Понимаешь?

– Нет, не понимаю. Кажется, сейчас я тоже упускаю важные детали, – пробормотала Маша и принялась массировать виски. – Иногда дурацкая мысль поселяется в голове и бегает туда-сюда вдоль извилины, благо, она одна. Извилина, то есть.

– Напрасно на себя наговариваешь. Я человек доверчивый, могу понять всё буквально и впредь разговаривать с тобой как с девочкой-дауном, – прервал её Константин Петрович. – Моё дело – научить тебя чему положено, а не развивать твой интеллект, так что поосторожнее с формулировками. И что же за мысль у тебя по извилине бегает?

– Не по извилине, а вдоль извилины. Мне тут Шурик подсунул одну рукопись. Попросил прочитать и высказать своё авторитетнейшее мнение. Как будто оно у меня…

– Не продолжай! – взмолился Константин Петрович. – А то у меня по извилинам мурашки побегут. Кстати, а с какой стати ты выполняешь Шурикову работу? У вас взаимозачёт? Он что-то за тебя вычитывает?

– Нет, но мне разве сложно прочитать?

– Знаешь, – томно прошептал Цианид, – у меня дома целая гора неглаженых рубашек. Тебе не сложно…

– Сложно. Я вообще гладить не умею. Хотя, если бы я заранее знала, что это за рукопись – выбрала бы рубашки.

– Так-так. Шурик, стало быть, сбагрил тебе какую-то мерзость? – Константин Петрович принялся нервно барабанить пальцами по столу. – Я правильно понимаю?

– Только не нужно его за это наказывать, а? В самом деле, ему бы ещё противнее было. Мне кажется. Он тихонечко отозвал меня в сторону и говорит: «Ручаюсь, эта вещь станет бестселлером, и всё такое прочее. Но издавать её надо в Москве. А для этого надо бы написать подробное письмо, с изложением содержания и разными соображениями, а мне так некогда это читать». Словом, я купилась на то, что судьба бестселлера у меня в руках.

– Вот же манипулятор! Ну и что там у нас с бестселлером?

– Не знаю. Двойственное впечатление. Написано, конечно, так, что не оторваться – а потом хочется пойти и выблевать из себя букву за буквой весь этот текст.

– Ты, должно быть, слишком впечатлительна. О чём там хоть речь?

– Молодой отец очень радуется появлению дочери. Любит ребёнка, балует, задаривает подарками, а мать задвигает в сторону. Ну, в начале всё обыденно, реалистично, даже немного слащаво. Но после того как мать прекращает кормить ребёнка, отец просто вышвыривает её из дома – мол, иди к своей мамаше, ты мне больше не нужна, у меня есть Люлечка.

– Люлька? Люлька вместо родной матери?

– Да нет, так он называет свою дочь. Люлечка. Потому что она Юля, Юлечка, но знаете, как дети коверкают имена? Потом, значит, идёт описание взросления этой несчастной Люлечки, которую воспитывает отец. Вроде очень здорово – они вместе играют, ходят в походы, совершают открытия. Вот этот фрагмент я читала с огромным удовольствием. Но потом Люлечкой стали интересоваться мальчики, а папа вообразил, что все они недостойны его чада. Ну и вот. Когда Люлечке исполнилось двадцать пять лет – а у неё так никого и не было, потому что папа всех отверг, – она твёрдо решила завести собственного ребёнка. Конечно же, путём искусственного оплодотворения. И тут начинается полный паноптикум. Папаша, съехавший с катушек, заявляет, что ребёнок должен быть только от него. Ну, и ты понимаешь, да? И в конце у них рождается дочка. И Люлечка кормит её и думает: интересно, папа выгонит меня прочь, как выгнал мою мать, или лучше мне не дожидаться этого и выгнать его первой?

Константин Петрович поморщился. Потом задумчиво произнёс:

– Если всё так, как ты говоришь, то вполне может быть, что это очередной скандальный бестселлер, и Шурику даже выпишут премию. Которую я непременно перепишу на тебя.

– Премию? За такую гадость? Это же запредельный цинизм! Люди прочитают и решат, что им всё позволено!

– Если люди научились читать, но не научились при этом думать, виноват не автор книги. Наверное, этому должны учить в школе, но меня никто не учил, однако же я знаю, что одно дело – в сказке сказать и пером описать, а другое – в жизни прожить.

– Но должно же быть что-то святое у людей. Нельзя такие книги печатать! – воскликнула Маша.

– У каждого из нас, безусловно, обязательно есть что-то святое. И если оно по-настоящему святое, то человека не собьёт с пути никакая книга, никакой проповедник. А если собьёт – то снова скажу, не книга виновата. Виноват сам человек, которому для того, чтобы усомниться в самом святом, достаточно просто хорошей провокации. Кстати, о святом. Ты не собираешься переезжать от своей матери? Снять комнату и жить свободно? У меня есть кое-что на примете. Одна знакомая моих родителей, не вполне шизанутая, по сравнению с остальной их компашкой, хочет сдать комнату в своей квартире, на Звёздной. Не так далеко от моего дома, кстати. Меня просили провентилировать вопрос. Вот, вентилирую.

– Я думала о том, чтобы переехать тогда, раньше. Когда ещё не была знакома со всеми вами и когда у меня не было ни денег на переезд, ни идей, где эти деньги взять. Но теперь, когда я в любой момент могу сделать маме ручкой, переезжать совсем не хочется. Во-первых, я теперь знаю, что она стала такой не по своей вине, а из-за перегоревшего желания. Ведь я тоже со временем могла в такую превратиться.

– А во-вторых?

– А во-вторых, я не верю, что нет никакого способа ей помочь.

– Не понимаю. Она – взрослый человек и сама отвечает за свои поступки. Не можешь же ты нянчиться с ней, как папа с этой Люлечкой! Видишь, чем у них всё закончилось?

– Я не буду нянчиться. Потому что не умею. Но по-моему, это просто нечестно. Мне повезло встретить всех вас, а ей нет. Вы объясняете мне самые важные и простые вещи, а ей никто их не объяснял.

– В данный момент я тоже ничего не объясняю, а самым бессовестным образом болтаю ни о чём, а время идёт.

– А давайте посвятим сегодняшний урок болтовне? Когда учителю и ученику интересно друг с другом, знания усваиваются куда лучше.

– Вообще-то я сторонник строгости и дисциплины, – напомнил Цианид, – а знания усваиваются лучше, когда ученик готов учиться, а учитель – учить. Всё остальное – отговорки. Но поскольку сегодня вдоль наших извилин бегают разнообразные мысли, отвлекающие от учебного процесса, предлагаю, так и быть, расслабиться и продолжать в том же духе.

Когда урок, превратившийся просто в беседу, подошел к концу, Маша попрощалась и выпорхнула из кабинета коммерческого директора. А он всё сидел за столом и улыбался каким-то своим мыслям. Потом одёрнул себя: «Поскольку разговоры с приятной девушкой работой считаться не могут, назначаю себе дополнительных два часа отработки. И приказываю немедленно съесть лимон, а то рожа слишком довольная! Собственно, а чего это она у нас довольная такая? Никто же никому ничего ещё не обещал!»

В приёмной было сумрачно: уходя, Наташа выключила верхний свет, оставив только лампочку на своей конторке да гирлянду над входной дверью.

Маша остановилась и огляделась по сторонам. В самом тёмном углу, на диване рядом с журнальным столиком, сидел Даниил Юрьевич, терпеливо дожидавшийся Йозефа Бржижковского.

– Здравствуйте! – робко сказала Маша. Хотела сделать книксен, но не решилась.

– Привет. Вот бы никогда не подумал, что тебе нравится красивая поза «Страдаю во имя несчастной матери», – тихо сказал шеф.

– Кто страдает? Во имя кого?

– Ты всё время называешь её «мать» – а имя-то у неё есть?

– Елена Васильевна, – сиплым шепотом ответила Маша.

– Надо же, у вас обеих есть человеческие имена. А вы ведёте себя как два куска пластилина на одном ринге. Которые, зажмурившись, пытаются вылепить что-то друг из друга.

– Почему зажмурившись?

– Потому что если кто-то из вас откроет глаза – то он сразу поймёт, что напротив – живой человек, а не кусок пластилина.

– Нет, я не зажмурилась. Почему я зажмурилась? Это она.

– Это вы обе. Она хочет слепить из тебя идеальную дочь из своих фантазий. А ты хочешь слепить из неё идеальную мать из своих фантазий. Вы так похожи. Ведь вы сделаны из одного пластилина.

– Я не хочу быть из пластилина. Скажите, что это неправда.

– Скажи это сама, если ты не из пластилина. Пластилин не умеет говорить. А если ничего не выйдет – знаешь, всякое бывает. Тогда, – Даниил Юрьевич карикатурно нахмурился и даже, копируя манеру Кастора, выпустил из ноздрей аккуратные струйки пламени, – тогда дневник на стол! И с родителями к директору! То есть ко мне.

– А может быть – сразу к вам? – зацепилась за спасительную мысль Маша.

– Ты хотя бы попробуй. Ставлю восемьдесят против двадцати – ты справишься.

– А почему не девяносто против десяти? – обиженно спросила Маша.

– Посмотрите, она уже торгуется! Ты, значит, тоже уверена в том, что справишься сама, но пытаешься привлечь к этому делу совершенно замордованного старика? Что оглядываешься? Замордованный старик – это я. Сейчас ко мне приедет мой новый друг Йозеф и продолжит меня мордовать. Но пускай уж лучше меня, чем ребят, а то Виталик, бедненький, даже шкаф починил от огорчения, а ведь ему от этого дяди досталось совсем чуть-чуть.

Если человек создан для своей работы так, что кажется, будто её специально по его мерке шили, то у него даже поражения оборачиваются победами. Когда Шурик забежал за Амнезиной в офис, оказалось, что он перестарался и явился на час раньше. «Слушай, неудобно вышло – посиди, что ли, в курилке. Больше у нас сесть сегодня некуда – смотри, сколько клиентов, всем куда-то надо, гадам!» – устало шепнула она, и тут же сменила маску – заулыбалась очередному балбесу, силящемуся отличить Швецию от Швейцарии и прокумекать, почему слова такие одинаковые, а цены на туристические путёвки – разные.

Некурящий Шурик покорно поплёлся туда, куда ему указали, жутко стыдясь за доставленное новой знакомой неудобство. Когда-то раньше, в школе, он курил. И готов был и сейчас закурить, для конспирации, только стрелять сигареты было очень уж стыдно. И как только его это не смущало в школьные годы?

Сначала в курилке было пусто, и конспирация не требовалась. Но вскоре дверь открылась, и в тесное помещение протиснулись два неимоверно важных типа. Шурик так их заробел, что даже выставил защиту.

Серьёзные господа, осчастливившие своим визитом курилку, были увлечены важным разговором, который начали, по-видимому, уже давно. Из первых же их слов Шурик понял, что Амнезина работает не в безродном каком-нибудь филиале, а в головном офисе одной из самых крутых в городе турфирм. А дяденьки, заглянувшие в курилку, оказались, ни больше ни меньше, заместителем директора и руководителем отдела маркетинга.

– Не вопрос, хочешь освоить бюджет – осваивай, но тогда не спрашивай меня на совещании, как эффективнее распорядиться бабками! – сорвался на крик главный по маркетингу.

– Тихо, тихо, – спокойно сказал заместитель директора. – Без эмоций.

– Да я устал тебе потому что объяснять, что это не работает. Сплясать, что ли?

– Не надо плясать. Допустим, мы приняли твою идею. Тогда нам нужен журнал – раз. И не журнал путешествий, а такой, большой, серьёзный журнал, где про путешествия будет писать только наш человек. Знаешь, сколько это стоит? Знаешь. Ну и главное – этот самый наш человек. У тебя есть кто на примете? Так, чтобы и писать умел, и фотографировать нормально, и поехал, куда ему скажешь с нашим туром?

– Ну, в принципе… Если задача поставлена, можно поискать…

– Задача поставлена ещё полгода назад! Давай ищи. Когда у тебя будет договорённость с журналом и с человеком – тогда мы обсудим твоё предложение. Напишем бюджет. Созовём совещание. Проработаем детали…

– Если у меня будет эта договорённость – надо будет решать срочно! Я не могу договариваться с серьёзным журналом, не имея гарантий!

– Ну видишь, мы вернулись к тому, с чего начали. Ты мне не можешь дать гарантий. Я тебе не могу дать гарантий. А если работать по накатанной колее, то у всех гарантии есть.

– Да не работает она, эта твоя колея!!! Лучше эти деньги на премии сотрудникам раздать, будет хоть польза.

– Зачем им раздавать премии, если они и так работают? Странные у тебя идеи всё-таки. Ты бы на эти курсы повышения квалификации больше не ходил – как-то они на тебя нехорошо влияют. Кроме того…

Шурику не удалось услышать что именно «кроме того», потому что собеседники покинули курительную комнату так же поспешно, как и вошли в неё. Но, в принципе, самое главное они сказали. Шурик даже защиту выпустил, когда сообразил, что волей случая в его в руках оказались все козыри.

Он не мог больше сидеть на месте и выскочил в коридор, чтобы схватить Амнезину под руку, едва только она освободится, и поскорее утащить её отсюда в «Восточный эспрессо».

Как назло, день выдался урожайным на туристов, а после того, как последний из них покинул пределы офиса, Амнезине срочно понадобилось узнать мнение Шурика по поводу некоторых фотографий, сделанных ею собственноручно.

– Видишь вот эту свалку? Моя гордость! – сказала она, тыкая мышкой в экран. – Заценил, как тени легли?

– Заценил… – потерянно озираясь по сторонам, промямлил Шурик. – Ты сама соорудила эту свалку? А зачем?

– Балда. Я только фотографировала. А вот смотри – видишь, тень на стене дома? Сечёшь, как она с граффити сочетается?

– Красиво, – вымученно выдохнул Шурик.

Он чувствовал, что взгляды всех сотрудников (и главным образом – сотрудниц) фирмы прикованы к нему, и взгляды эти шарили, оценивали, прикидывали – словом, вели себя крайне бесцеремонно и нагло. Даже не будучи Читателем, можно было понять коллективное желание этих людей: «Вот бы узнать, где наша ненормальная такого мужика отхватила?» Но желание это, хоть и было общим для всех и при этом довольно мощным, на заветное никак не тянуло, поэтому Шурик и не подумал его исполнять. Превозмогая душевную щекотку, он старательно наслаждался видами свалок и заброшенных домов, нетуристических пригородов Петербурга и разных диковинных, почти музейных предметов, обнаруженных на блошином рынке возле платформы Удельная, пока наконец Амнезина не сжалилась и не постановила, что можно теперь и уединиться. Наблюдатели разочарованно вздохнули и поспешно сделали вид, что задержались на работе по каким-то вполне объективным причинам, а не исключительно из пустого любопытства.

На улице было морозно и сказочно: снег медленно падал крупными хлопьями, он как будто возникал из ниоткуда прямо над головой и затем исчезал в то же самое никуда, почти достигнув земли. Шурик так засмотрелся на эту красоту, что чуть не попал под машину, хорошо хоть Амнезина, крепко схватив его за воротник, вернула своего спутника обратно на тротуар, где они благополучно дождались зелёного сигнала.

В «Восточном эспрессо» было шумно и многолюдно. Шурик никогда не приходил сюда в такое время и даже слегка растерялся, не понимая, где можно сесть, чтобы спокойно поговорить, но тут снова вмешалась Амнезина и силком утащила его в зал для некурящих, где было ещё достаточно мест.

– А ты разве не куришь? – удивился Шурик.

– Когда как. Сегодня могу не курить. Мы же пить вроде не собираемся. А ты понравился нашим курицам. Надо придумать тебе героическую биографию, чтобы завтра им рассказать.

Шурик даже сначала не понял, о чём это она. А когда понял, искренне удивился:

– А почему нельзя сказать как есть?

– Тогда придётся говорить всю правду. Что ты мой друг, а не то, что они подумали. Нет, если уж врать – то целиком, полностью переворачивая действительность с ног на голову.

– Забавно. Ты так не любишь правду?

– Люблю. Но правда хороша, когда рассказываешь о чём-то далёком, неизвестном – затерянных городах, оазисах в пустыне, высокогорных селениях и тропических лесах. А кому интересны отношения, которые ничем не выделяются среди прочих? Нет уж. Я им скажу, что ты тайный сотрудник какой-нибудь организации, работающий под прикрытием.

– Не надо, – твёрдо сказал Шурик. – У меня внешность не героическая. Тебя сразу раскусят. Скажи лучше, что я… Танцую за деньги с богатыми старухами в закрытом ночном клубе «У Марины и Галины».

– Это ещё кто такие?

– Хозяйки клуба, – уверенно сказал Шурик. – Серьёзные такие дамы глубоко за восемьдесят. Для развлечения иногда подменяют вышибал на входе. Тогда в заведении царит особый порядок.

– Качественный гон, – одобрительно кивнула Амнезина. – Только что в этом клубе забыла я?

– Ты там вообще ни разу не была! Наоборот, это я тебя случайно встретил и так обрадовался тому, что ты поёшь, а не танцуешь, что сразу упал к твоим ногам!

– Упал? По-моему, это лишнее.

– Это – пикантная деталь, добавляющая всей истории достоверности. Я устал, ноги не держали меня, честно заработанные миллионы оттягивали карман. Сильный ветер пригибал к земле моё измождённое тело – и тут я увидел тебя.

– Смешно, – кисло сказала Амнезина и отвлеклась от беседы, чтобы сделать заказ – чашку кофе и пару самых экзотических пирожных из всех, какие можно было отыскать в меню.

Шурик остался верен себе и, как будто рассказывая старую детскую считалку, перечислил на память привычные сладости в привычном же количестве – так, что его спутница лишь уважительно присвистнула, а официант понимающе кивнул: он уже не первый раз видел здесь этого клиента и знал, что тот запросто съест всё, что заказал.

– Тебе, значит, не понравились мои фотографии, – немного помолчав, произнесла Амнезина.

– Почему, понравились, – сказал Шурик, – просто я в этом ничего не понимаю.

– Значит, не понравились. Люди всегда говорят «я в этом ничего не понимаю», когда считают что-то скучным и неинтересным. А если тебе что-то кажется скучным и неинтересным, то найди в себе смелость сказать, что оно тебе не понравилось.

– Если мне что-то неинтересно, – задумчиво сказал Шурик, – то мне просто лень думать, понравилось оно мне или нет. Кстати, я тебя вчера зафрендил и почитал. Ты так смешно и здорово написала о том, как ездила в Индию.

– Покажи мне человека, который об этом будет писать грустно и скучно. Ну только если тот, кто подцепит в первый же день какую-нибудь желудочную заразу.

– Навалом таких людей, по-моему. Скажу как редактор: тебе надо больше писать про путешествия.

– Чтобы больше писать про путешествия, надо больше путешествовать. А у меня работа. Тьфу ты, чёрт, опять настроение испортил. Зачем дразниться-то? Зачем манить человека несбыточным? Видишь, я и так стараюсь полюбить свою уродскую работу и фиговую судьбу – не можешь помочь, так хоть не мешай.

«Я могу помочь, – подумал Шурик. – Даже если ты до последнего не захочешь в это поверить и будешь отпихивать от себя несбыточное руками и ногами». Но вслух он сказал совсем другое. Мол, что пытаться полюбить что-то или кого-то – это всё равно, что, созерцая глухую стену дома напротив, пытаться увидеть на её месте роскошный парк с прудами и тихими аллеями. Со временем можно достичь успеха в искусстве мысленной подмены образов, кто же спорит, но куда проще перестать пялиться на эту самую стену, выйти из дома и отправиться на поиски вожделенного парка. Может быть, такой же точно и не встретится, но похожий – найдётся наверняка.

– Афигеть, какой ты умный, много книжек читаешь, да? – хмыкнула Амнезина и уставилась в свою чашку. – Я их тоже читаю, можешь мне поверить. А толку? Никакого.

После этого разговор как-то сам собой сошел на нет, к тому же на столике наконец появились долгожданные шедевры кондитерского искусства, которым нужно было отдать должное. Когда тарелки опустели, собеседники с облегчением расплатились – каждый за свой набор сладостей – и довольно сухо попрощались. Шурик, как хороший Попутчик, вновь принялся копировать манеру поведения и интонации своей собеседницы, а мыслями он был уже далеко от «Восточного эспрессо» – в редакции самого авторитетного городского ежемесячного журнала «Невские перспективы». Не сказать, чтобы с этим журналом его связывали особо приятные воспоминания, но сейчас это почти не имело значения.

Многие люди, подобно Амнезине, страшно гордятся своей недоверчивостью, более того, считают её одной из главных людских добродетелей. «Меня не проведёшь, я стреляный воробей. Чудес в природе не бывает!» – подмигивают они мирозданию, и мироздание, пожав плечами, отступает – зачем человека разочаровывать? На самом деле недоверчивость – это всего лишь инстинкт, обычный такой, развивающийся в процессе жизнедеятельности. Любая подопытная зверюшка это вам подтвердит: три удара током навсегда отучают от желания свернуть в левый тоннель во время экспериментальной прогулки по лабиринту.

Обжегшись на молоке, можно дуть на мороженое и сдувать его на пол, чтобы уж наверняка не попасться, а можно, прекрасно осознавая, что жизнь человеческая полна сюрпризов, причём не всегда приятных, всё равно доверять.

Именно так поступает Шурик, которого часто обвиняют в излишней наивности. «Какой же ты, Саня, всё-таки дятел! – не переставая, твердит его старший брат, Николай. – Когда же тебя жизнь-то уму-разуму научит!» Сам Николай – владелец небольшой оптово-закупочной фирмы; «звёзд, конечно, не хватаю с неба, но и не бедствую, на хлеб с маслом и икоркой всегда хватает», как любит говорить он сам. Николай принадлежит к тому типу людей, которые, получив от жизни первый, вводный урок, решили, что это был выпускной экзамен и что они его якобы успешно сдали. Шурик не хочет разочаровывать брата, да тот и не станет слушать «дятла», но он точно знает: если бы Николай был чуть менее подозрительным, его фирма была бы уже в пять раз крупнее. А то и в шесть – всё-таки братья Курманаевы очень способные ребята.

На самом деле Шурик не такой уж наивный простак, каким кажется с первого, второго, а то и десятого взгляда. Он прекрасно осведомлён о том, что не все люди придерживаются его благородных правил игры, некоторые тайком жульничают, а кое-кто даже вполне открыто мошенничает. Но это же не повод для того, чтобы отказаться от своих правил – справедливых и удобных – и попытаться играть на чужом поле? Во-первых, ничего не выйдет, а во-вторых, это будет куда большим жульничеством.

Когда Шурик появился на свет, его старший брат уже заканчивал первый класс. Младенец Николаю сразу понравился. Соседям по дому – тоже. И даже сварливая старуха общественница Цветкова, жившая на первом этаже, признала младшего Курманаева условно милым ребёнком, что в переводе с её языка означало «ангелочек, каких свет не видывал».

Родителям, конечно, было приятно, что их сын пробуждает добрые чувства даже в самых черствых сердцах, но они слишком рано начали беспокоиться о том, что мальчик вырастет несамостоятельным и избалованным созданием. Шурика начали готовить к взрослой жизни раньше, чем к школе. В доме строго запрещалось: валять дурака, играть, когда есть дела поважнее, тратить время впустую.

«А вот теперь детство кончилось совсем! – строго сказал отец, отправляя сына в первый класс. – Твоя задача – учиться как можно лучше и думать своей головой». «А если моя голова думает, что мне можно не слишком хорошо учиться, то что тогда?» – хитро поинтересовался Шурик, выглядывая из-за огромного букета гладиолусов. «Подумай об этом сам. Но ход твоих мыслей мне нравится», – улыбнулся отец.

В шестнадцать лет Шурику выделили из семейного бюджета деньги на съём комнаты в коммунальной квартире, и он стал жить самостоятельно. Отец, настоявший на этом переезде, был страшно доволен своей воспитательной методикой – под его волевым нажимом младший сынок буквально на глазах становился взрослым человеком. Во всяком случае, он покорно собрал вещички и, не смея перечить старшим, послушно переехал – это ли не главный признак самостоятельности?

Одногруппники, вынужденные ютиться под одной крышей с родителями, ему страшно завидовали, а Шурик, с детства мечтавший о воскресных семейных обедах за общим столом, о которых он вычитал в какой-то прогрессивной иностранной книжке, завидовал им – на этой почве лёгкой взаимной зависти они и сдружились. Их сумасшедшая компания, созданная на базе третьей группы первого курса факультета журналистики, очень быстро стала известна всем – так вышло, что именно эти ребята не только умудрились угодить на практику в престижные газеты, но и смогли там остаться после её окончания. Особенную известность приобрёл Александр Курманаев – впрочем, нельзя сказать, что она шла ему на пользу. Из-за своего максимализма и правдоискательства Шурик вечно попадал в сложные ситуации – то рекламодателю нахамит, потому что свободный журналист не будет прогибаться под бизнесменов, то ввяжется в историю, в которую ввязываться бы не следовало. Всё это время парень упорно и честно пытался быть самостоятельным – таким, каким хотели его видеть родители, так что в итоге уже никто не желал брать на работу этого «молодого независимого журналиста с большим приветом», как охарактеризовали его в редакции «Невских перспектив», где в итоге осела почти вся легендарная третья группа. Вся – за исключением знаменитого Курманаева.

Последний шанс дал своему непутёвому братцу, как ни странно, Николай. Один из его старых приятелей, относящийся к миру с чуть большим доверием, а потому владеющий более крупной фирмой, вздумал по последней моде завести у себя корпоративную газету, которой занимался бы «кто-нибудь свой». Младший братишка Коляна, «с которым столько выпито, столько пережито», на роль «кого-нибудь своего» вполне годился.

– Только не говори старикам, что я тебе помог: им это не понравится. Ты типа должен сам преодолевать жизненные трудности. А я так считаю – если подвернулся шанс, то не надо его упускать. Ты уж давай, не упускай его, понял? И чтобы без никаких вот этих твоих… Ну, как ты в последний раз отмочил. Тебе что, больше всех надо?

– Но должен же быть кто-то, кому больше всех надо? Если звёзды зажигают… – Если звёзды зажигают – значит, кто-то за это хорошо платит! – отрезал брат. – Смотри не опозорь меня перед пацанами. Вперёд, приступай.

Так Шурик «приступил» к работе в офисе и честно постарался не подвести брата, не разочаровать родителей и быть как все. Приходил по утрам в офис с опозданием всего лишь на 15 минут (за что его, разумеется, регулярно штрафовали), по вечерам сидел в своей комнатушке, смотрел телевизор и пил пиво, потому что именно так советовали расслабляться коллеги по службе. Расслабиться не получалось, и день ото дня парень всё глубже и глубже уходил в тоску зелёную и депрессию беспросветную. В один прекрасный момент он понял, что больше не может. Самостоятельная взрослая жизнь офисного зомби была ему в тягость, хотелось работать с настоящими, живыми людьми – только где их взять? На работе, в телевизоре и в магазине, где он по вечерам покупал пиво, их почему-то не было.

«Кажется, я так и не смогу стать нормальным человеком – ну, как все, – подумал однажды Шурик. – Вот просто я такой уродился. Рано или поздно выпрут меня и отсюда – кому нужен неудобный и нефункциональный дурачок? И вот тогда я сильно подставлю брата и окончательно разобью родителям сердце. А если я внезапно умру, наверное, они тоже расстроятся, но меньше. Значит, всем будет лучше, если я умру».

Приняв такое исключительно взрослое решение, Шурик стал обдумывать несчастные случаи со смертельным исходом. К сожалению, эти раздумья совпали по времени со сдачей в печать очередного номера газеты и весьма негативно отразились на этом процессе: иными словами, в нужный срок в печать газета не ушла, и это означало, что напечатать её к началу месяца уже не удастся, и вот когда это раскроется – Шурику несдобровать!

Так и не выбрав, что лучше: случайно упасть с крыши, любуясь панорамой вечернего города, или, совершая заплыв через Большую Невку в том месте, где как раз висит знак «купаться запрещено», столкнуться с моторным катером и героически пойти ко дну, – Шурик позволил ногам самим привести его к нужному решению. Ноги выбрали один уютный спуск к воде на набережной реки Карповки. Почему-то вспомнился школьный урок краеведения, на котором рассказывали о том, что карпы в этой реке никогда не водились, а речка получила название в честь расположенного на ней острова, некогда носившего название Карписаари, Вороний остров. Где-то неподалёку каркнула ворона, как бы подтверждая: мол, да, всё так и есть, мои и речка, и остров, проваливай отсюда, человечишко, – и Шурик, отбросив нахлынувшие было школьные воспоминания, решительно уселся на одну из ступенек с таким расчетом, чтобы ноги по колено оказались в воде.

– Буду привыкать, – нерешительно сказал себе он. – Если сразу начать тонуть в холодной воде, это же… это же холодно.

– Блестящая мысль! – раздался за спиной насмешливый голос. – Это ты сам придумал или в «Титанике» увидел?

Шурик испуганно обернулся – на верхней ступеньке, едва держась на ногах, стоял какой-то невысокий, крайне агрессивного вида парень, сильно подвыпивший и явно присматривающий, с кем тут можно подраться.

– Ты не знаешь, с кем тут можно подраться? – с надеждой спросил он у Шурика, видя, что тот и не думает как-то объяснять, почему он оказался в столь нелепой ситуации.

– Может быть… А во-он с ним? – Шурик указал пальцем на противоположный берег, где прогуливался какой-то ничего не подозревающий о готовящемся против него заговоре пенсионер.

– Ну уж фиг. Давай я лучше с тобой подерусь. Во-первых, ты вот он, рядом. Во-вторых, ты всё равно собрался тонуть, так что в милицию жаловаться не пойдёшь. В-третьих, ты мне что-то не нравишься. Слушай, а ты купаться прямо в обуви будешь, да?

– Ой! – спохватился Шурик. – Кроссовки промокли. Какой я всё-таки рассеянный.

– Да плевать, ты же всё равно вот-вот утонешь.

– Но это как-то неаккуратно – в кроссовках. Ну почему ты раньше не подошел, что тебе стоило? Интересно, такие рассеянные люди, как я, кому-нибудь вообще нужны? Есть работа, на которой их ценят и не штрафуют за каждые десять минут опоздания?

Я вот рассеянный очень. Всегда просыпаюсь на полчаса раньше, чем надо, и всегда везде опаздываю минимум на пятнадцать минут. Хорошо, что у меня часы спешат на десять минут, получается, что я опаздываю только на пять минут, а если часы спешить перестанут? Или остановятся? Тогда все поймут, как глубока пропасть, в которую я пал.

При этом я жутко совестливый. «Я пью, потому что мне стыдно». Нет, даже так: «Он крал, и ему было стыдно». Я не краду, но мне все равно стыдно, как будто я краду. Лучше бы уж крал, а то все равно же стыжусь, совсем задаром. Я мечтаю, чтобы хоть раз мои друзья пришли на место встречи на пятнадцать минут позже: они бы пришли, а я уже их жду. У них был бы приятный сюрприз, а у меня – повод гордиться своей расторопностью.

Но друзья, способные опоздать, опаздывают всегда не меньше чем на час. Обычно больше. На самом деле я очень трудолюбивый, и если бы умел сконцентрироваться на чем-то одном, то был бы уже пресс-секретарём президента. А то и самим президентом. Но как тут сконцентрируешься на чём-то одном, когда у меня «драмкружок, кружок по фото, мне еще и пить охота», и мысли какие-то в голове клубятся, которые пока не запишешь, будут преследовать и долбиться клювиками в темечко, только изнутри. Не по работе мысли, а так. Выпускаю внутричерепных дятлов, а тут как раз вспоминаю, что надо срочно сделать то-то и то-то. Срочно – это значит, надо было сделать в ближайшие полгода, через час уже нельзя будет сделать, и я бегу. И мне стыдно, что я могу кого-то подвести. А подвожу я только себя, всякий раз. Еще у меня много хороших качеств, но я столько раз писал резюме при поступлении на новую работу, что хорошие качества истрепались под тяжелыми взглядами менеджеров по кадрам. Так что ты мне лучше на слово поверь – я хороший. Правда.

– Правда? – с сомнением переспросил невысокий и протрезвел буквально на глазах. – Пресс-секретарь у нас – я. А также пиар-менеджер, ивент-менеджер и другие неприличные англо-русские ругательства. Лёва меня зовут. Приветики. А ты правда трудолюбивый? И кем работаешь?

– Журналистом. Только с завтрашнего дня меня, видимо, уволят.

– За трудолюбие, видимо? Или за другие хорошие качества?

– За то, что я дурацкий дурак и дико всех подвёл. Но мне просто уже осточертела эта корпоративная ботва. Я хотел бы помогать людям, чтобы благодаря моим статьям что-то в городе менялось – понемногу, но менялось. Но никому нет дела до чужой беды. Если мне и заказывали сделать материал про какую-то беду, то только для того, чтобы читатели порадовались: уф, хорошо, это происходит не со мной. Но лучше писать не про беды, а про обеды. Званые обеды, которые одна знаменитость даёт, а другая на них устраивает пьяный дебош. Поменяешь имена этих знаменитостей – и никто ничего не заметит. А рядом кому-то по-настоящему плохо, но кому охота об этом читать?

– Ну так помогай тем, кому плохо! Стань санитаром! Или сотрудником службы спасения. Да мало ли вариантов? Не надо рассказывать о том, что кому-то плохо, надо заткнуться, стиснуть зубы и помогать людям, если ты такой офигенно чувствительный! Завязывай с журналистикой и дуй в хоспис! Пойди волонтёром в фонд помощи неизлечимо больным! Добровольцы нужны везде, или ты типа запачкаться боишься?

– Не боюсь я. Просто надо же уметь что-то делать, чтобы помогать больным, верно? А я не умею, и поздно уже переучиваться. Я же взрослый – надо работать, раз выбрал такую профессию. Надо быть самостоятельным, брат в моём возрасте, например, уже стал отцом! И родители хотят, чтобы…

– Брат, родители, жена брата – всё понятно. Ты-то сам чего хочешь от этой жизни? Ключевое слово – сам, усёк? – Помогать людям. Работать. Но так, чтобы не надо было в девять утра приходить в офис, – а так же не бывает на серьёзной работе, да?

– А серьёзная работа – это как?

– Ну, не знаю. Когда ты что-то делаешь – и можешь увидеть результат. А не бумажки из папки в папку перекладываешь, не новости из Интернета переписываешь, ну и вообще.

– Наш человек. Вылезай, что ли, Ихтиандр, пошли к нам в редакцию.

– В редакцию? Ты тоже работаешь в газете?

– В издательстве. Я работаю в издательстве. Пусть на тебя шеф посмотрит, я уже совсем запутался – кто ты такое и откуда на мою голову свалилось, – и почему бы просто не набить тебе морду, как всем нормальным людям?

– Это не я свалился, – поправил его Шурик, по очереди вытаскивая закоченевшие ноги на берег, – ты сам сюда припёрся.

– Давай-давай, ругай своего спасителя, – рыкнул на него Лёва, с сожалением разматывая широкий тёплый сине-бело-голубой шарф. – Разувайся и вот этой штукой ноги вытри. Это прямо кощунство, но иначе ты простудишься и кони двинешь, а вдруг ты ценный? Ага, а потом замотайся в него и сиди, не дёргайся, я пойду тачку ловить.

– Точно, на машине поедем! Не могу же я так ходить, можно же простудиться, заболеть, – одобрительно кивнул Шурик. – Ты молодец, Лёва.

– Ты, блин… – резко повернулся на пятках обалдевший от такой наглости пиарщик. – Ладно, русалочка, суши ласты и помалкивай, целее будешь. В те времена Лёва осваивал азы работы Разведчика – команда Даниила Юрьевича ещё только подбиралась, поэтому периодически к ним в гости наведывался Кастор или приезжали по обмену опытом мунги из других городов. К сестрам Гусевым они относились с плохо скрываемым недоверием – всё-таки Бойцов, не сумевших спасти своих, да при этом ещё и уцелевших, многие до сих пор воспринимают как некую редкую и самую гадкую разновидность шемоборов. Зато уж Лёва, талантливый новичок, самородок, пользовался всеобщей любовью и симпатией. Каждый считал своим долгом рассказать ему о работе Разведчика всё, что ему известно, – особенно старались те, кто Разведчиками никогда не были и талантов в этой области не имели. В итоге знания у Лёвы были обширными, но хаотическими, и он по-прежнему больше всего доверял своему чувствительному уху. Впрочем, кое-что он уже сообразил: будучи сам от природы носителем довольно мощного заряда энергии, Лёва интуитивно чувствовал людей, превосходящих его по этому показателю. Интуиция, впрочем, говорила ему вот что: «Лёвыч, этот чувак, похоже, круче тебя будет. Давай-ка проверим, а? Пойди навешай ему, что ли?»; но именно благодаря этой трогательной привычке мериться силами со всем, что кажется сильнее и мощнее, он и нашел Шурика – прирождённого мунга, самой природой созданного для того, чтобы помогать исполняться самым заветным желаниям. Быстро сообразив, что эту бледную офисную немочь он отделает одним мизинцем левой руки, Лёва притормозил, прислушался к своему уху, в надежде, что просто набрёл на очередного носителя, потом снова «пощупал» энергию собеседника и решительно поволок его на допрос к шефу.

– Ну вот, теперь у вас есть хотя бы минимальный комплект! – радостно объявил Кастор после того, как были закончены все формальности, связанные с приёмом на работу нового мунга. – А раз так – то я смогу наконец-то заняться другими командами, и мы с вами немного отдохнём друг от друга.

– Ага, примерно так я и представлял себе того, кто взвалит на свои плечи самую ответственную работу, – удовлетворённо кивнул Даниил Юрьевич. – Даже страшно становится – насколько он близок к выдуманному мной идеалу.

– Может быть, я и есть идеал? – бесцеремонно вмешался Шурик. – Только вы зря хотите доверить мне самое ответственное – вдруг я не справлюсь?

– Не волнуйся, если с чем-то не справишься, то от стыда не помрёшь: не успеешь. Мы тебя раньше прирежем, – успокоила его Галина Гусева.

– Бабуля, вот вы шутите – а парень уже в штаны наложил от страха. Не парься, у профессиональных убийц – профессиональный юмор, привыкнешь ещё, – покровительственно похлопал Шурика по плечу Лёва.

– Она не шутит. Ну то есть не в этот раз. И меня такая постановка вопроса вполне устраивает, – вполне серьёзно сообщил Шурик. – Зато, кажется, ответственность меня больше не пугает. Потому что, в случае чего, вы меня и вправду прикончите, и я от стыда помереть не успею.

Нечего говорить о том, что и родители, и старший брат, узнав о том, что младшенький устроился работать в крупное московское издательство, наконец-то успокоились и позволили себе выплеснуть на него всю нежность, которую он недополучил в детстве. Так что воскресные семейные обеды, часто переходящие в ужины, стали для них нормой.

Что же касается бывшего работодателя, то он, будучи человеком философского склада, решил, что корпоративная газета ему не так уж и нужна – можно вполне обойтись сайтом, а на сэкономленные деньги время от времени вывозить всех сотрудников за город, на пикник. Тем более что это был шанс исполнить свою давнюю мечту: заглавные статьи на сайт он писал сам: это вам не газета, захотел – повесил текст, захотел – снял, а если кто ошибки найдёт – их можно легко и просто исправить.

Совсем не таким человеком был нынешний главный редактор «Невских перспектив» Миша Ёжик – старинный знакомый Шурика, один из лидеров знаменитой третьей группы. С Ёжиком (это, кстати, фамилия, а вовсе не прозвище, как многим тогда казалось) было невозможно просто разговаривать – он мог либо спорить, либо дискутировать, в противном случае ему делалось скучно. Свои ошибки он не признавал, наоборот, старался их приукрасить и выдать за невероятно смелый новаторский жест. При этом он ещё отличался пуленепробиваемыми недоверчивостью и подозрительностью – словом, Шурика ожидал исключительно приятный вечер.

Журнал «Невские перспективы» находился, по удивительному стечению обстоятельств, на станции метро «Площадь Александра Невского», неподалёку от тех мест, где регулярно зависали Шурик и его друзья, а впоследствии и однокурсники, предаваясь юношескому нигилизму и остро критикуя всё, что попадалось на глаза. Особенными талантами в этой области обладали, как ни удивительно, сам Шурик (он не со зла, а просто, чтобы компанию поддержать) и, разумеется, Миша Ёжик. В последний раз Шурик встретился с ним на нейтральной территории на каком-то банкете, а сейчас, оказавшись в роскошном кабинете бывшего приятеля, залюбовался и очень за него порадовался – человек получил то, о чём мечтал, причём добился этого сам, не прибегая к помощи шемоборов, мунгов, таинственных покровителей или богатых родственников.

– Догадываюсь, зачем пожаловал! – поприветствовал нежданного посетителя Ёжик, откидываясь на спинку кресла. – Садись, плесни себе чего хочешь.

– А ты что будешь?

– А я буду на тебя смотреть и думать, что я буду. Не знаю, не знаю. В обед заказал себе какой-то индийский плов с труднопроизносимым названием, чёрт его знает, острый, как сволочь. Тебе не трудно, дойди вон до кулера и водички мне холодной нацеди. Только не надейся, что мы о вашем… Брррр… Бжжж… о вашем писателе напишем. Мне твой Лёва уже вторую неделю мозг долбит. Сделай, пожалуйста, так, чтобы он отвалился, а? Желательно – навсегда!

– Да не могу я Лёве приказывать – он вообще из другого отдела, – ввернул Шурик. – Так-таки не хочешь писать о нашем великом гении? Но почему? Он же такая знаменитость!

– А если знаменитость – так чего вы так за него волнуетесь? Раз знаменитость – то его и так покупать будут, ну что, логично? Логично?

Шурик сделал вид, что ему нечего возразить, и Миша довольно захихикал – этот Курманаев совсем уже его держит за дурачка, но провести главного редактора «Невских перспектив» не удастся никому, так-то вот.

– А ты так и не поумнел, – произнёс Ёжик сквозь смех.

– Если для того, чтобы поумнеть, надо стать послушным подхалимом – то да, не поумнел, – не стал отпираться Шурик.

– Надо же, всё-таки поумнел. Теперь понимаешь, чего тебе не хватает, а раньше и этого не понимал. Ладно, ладно, не дуйся, рассказывай лучше, что у тебя творится, как там наши, кого видишь.

Для вида Шурик пару раз снова попробовал намекнуть на то, что Йозеф Бржижковский, как ни крути, величина ого-го, и глупо было бы не воспользоваться его визитом в Санкт-Петербург, но Ёжик всякий раз со смехом перебивал его – мол, даже и не пытайся меня провести, я-то тебя насквозь вижу. Настоящий разговор начался после того, как бывший однокурсник окончательно потерял бдительность, убедившись в том, что Шурик явился к нему только чтобы писателя своего продвинуть, будь он неладен, старый хрен, кто его только читает?