Тринадцатая редакция. Найти и исполнить Лукас Ольга

– Ты должен будешь, – откашлявшись (или отсмеявшись), продолжал он, – попасться навстречу нашей неблагодарной гражданке, попросить разрешения дружески её обнять, получить это разрешение и, обнимая, шепнуть на ухо, что мир её любит.

– И только? А если она не разрешит? Если милицию позовёт? Если… ну, не знаю, у неё баллончик газовый в рукаве? Последнее, кстати, очень возможно – миру-то она не доверяет, должна быть вооружена до зубов!

– Александр, я обращаюсь именно к тебе не просто так. Не к Виталию, не к Константину. Понимаешь почему? Я сейчас дам тебе ориентировку и скажу, где ты сможешь с ней встретиться. Ещё вопросы?

– А она поверит?

– Скорее всего. Она, безусловно, ждёт, что мир признается ей в любви так, чтобы сомнений уже точно не возникало. Но сейчас, разговаривая с тобой, я даже как-то растерялся – достаточно ли однозначно мы поступаем? Может быть, для верности растяжку рекламную у неё под окнами разместить? Впрочем, неважно. Ты сделаешь то, что я сказал, остальное сделают другие. И мир снова спасён. – А если я её с кем-то перепутаю? – Шурик чуть не рухнул на пол под грузом ответственности за весь мир.

– Не перепутаешь. Ты получишь – от меня – предельно чёткие инструкции. – Трофим даже не попытался скрыть тот факт, что он в состоянии достать любой предмет прямо из воздуха, и протянул Шурику плотный запечатанный конверт без каких-либо опознавательных знаков. – Изучишь их, и приступай.

– А ведь вы сказали, что записывать нельзя. – Шурик с опаской поглядел на конверт, борясь с искушением понюхать его и, возможно, даже попробовать на зуб.

– Ты и не записываешь. Как только ознакомишься с инструкциями, они самоустранятся из этого мира.

– А меня они не самоустранят за компанию? – опасливо поинтересовался Шурик.

– Скорее всего, нет, – беспечно ответил Трофим Парфёнович, – особенно если не будешь об этом болтать. Кстати, это важно. Даниил, безусловно, осведомлён о нашем деле. Без подробностей – просто знает, что я тебя у него ненадолго заберу. Но остального юношества это, ну, скажем так, не касается. Проблемой занимается совсем другой департамент, просто у них нет таких прекрасных сотрудников, как у нас. Александр, сконцентрируйся, пожалуйста. Повторяю, этим делом занимается совсем другой департамент. Но таких отличных сотрудников, как ты, у них нет.

– Ой, так вы меня хвалите? – обрадовался Шурик. Но тут же поник. – Зря хвалите. Цианид догадается, и я всё провалю. Он ведь даже телефонные переговоры мои прослушивает и сообщает об этом по внутреннему чату. Сами посмотрите!

– Это я пошутил… – С третьей попытки Трофим Парфёнович смог полноценно и вполне дружески улыбнуться. – Видишь ли, в тот момент, когда тебе позвонила эээ… Амнезина, я уже находился в комнате и мог услышать что-то, что мне не предназначается. Узнав о том, что тебя контролируют, ты стал сдержаннее.

– Разве есть что-то, что можно от вас скрыть? – удивлённо спросил Шурик.

– В принципе, наверное, есть. Существует масса личных тайн, которыми вы смело можете владеть. Потому что, если мне будет интересно, я, как ты понимаешь, сам всё узнаю. А роскоши хранить неинтересную и ненужную информацию я не могу себе позволить. Кажется, всё. Приступай. – Последняя фраза прозвучала уже после того, как Трофим Парфёнович исчез. А следом за ним исчезла и защита, автоматически накрывающая любое помещение, в котором он находился. Сестры Гусевы считали, что её устанавливают невидимые сотрудники службы безопасности, без которых, по их мнению, Трофим Парфёнович даже и не является в мир людей, а Виталик уверял, что это не защита, а аура. Но сейчас Шурику было некогда думать о том, что же это такое было-то. У него в руках была инструкция к действию, а от результатов этого действия зависела судьба всего мира.

После того как Дмитрий Олегович предложил поделить Санкт-Петербург пополам, чтобы не мешать друг другу и не переругаться из-за носителей, Анна-Лиза мучилась неразрешимым вопросом: как определить, в чьём ведении находится человек, свободно разъезжающий по городу и знать ничего не знающий о шемоборской конвенции? Это было слабое место договора, такая хитрая лазейка, нарочно оставленная прозорливым господином Маркиным на тот случай, если ему потребуется увести уже почти обработанного носителя у коллеги: уж что-что, а переманить человека на свою территорию он всегда сможет.

Но он рано радовался. Не стоило ему вчера демонстрировать, как именно действуют на него чудесные (и очень дорогие!) духи Анны-Лизы. Теперь она знает: стоит только слегка побрызгать на «своего» клиента из пузырька, как Димсу уже не сможет подойти к нему. Головная боль скрутит его так, что вся его хвалёная сообразительность будет нейтрализована. О том, что аллергия на резкий и сладкий парфюм может обнаружиться и у самого носителя, она даже не подумала, а реакцию Дмитрия Олеговича объяснила редчайшим, можно сказать, индивидуальным нарушением психики.

Анну-Лизу очень веселил тот факт, что в русском языке слова «духи» и «духи» пишутся одинаково. Придуманная ещё в детстве сказка о том, что добрые духи родных мест непременно придут на помощь в трудный момент, теперь была отредактирована в соответствии с действительностью. Добрые (и, как уже говорилось, очень дорогие!) духи, купленные на родине, помогут победить вероломного Димсу, вообразившего, что он сможет её обдурить.

Уже при первичном осмотре города из окошка джипа Анна-Лиза отметила, что ей будет где разгуляться. Причём даже при самом худшем раскладе – если у Димсу внезапно пройдёт его уникальная аллергия и он начнёт цинично подворовывать её клиентов. В облике горожан ощущалась какая-то нервозность, да и сам город вроде бы немного перекосило – верный признак переизбытка желаний на один квадратный сантиметр площади.

В детстве ей часто снилось, что она оказалась ночью в магазине игрушек в соседнем городе. Никого нет, и можно взять всё что пожелаешь. И она набивала карманы, корзины и тележки, потом замечала в дальнем углу более роскошные игрушки, выбрасывала те, что поскромнее, и снова набивала карманы, корзины и тележки…

Сейчас ей казалось, что весь город стал магазином игрушек, а то, что где-то в стороне рыщет Димсу, её не заботило. «Остановись! Остановись! Пора за дело!» – твердила себе Анна-Лиза на каждом перекрёстке, но какое-то странное предчувствие гнало и гнало её вперёд.

Сначала она решила, что всё дело в «общем начале» – такой особой незримой нити, связывающей двух шемоборов, воспитанных одним учителем, и помогающей им находить друг друга, например, в незнакомом городе. Считается, что свои могут при случае и помочь – особенно рассчитывать на это не стоит, но в некоторых причудливых и странных ситуациях возможны всякие чудеса, вплоть до проявления шемоборской солидарности. И вот сейчас это «общее начало» порядком сбивало с толку Анну-Лизу, впрочем, она надеялась на то, что и Димсу оно доставляет немало хлопот. А раз так – то их соревнование становится ещё более увлекательным, ведь препятствия только добавляют остроты ощущениям!

Через некоторое время Анну-Лизу посетила более чем здравая идея: а что, если по «общему началу» выследить Димсу и проверить, не нарушает ли он правила игры? По всему выходило, что нарушает. Вот уже час этот проходимец торчал на её территории и, вероятно, успел захомутать какого-то беднягу. Ну что ж, прекрасно. Скорый и справедливый суд на скором и справедливом джипе уже близок!

Когда история изволила повториться – «общее начало» привело неистовую амазонку к дверям того самого ресторана, в котором она обнаружила Дмитрия Олеговича в свой прошлый приезд, – Анне-Лизе потребовалось мобилизовать всё своё природное здравомыслие, чтобы счесть это всего лишь совпадением, а не каким-то там знаком. Тем более что ресторан прежде принадлежал Йорану и Димсу часто здесь бывал – весьма вероятно, что он просто решил предаться воспоминаниям и ничего крамольного в данный момент не вытворяет.

Уже в холле стало понятно, что никаким воспоминаниям, а уж тем более – приятным – предаваться здесь не станет никто. А ещё – что таинственная путеводная нить ведёт отнюдь не во дворик, где раньше располагался тот самый ресторан Йорана, а налево и наверх, к офисам. Поднявшись на второй этаж, Анна-Лиза отметила, что на близком расстоянии «общее начало», прямо скажем, ощущается несколько по-другому: оно было разом и сильнее, и слабее. «Если бы у Эрикссона были какие-то ученики, кроме нас, он бы об этом сказал – хотя бы мне? Сказал бы ведь? Или нет? Но тогда бы я не смогла почувствовать его присутствие. Кажется, кто-то говорил, что „общее начало" надо активизировать при встрече. Или это что-то другое надо активизировать? Дерьмово то, что и спросить не у кого, и непонятно, что спрашивать!»

С каждым лестничным пролётом ощущение чего-то непоправимо-запредельного усиливалось, каждый этаж добавлял новый тон и новый штрих к портрету незнакомого знакомца, поэтому, оказавшись на самом последнем этаже – то есть почти что у цели, – Анна-Лиза уже знала, кого увидит, но попыток к бегству не предпринимала: нечего рыпаться, если ты на крючке. И всё же, и всё же – когда она вошла в просторное светлое помещение, немного напоминающее церковь в небольшом соседнем городке, который Корхонены жаловали своим присутствием по воскресеньям и праздникам, когда увидела невысокого, хрупкого, ссутуленного человека, примостившегося в углу за ослепительно-белым письменным столом, силы её не то чтобы покинули, но дали понять, что в случае чего на них рассчитывать не следует.

– Ин… Ингвар… – окликнула этого человека Анна-Лиза, – вы пришли сказать мне… это… Про повышение по службе…

Ну откуда бы учителю Эрикссону понимать по-русски? Пришлось повторить всё то же самое снова, уже на шведском.

– Да понял я, понял, – вполне по-русски, хоть и с некоторым акцентом, ответил тот. – А что, жизнь земная поднадоела, да? А учеников ты после себя оставила ли? А много ли?

Дело в том, что «повышением по службе» циничные шемоборы (а следом за ними и мунги) называют смерть и переход на следующую ступеньку карьерной лестницы – в той же организации, но уже в загробном мире. Никто толком об этом ничего не знает, такие, как Эрикссон – возвращенцы, – не проясняют ситуацию, поэтому легенд и слухов существует достаточно.

– Учеников нет. Не оставила никого. Какое у меня есть время? – осторожно начала наводить справки Анна-Лиза.

– И не оставляй, не советую. Плохая это идея и никудышная традиция.

– Когда это со мной настанет? – повторила Анна-Лиза. Если уж пришла ей пора протянуть лыжи – так пусть говорит сразу.

– Да не знаю я, есть у тебя время или нет, – продолжал томить старик. – Скорее всего, есть, и немало. Я же вообще не для этого тебя позвал.

– Вы меня позвали?

– Ну не сама же ты своим умом придумала сюда забраться? Не говоря уже о том, чтобы вернуться в этот город – вполне, кстати, занятный.

– Занятный, – повторила Анна-Лиза. – А почему в него?

– Свой как-то жалко стало, а твои соотечественники такие твердолобые и жадные…

– Вы думали сказать вместо этого – экономные и нелегкодоверчивые?

– Эк тебе на пользу пошло общение с нашим младшеньким. – Эрикссон впервые поднял глаза от бумаг, лежавших на его столе, и посмотрел на Анну-Лизу: – Многому он тебя научил. Да?

– Димсу? Меня? Нужна мне его наука как рыба, фаршированная зонтиком!

– Зачем же тогда ты с ним сотрудничаешь?

– Я больше не буду.

– Нет-нет, продолжайте. Наслышан о ваших успехах. А тот смешной мальчик, которого вы таскаете с собой повсюду, он у вас вместо подопытной морской свинки?

Анна-Лиза даже не сразу поняла, о ком идёт речь.

– Йоран не свинка и не смешной! – сказала она, глядя в глаза учителю. – Он совмещает нас с Димсу!

– А так ли необходимо, чтобы вас кто-то совмещал? Интерес Димсу мне понятен. Взять тебя, взять этого, тот, что у вас не свинка. И посмотреть, что будет. И может быть, подписать договор – и с ним, и с тобой. Смешно ведь? Шутка как раз в его духе.

– Мы с Йораном разберём наши отношения сами! – запальчиво воскликнула Анна-Лиза и покраснела. Вот она и проговорилась. Да ещё и голос на учителя повысила!

– То, что не изменился наш Димсу, – это очень скверно. Но то, что совсем не изменилась ты, – меня, признаюсь, радует! Тебя сейчас же надо обнять! – ничуть не рассердился учитель и, поднявшись на ноги, медленно двинулся к ней. Руки у Эрикссона всегда были лёгкие, почти невесомые – но живые и тёплые. Сейчас же Анне-Лизе показалось, что её обнял специальный обнимательный робот, изобретённый, как рассказывал Йоран, где-то в Японии. Она невольно отшатнулась.

– Ой, это пол неровный, я не на ту половицу шагнула, не подумайте на себя! – тут же воскликнула она.

– Не оправдывайся. Мне самому было бы не по себе в такой ситуации. Увы, в том, что я не могу обнять тебя по-настоящему, винить нужно прежде всего меня. А уж потом того, кто привёл меня к такому состоянию.

– Был кто-то, кто порвал вашу жизнь? – спросила Анна-Лиза.

– Не только был. Но и есть. Я рад, что моя умная девочка понимает меня, как прежде, – улыбнулся Эрикссон.

В отличие от Трофима Парфёновича, покинувшего этот мир значительно раньше, улыбаться он ещё не разучился, и Анна-Лиза – в который уже раз, и опять по собственной воле – поддалась обаянию учителя и приготовилась его слушать.

Гумир терпеть не мог, когда к нему в каморку врывались без уважительной причины. Уважительной причиной могло считаться почтительное подношение пищи этому капризному божеству, но и тут не всякий жрец мог ему угодить: еду, жестянки с чаем и блоки сигарет надлежало с благоговением выложить на тумбочку (а излишки спрятать в её недра) и затем молча удалиться.

С молчаливым благоговением у Виталика всегда возникали трудности. А на этот раз он даже еды с собой не принёс, зато с грохотом захлопнул дверь, подпер её пустой тумбочкой и завертелся волчком в центре комнаты, голося:

– Спрячь меня! Там погоня! Приближается уже! Если этот псих до меня доберётся, то прям на месте и уроет!

– Сегодня не твой день, – свирепо ответил Гумир и притоптал в блюдце очередной окурок. – Стой, где стоишь, я сам тебя урою. Я просил меня не отвлекать от работы? Да или нет? А ещё ты жратву мне носить перестал.

– Я исправлюсь, – тут же пообещал Виталик, – просто у меня вышел колоссальный прокол в расчётах, и наши ребята зря прогулялись в одно дивное местечко. И за это обещают меня изничтожить.

– Мысль хорошая, – потянулся Гумир.

Техник дёрнулся было к выходу, но потом замер и медленно, будто покорившись своей участи, снял очки и положил их на тумбочку.

– Ну бей, если тебе легче станет, – тихо сказал он.

Гумир смерил его презрительным взглядом. Бить ещё этого, силы тратить. Когда и без того кормят плохо.

– Ладно, поживи пока, – смилостивился он. – А ты что, и вправду готов был сдаться без боя?

– А смысл рыпаться? Ты всё равно физически сильнее, а убегать опасно – там Лёва рыщет. Он ещё хуже.

– Ну, твоё дело, конечно, – пожал плечами Гумир и заозирался в поисках курева. – Я бы всё равно дрался, пусть их хоть десять человек. Рассказывай давай, чего натворил.

Дальнейший разговор приводить не имеет смысла, потому что собеседники перешли на такую техническую тарабарщину, что в некоторых особо заковыристых моментах они даже сами себя не сразу понимали. Зато когда Гумир сообразил, в чём именно Виталик допустил просчёт, радости его не было предела. Перестав смеяться, он от неожиданности перешел на вполне человеческий язык.

– Всё правильно, только если ты говоришь, что это абсолютные величины, то высота должна быть над уровнем моря? – утирая слёзы подолом футболки, спросил он.

– Ну? А я под водой ищу, что ли? – нахохлился Виталик.

– У тебя – высота над уровнем асфальта, – доброжелательно пояснил Гумир.

– И чего? – И ничего. Море – существенно ниже. Андерстенд?

– Море – ниже, ага. Если бы оно было выше, мы бы все утонули. Всё понятно, а при чём тут я?

– Вот это! – гаркнул Гумир и положил на стол коробку от компакт-диска. – Уровень моря.

– Ну допустим, – не сдавался стремительно поглупевший Виталик.

– А вот это – уровень, мать его, города Петербурга! – На столе оказалась плоская жестянка из-под чая.

– Ну?

– Вот это вот – дом, который нам нужен. – Гумир поставил на коробку с компакт-диском коробок с солью. – И вот он у тебя стоит на море, а крыша этого дома находится как раз на одном уровне с асфальтом нашего Петербурга. Дошло уже?

– То есть, надо было не на первом, а на последнем этаже искать? – заискивающе улыбнулся Виталик. – В смысле – на том этаже, который… Ну я понял, понял.

– Бинго! – взревел Гумир. – У вас призовая игра! Десять отжиманий и перемыть всю посуду, быстро!

Виталик с обожанием поглядел на Гумира и заботливо поинтересовался:

– Может быть, ты хочешь чего? Ну, в смысле, поесть. Чего-нибудь… вкусного?

– Вкусного? Пожалуй, – мечтательно зажмурился Гумир, – хочу. Пирожок! С капустой!

– С капустой пирожок? – оторопел Виталик.

– Или подожди, знаешь. – Гумир даже дышать перестал – столь потрясающая гастрономическая фантазия его посетила. – Два пирожка! И оба – с капустой!

– Ага! Бегу! – сорвался было с места Виталик.

– Но сначала – упал-отжался! И посуда!!! – рявкнул Гумир.

Редкие периоды заботливого отношения к ближнему неизменно сменяются у Виталика привычным пренебрежением к нуждам и потребностям окружающих. Не из вредности или эгоизма, просто по рассеянности. Впрочем, на этот раз безалаберному Технику, честно вымывшему всю посуду в берлоге у Гумира, удалось спихнуть свои прямые обязанности – на кого бы вы думали? На ответственного Константина Петровича. Тот мчался со второго этажа, великолепный, могучий, подобный снежной лавине, перепрыгивал через две ступеньки и на ходу застёгивал пальто. На Виталика, застывшего на месте при виде такого дивного зрелища, он посмотрел с надеждой и плохо скрываемым доверием:

– Купить тебе что-нибудь в продуктовом? Сейчас там, должно быть, хор-рошая такая очередь стоит!

– Мне бы пирожков с капустой. Два. Для Гумира, – застенчиво произнёс Виталик.

– Отличный выбор прекрасного работника! – пропел Цианид. – А у меня к тебе будет ответная просьба. Любезность, как ты понимаешь, за любезность. Там в приёмной сейчас сидит Йозеф Бржижковский. С прессой он общаться не желает, зато оскорбляет всех сотрудников издательства самым вызывающим образом и требует к себе Даниила Юрьевича. А у него, видишь ли, важная встреча, с которой, как ты догадываешься, он не может вот прямо сейчас сорваться. Короче, ты поклонник, тебе и карты в руки. Сделай так, чтобы дедушка покинул территорию издательства ещё до того, как я вернусь.

– Только ты не забудь…

– Ну вот это уже хамство! – нахмурил брови Константин Петрович. – Кормить Гумира – твоя должностная, можно сказать, обязанность, которой ты вечно пренебрегаешь, я благородно берусь её исполнить, а ты ещё чем-то недоволен.

– Ну вот это уже хамство, – передразнил его Виталик. – Следить за тем, чтобы в коллективе была нормальная, рабочая обстановка, – это твоя должностная обязанность, а ты даже с одним разбушевавшимся писателем справиться не можешь.

– Словом, давай не будем пререкаться и поскорее поможем друг другу, – подытожил Константин Петрович, страстно пожал руку оторопевшему Технику и умчался за провизией.

В приёмной было неуютно и против обыкновения холодно. Обычно одного только присутствия Наташи в этой огромной, бестолково заставленной мебелью зале было достаточно для того, чтобы любой человек, даже хронический трудоголик с солидным стажем, захотел остаться здесь на некоторое время и просто посидеть, отдохнуть от суеты и нервотрепки. Сейчас же всё помещение являло собой голографическую подвижную картину «Суета и нервотрепка», а источник этого безобразия – величайший писатель Бржижковский собственной персоной – сидел на диване и курил сигару. От сигары пахло скверно. По этому случаю все окна были раскрыты настежь, и приёмная порядком уже промёрзла. Жалобно подмигивал красным глазом факсовый аппарат – у него закончилась бумага.

– Только тебя и ждём, – со сварливым драматизмом в голосе поведал Виталику писатель, – жданики все съели, теперь вот нервно курим. Где ваша дура– секретарша, она должна мне сварить кофе; Данила говорил, что она всем варит кофе, ну и?

– Давайте дурой-секретаршей буду я, – миролюбиво предложил Виталик, снимая с вешалки ближайшую (чужую, неизвестно чью!) куртку и без зазрения совести накидывая её на плечи, – тем более что выпить кофе с хорошим человеком мне завсегда приятнее, чем отправиться на своё рабочее место и вкалывать там вовсю, на радость Константину нашему Петровичу.

– Складно врёшь, – шмыгнул носом писатель, – только я тебе не верю. И знаешь почему?

– Потому что я – тупой фоннат, – с готовностью признался Виталик, скрываясь за кофейным автоматом. – Вам с сахаром или…

– Или. И сделай так, чтобы не с горкой было, а в чашку можно было нацедить другого напитка.

– Одобряю ваш выбор! – угодливо сообщил Виталик.

– Твои попытки произвести на меня хорошее впечатление смешны и неубедительны! – перебил его писатель.

– Может быть, это подношение как-то изменит ваш взгляд на действительность? – Виталик машинально скопировал его манеру выражаться.

Писатель нахмурился было, но тут исполняющий обязанности «дуры-секретарши» водрузил в центр журнального столика довольно-таки солидную чашку, до половины наполненную превосходным кофе. Склочный старец одобрительно хмыкнул, достал из внутреннего кармана пиджака, расположенного где-то на уровне печени, заслуженную фляжку и доверху долил чашку коньяком.

– Спасибо, свободен, – пробулькал он, дегустируя напиток.

– Послушайте, господин Бржижковский, сэр! Ну что мне сделать, чтобы вам понравиться? – взмолился Виталик.

– С таким подходом ты мне никогда не понравишься! – заявил писатель. Он пришел в благостное расположение духа и готов был немного подурачиться и даже отчески подразнить своего несмышлёного, но забавного поклонника.

– А как быть? Что поменять? – почувствовав слабину, Виталик живо взгромоздился на ручку дивана и принял непринуждённую позу. Принимая её он, впрочем, чуть не смёл со столика хрустальную пепельницу, недавно свалившуюся на Константина Петровича буквально с небес.

– Да ничего не меняй, просто не пытайся мне специально понравиться. Меня это только злит, знаешь ли, – признался писатель и наконец-то затушил свою отвратительную сигару. Атмосфера в приёмной сразу же начала меняться в лучшую сторону.

– Ну а что мне сделать, что? Посмотрите, как я унижен и раздавлен! – жалобно произнёс Виталик.

– Это ты-то унижен? – усмехнулся писатель, но тут же усилием воли нацепил на себя брюзгливую маску. – Послушай-ка, ты от меня слишком много хочешь. Может быть, я ошибся и сделал в самом начале неверные выводы на твой счёт, но ты не настолько хорош, чтобы я всерьёз пересмотрел своё отношение к тебе и признал, что ты неплохой парень.

– Но вы же уже почти сделали это! – умоляюще произнёс Виталик.

– Ну уж хрен тебе. Я только предположил, что могу ошибаться. Вот если бы я это признал – тогда ты мог бы праздновать победу. А пока что ты по-прежнему унижен и раздавлен. Ну, может быть, раздавлен чуть меньше, чем помидор, по которому проехалось двенадцать составов, груженных древесиной.

– Правда? Вы меня так утешили!

– Шесть составов – это будет тебе в самый раз. Утешайся, мой мальчик, – кивнул автор.

– Здорово! – мечтательно протянул Виталик.

– Так-так, а ну-ка не пытайся меня очаровать! Я так старательно в тебе разочаровывался, а ты тут хочешь разрушить такую совершенную постройку.

– Вы, выходит, нарочно разочаровались во мне? А я думал, что просто с первого взгляда вызвал в вас неприязнь, – пробормотал Техник и старательно взъерошил волосы. – Тогда я ничего не понимаю.

– Не люблю своих фанатов. Вам только и надо, что втереться в доверие, чтобы потом рассказывать другим таким же фанатам, которым повезло чуть меньше, как вы разговаривали с Самим. И Сам благосклонно отвечал. Это что-то вроде коллекционирования автографов, пивных пробок и футбольных мячей. Тебе ведь наплевать на то, что я тебе скажу. Важен сам факт общения, а не смысл сказанных слов. А я так не умею. Если уж разговаривать с кем-то, то ради результата, потому что я и сам с собой знаешь как разговаривать могу?

– Не сомневаюсь, – хихикнул Виталик и неожиданно стал совсем серьёзным. – Но посмотрите, если бы мне не был важен смысл, стал бы я ваши книги читать и перечитывать, так, что наизусть уже всё выучил? Только вы, похоже, так дрожите над каждым своим высказыванием, что доверяете их исключительно бумаге, а при фанатах вроде меня ими не очень-то разбрасываетесь. Спасибо, всё понял. Буду читать книги, и больше к вам не стану приставать.

– Ай молодец! – покачал головой писатель. – Верно, если мне в голову приходит стоящая мысль, я её приберегаю для какого-нибудь подходящего романа и стараюсь не израсходовать в обычном разговоре. Знаю, бывают такие ребята, которым нравится заниматься самоцитированием – они на все лады повторяют одну и ту же фразу, мне же кажется, что слово – как воробей. Один раз вылетело – и всё, в следующий раз надо высиживать и выкармливать нового. Неважно же, какова аудитория, при которой ты произнесешь удачную фразу или расскажешь историю. Рассказал – израсходовал. Придумывай новую.

– Какое горе! Какое несчастье! – схватился за голову Виталик. – Вы сейчас сказали так много ценных фраз – и что, все они теперь пропадут? Не войдут ни в одну из ваших книг?

– Ни в одну из книг конечно же уже не войдут. Но не пропадут – это точно. Ты оказался каким-то неправильным фанатом. Придётся признать, что я был к тебе несправедлив. Слышишь? Я ошибся в тебе, прошу меня простить. Поверь, я и не думал, что среди моих фанатов может попасться хотя бы один настолько толковый.

– Куда уж им! – самодовольно улыбнулся Виталик, принял ещё более непринуждённую позу и смахнул на пол чашку – на своё счастье, уже пустую. – Тогда я тоже признаю, что мне не понравился ваш самый первый роман. По сравнению со всем остальным он какой-то… слишком обыкновенный. Так, мне кажется, может кто угодно написать, и для этого не надо обладать вашим образом мысли. Вот.

– Что же ты мне об этом раньше не сказал?

– Бить будете?

– Бить? Я не бью людей. Моё оружие – слово. А мой первый роман вообще не может понравиться ни одному нормальному человеку. Это я, знаешь ли, ради публикации позволил его заредактировать так, что сам потом не узнал. Зато эту чушь больше всего обожают мои фанаты. Те самые, которых я так не люблю. Видишь, как хорошо, что ты сварил мне кофе – мы хоть поговорили по-людски. А теперь я отдохнул, ну и пойду себе. Пускай Данила совещается, сколько влезет, а ты всё же делом займись, нехорошо, когда такой умный парень вместо секретарши кофе варит.

– Рад стараться! – воскликнул Виталик и шустро спрыгнул на пол – осколки чашки всё-таки следовало собрать, пока никто не заметил. – И главное – как удобно! Не надо посуду мыть!

– Очень удобно, – не стал спорить писатель, – ты только куртку мою отдай. Она сейчас на тебе почему-то, а мы об этом, кажется, не договаривались.

После разговора с Даниилом Юрьевичем Маша Белогорская решила доказать – в первую очередь себе, – что она сама в состоянии помочь матери. Доказывать что-нибудь самому себе всегда ужасно удобно: в случае, если доказательство удалось на славу, можно похвалить себя, погладить по голове и наградить какой-нибудь приятной ерундой, типа заколки для волос; ну а если ничего не вышло – можно забыть о неудаче: никто же ничего не узнает! Значит, ничего и не было.

Как именно следует помогать людям, особенно близким, Маша толком не знала, но очень уж ей не хотелось «дневник на стол и с родителями к директору». «Для начала я попадусь маме на глаза и начну нарываться на критику, – решила она. – И как только первый удар будет нанесён, не стану переводить разговор на другую тему, а поговорю о том, что её волнует, даже если это опять будет моя манера одеваться в стиле „я у мамы дурочка". Хотя нет. Об этом мы с ней, кажется, уже говорили и пришли к выводу, что дурочка я всё-таки сама у себя».

Маша натянула розовые лосины в фиолетовый горошек, короткую юбку из золотых кисточек, бабушкины валенки, самую линялую и вытянутую футболку и шелковые черные перчатки выше локтя, а мать всё не возвращалась из своей поликлиники. Более того, даже стрелки на кухонных часах как будто бы совсем остановились.

Но стоило Маше отбежать ненадолго в ванную комнату, чтобы, в довершение образа, подвести брови синим карандашом и накрасить губы серебристой помадой, как в замке дважды повернулся ключ, дверь распахнулась, и на пороге появилась Елена Васильевна Белогорская собственной персоной. Видно, по дороге из поликлиники она заскочила в косметический салон, и там ей сделали какую-то сложную и дорогую маску, так что она помолодела разом лет на пять: морщинки на лбу разгладились, и с лица почти совсем исчезло недовольное, брюзгливое, такое привычное выражение, которое, казалось, не могла исправить даже пластическая операция.

– Какие хорошенькие штанишки, что же ты их раньше не носила? – А ты сказала, что горошки похожи на трупные пятна, – от неожиданности брякнула Маша.

– Очень миленькие трупные пятна. И тебе они к лицу, – кивнула мать и направилась на кухню.

Маша побежала за ней следом.

– А ну-ка брысь с кухни! – приказала Елена Васильевна и начала выкладывать на стол разные замечательные съедобные вещи, которые она очень давно, если не сказать – никогда, не покупала и не приносила домой.

– К нам гости придут? – догадалась Маша.

– Нет. Мы сами всё это слопаем и ни с кем не будем делиться. Что стоишь? Помогай, доставай сковородки, кастрюли. Как думаешь, мир меня и вправду любит?

– Кто тебя любит? – переспросила дочь. Она явно была не готова к такому повороту событий.

– Мир. Который вокруг нас. Всё-таки ты у меня бестолковая уродилась. Как тебя только с работы ещё не уволили? Понимаешь, мир любит всех. И тебя любит, и меня тоже. И даже эту кикимору сверху, которая нас заливает вечно. Всех, всех. А меня – больше всех.

Давным-давно, ещё в детстве, к девочке Леночке во дворе подошла старая цыганка и сказала, что мир её, Леночку, очень-очень сильно любит и исполнит все-все её желания. Может быть, это и не цыганка была. Просто кто же ещё будет такие обещания просто так раздавать, – подумала Леночка – и поверила, потому что цыганкам, особенно старым, надо верить. Не то украдут, научат карточным фокусам и будут показывать на Кузнечном рынке – за деньги.

Старуха Кузьминична цыганкой конечно же не была, а была она простым рядовым шемобором, привыкшим творчески подходить к своей работе (большинству шемоборов и мунгов это свойственно). «Не я, так ученики мои полакомятся этими сочными плодами», – думала она, расхаживая по дворам и раздавая ребятишкам обещания, которые, при счастливом стечении обстоятельств, могли довольно рано пробудить в их сердцах заветные желания. Старуху эту давно уже повысили в должности, ученики её частично разъехались по другим городам, опасаясь встречи с сестрами Гусевыми, частично не успели этой встречи избежать, так что урожай собирали уже совсем другие люди – и мунгов среди них было больше, чем шемоборов.

Леночка же, которую мир и вправду полюбил неизвестно за что, росла и росла, и мысль о том, что она – особенная, её не покидала. Леночке всегда и во всём везло, но ей этого было мало. Когда мир тебя любит и тебе это прекрасно известно, всегда хочется чего-то особенного, уникального – обычные человеческие удачи обесцениваются. Леночка закончила школу, поучилась в институте, познакомилась с интересными людьми, поработала на радио, встретила принца на белом коне, пережила бурный и прекрасный роман, который закончился, как только она начала от него уставать, у неё родилась отличная дочка, бездетная тётушка оставила ей наследство, родители переехали жить за город, на здоровье не жаловались, и вообще не жаловались, жили в своё удовольствие, растили тыквы и розы, и всегда были рады приезду дочери и внучки. Всё это Елена Васильевна считала само собой разумеющимся порядком вещей, а вовсе не признаком необыкновенной своей удачливости. Зато каждую мелкую неурядицу она переживала очень тяжело. Например, в прошлом году ей в десятом троллейбусе наступили на ногу и даже не извинились – так она потом две недели в депрессии была. Если уж грустишь, думала Елена Васильевна, то надо грустить так, чтобы ничто не мешало этому увлекательному занятию. Никакие шутки и весёлые мысли не должны маячить на твоём небосклоне – они всё опошлят, превратят серьёзную, качественную грусть черти во что: здесь грущу, здесь – не грущу, что это вообще такое? И не думай даже улыбаться, так-то вот!

Избавиться от депрессии Елена Васильевна могла только на кухне: стоило ей приготовить что-нибудь вкусненькое, и настроение сразу улучшалось. Мир настолько любил эту женщину, что миновали её и очереди, и дефицит: всё, что было необходимо для очередного кулинарного шедевра, она спокойно находила в ближайшем же магазине. Но, конечно, не осознавала своего счастья, ведь всё это было так заурядно, так естественно. Вот если бы волшебные невесомые феи с прозрачными крыльями принесли ей под утро парной вырезки и корзину свежих овощей, тогда ещё можно было поверить в чудо, но поскольку чудеса ничего не делали для того, чтобы привлечь к себе её внимание, не подмигивали из-за угла и не вопили на всю квартиру: «Так, внимание, я – чудо!», – она их чудесами не считала.

Ещё больше, чем готовить, Елене Васильевне нравилось потчевать своих друзей. Однажды – в мае, что ли, в тёплый, но ещё не жаркий субботний день, когда все соседи ринулись на природу и только в распахнутых настежь окнах напротив бушевала неожиданная свадьба, – к Елене Васильевне в гости забыли прийти старые друзья. Все разом. Взяли – и перепутали дату, решили, что их только через неделю ждут, ну и остались себе кто дома сидеть, кто поехал в ЦПКО на катамаранах кататься или в Пушкин-Павловск – культурно гулять за городом. А вся вкусная еда, приготовленная к их приходу, так и осталась в холодильнике или на столе. Маша в тот день съела очень много оладий с яблочным вареньем и сметаной, но живот у неё не заболел. Она вообще редко болела, потому что мир ведь любил её маму и старался не огорчать. Вот и на этот раз: для того, чтобы избавить Елену Васильевну от серьёзных неприятностей (один из гостей, вздумавший сплясать на подоконнике твист, вполне мог бы вывалиться на улицу), мир собственной волей отменил опасную вечеринку. Но для человека, не привыкшего к неприятностям, это был чудовищный удар, просто непереносимый. Елена Васильевна решила, что друзья таким образом дали ей понять, что кулинар она так себе, и незачем заниматься всякими глупостями, если тебе всё равно не дано готовить. И забивать себе голову предсказаниями выжившей из ума старой цыганки тоже давно пора прекращать. Ну не любит тебя, Лена, этот мир, не любит. Расслабься. И не надейся ни на что, так проще и понятнее.

Если человек предпочитает ни на что не надеяться, то миру очень нелегко продемонстрировать ему свою любовь. Он уже и так извернётся, и этак, а человек – ни в какую. А любящий мир, обиженный в лучших чувствах, – это страшно. Как-то раз один чувствительный птерозавр вбил себе в голову, что его, мол, не любят здесь – и что из этого вышло? Хорошо, что мир нам попался терпеливый, а Елена Васильевна оказалась всё же посообразительнее своего ископаемого предшественника. А может быть, ей снова, в очередной раз крупно повезло, как везло всегда. Когда мадам Белогорская возвращалась из поликлиники (где эти шарлатаны опять не нашли у неё ни одной серьёзной болезни, хотя она чувствует, что деньки её сочтены!), к ней подошел симпатичный юноша, признался, что сегодня ему, как никогда, холодно и одиноко, и попросил просто обнять его и погладить по голове. Юноша был очень вежливый, очень симпатичный и выглядел так, будто только что прибыл с далёкого астероида, пустого, холодного и безжизненного. Шурик (а это был именно он), как и положено идеальному Попутчику, моментально перенял настроение своей собеседницы и продемонстрировал ей его более чем убедительно. Обняв и погладив по голове свою тоску, мадам Белогорская с удивлением обнаружила, что тоска её тоже обнимает, да ещё и шепчет на ухо: «Мир вас любит! Честное слово! Только признаться стесняется, вот, меня попросил передать».

– Что ты сейчас сказал? – нахмурилась Елена Васильевна, быстро проверяя, не пропало ли что из сумочки или, скажем, из карманов дублёнки – а то много их таких обниматься лезет, а потом можно недосчитаться или кошелька, или проездного, или мобильного телефона, если не всего разом.

– Кто, я? – шмыгнул носом Шурик. – Сказал – спасибо большое. Кажется, всё так и есть, как вы сказали.

– И как же я сказала?

– Вы сказали, что расстраиваться не надо, потому что мир меня любит. И это прозвучало очень убедительно.

– Знаешь, что…

– Ну да, любит, конечно же любит. Иначе стал бы он меня у себя заводить? Нет, наш мир – не из таковских. Не будет он держать у себя то, что ему не по вкусу.

– Ты, мальчик, видно, заболел, – нежно погладила его по щеке Елена Васильевна (и сама удивилась этому неуместному жесту). – Сходил бы ты лучше к Анне Ивановне, пока у неё ещё приём не закончился. Это лучший в городе невропатолог, я как раз от неё. Сейчас только визитку найду, погоди минутку.

– Не надо визитку, – лучезарно улыбнулся Шурик и тут же бессовестно соврал: – Я как раз сам иду к Анне Ивановне. На приём. Так что, может, в следующий раз в очереди в кабинет встретимся.

– В очереди? – удивилась Елена Васильевна. – Зачем в очереди?

Она очень редко – только тогда, когда сама этого хотела, – стояла в очередях. Потому что мир её не просто любил, а прямо-таки беспощадно баловал.

Казалось бы, ну что может сделать одна смешная встреча с милым мальчиком против застарелой обиды на друзей (с которыми мадам Белогорская до сих пор продолжает «видеться», но доверять им с того самого момента перестала). А вот поди ж ты! Елена Васильевна забежала по дороге в гастроном, чтобы купить на ужин каких-нибудь пельменей, но неожиданно обнаружила, что складывает в тележку то, что давно уже не покупала, потому что незачем баловать себя и эту недотёпу Машку. Расплачиваясь за покупки, она совершенно неожиданно рассмеялась, разглядывая очень серьёзного молодого человека в строгих очках и элегантном пальто, покупающего самые дешевые пирожки с капустой и торгующегося так, будто у него последние десять рублей до зарплаты остались, а зарплата не скоро ещё – в следующем году. Если бы она знала, что Константин Петрович (естественно, собственной персоной!) так радеет даже не за свои, а за общественные деньги, она бы ещё больше развеселилась. Но и так тоже было ничего. Когда мир тебя любит, кажется, что он нарочно выдумает разные смешные ситуации, чтобы немного тебя развлечь.

– Вот так я провела сегодняшний день. А теперь – исчезни! И чтобы до ужина я тебя здесь не видела! – неожиданно подвела итог Елена Васильевна.

– Хорошо, – привычно поднялась со своего места Маша и хотела уже было покорно-понуро выйти в коридор, но вовремя спохватилась. – А почему, собственно, ты меня гонишь? Что я опять не так сделала?

– Ты всё так сделала, просто не мешай мне сейчас, – отозвалась мать, перебирая пакетики со специями. – А я буду готовить на ужин сюрприз. Смотри только не денься никуда вечером, и чтобы никаких мне гулянок сегодня, понятно?

Маша попыталась вспомнить, когда она последний раз была на «гулянке». Ну если не считать вечерних прогулок с Дмитрием Олеговичем, которые, может быть, ей и вовсе приснились, то ничего подобного в её жизни вообще не было.

«Завтра же или в выходные надо срочно устроить гулянку! – подумала она. – Но сначала – понять, как это делается. Вдруг я лишаю себя самого прекрасного, что только есть на свете? А то один раз не погуляешь, другой раз не погуляешь, это войдёт в привычку, хоп – и уже заветное желание образовалось, а у ребят в редакции сейчас и так много дел, меня им только не хватало».

Денис старался расходовать энергию – в том числе и умственную – предельно рационально. Понаблюдав за носителем желания в условиях дикой природы (а вернее, двора, в котором Зинаида Фёдоровна прогуливалась после обеда, чтобы не расстраивать родных), он отправился в обратный путь, на ходу размышляя о том, как можно реализовать желание носителя. Хорошо, что после разговора с Шуриком многое прояснилось: не нужно, как Денис сперва планировал, с нуля обустраивать организацию, которая примет Зинаиду Фёдоровну с распростёртыми объятьями. Скорее всего, подходящая фирма уже есть, надо только найти её.

Задумавшись, Денис на автопилоте дошел до офиса, поднялся на второй этаж и, открыв дверь приёмной, даже растерялся, обнаружив, что в помещении совсем темно, холодно, а в живот ему упирается некий колюще-режущий предмет.

– Это Дениска, не видишь, что ли, старая, отбой, – раздался откуда-то из темноты голос Марины.

– От старой слышу, – отвечала Галина, но колюще-режущий предмет всё же убрала. – Хорошо, что ты пришёл, постоишь на шухере.

– Что случилось? Сгорело что-то? – принюхался Денис. – Свет-то можно включить? Или это проводка? И на чём я должен постоять?

– Значит так, стой, где стоишь, – распорядилась Галина. – Слишком много вопросов задаёшь. Тут кто-то сигару курил, ну и мы подумали – чем мы хуже, тем более что после этой сигары никто ничего уже не учует.

– Вы сигары курите? А почему в темноте? – продолжал Денис. – Кстати, если я правильно помню, курение сигар причиняет организму куда больший вред, чем курение сигарет. – Курение того, что мы тут курим, – хихикнула Марина, – гораздо полезнее. Вырастешь – поймёшь. Постой, говорят тебе, на шухере, помоги бабушкам!

– Хорошо, постою, если вам это поможет. А что я должен делать?

– Увидишь кого – кричи «шухер», – пояснила Галина.

Денис аккуратно повесил куртку на крючок и послушно встал около двери. Он сразу сообразил, что именно курят его соседки, но от лекции о вреде каннабиоидов решил воздержаться: к слабостям пожилых людей надо относиться снисходительно.

– Та-ак, а что это у нас тут так темно? Лампочка перегорела? – В приёмную, как всегда неожиданно и стремительно, ворвался Константин Петрович.

– Шухер! – сказал ему Денис и прижал палец к губам.

– Налоговая? – побледнел коммерческий директор и постарался слиться с окружающей средой. Так бы совсем и исчез, если бы из темноты не раздался спокойный голос Галины:

– Никакой налоговой. Это мы тут плёнку в фотоаппарате меняли. Всё, Денис, включай свет.

– Фотоаппарат? Какой ещё фотоаппарат? – с недоумением, маскирующим раздражение, спросил Константин Петрович и сам потянулся к выключателю. – Чего только не придумают, лишь бы не работать.

– Так, стоп, а кто сегодня план перевыполнил, не напомнишь ли? – захлопнула окно Марина. При этом упреждающее удар слово «стоп», скорее всего, было адресовано старшей сестре, способной без лишних разговоров нанести руководящему сотруднику серьёзные увечья.

– План перевыполнили мы все. То есть наш самый лучший в издательстве филиал. Вы, конечно, постарались на славу, но что вам сейчас мешает продолжать увеличивать разрыв между нами и всеми этими жалкими неудачниками? И чем это, извините за бытовую подробность, у нас тут так воняет?

– Сигарой! – хором ответили Денис и сестры Гусевы.

– Сигары свои могли бы курить и на рабочем месте! Здесь курить нельзя, неужели не для вас русским языком написано?

– На рабочем месте тоже нельзя, – напомнила Галина, – пожарный инспектор не велел.

– Нельзя? Разве? А ведь точно, приходил в том году какой-то хмырь с огнетушителем. Надо бы Гумира предупредить, а я-то его, наоборот, – похвалил. Представляете, какой отличный работник – и ест, и курит, и чай пьёт за компьютером, только бы не отвлекаться от главного! А главное для него – это работа! Вот бы у кого всем нам поучиться.

– Ты не забыл, – фыркнула Марина, – что работает этот чудо-труженик на себя? Его операционка к нашему бизнесу ну совсем никакого отношения не имеет.

– Теперь имеет. Когда он её допишет, ему же надо будет как-то её распространять. Он хотел совсем бесплатно, но я убедил его, что это не дело. Надо хотя бы символическую плату назначить, иначе его никто не будет воспринимать всерьёз. Мы договор о намерении уже сейчас подписали, а потом, когда всё будет готово, присовокупим к нему остальные документы и озолотимся, не прилагая к этому никаких специальных усилий. – Но ведь Гумир хотел, чтобы все желающие могли скачать и установить эту систему совершенно даром, – напомнил Денис.

– А мы в рекламных целях её немножко попродаём, а потом, конечно, будем распространять даром, – важно заявил Константин Петрович. – Но тем, кто непременно захочет заплатить деньги за труд нашего бескорыстного гения – а таких людей, я уверен, найдётся немало, – будет предоставлена возможность сделать это несколькими самыми разными способами.

– Вот это номер. Вот это реклама! Брать деньги в рекламных целях за продукт, который будет распространяться бесплатно, – на такое только ты способен! – восхитилась Марина.

– Уже, главное, и договор подписал, – покачала головой Галина. – Ну ты у нас прямо шельмовор!

Когда сестрам Гусевым лень выставлять защиту только для того, чтобы помянуть в разговоре представителей конкурирующей организации, они прибегают к такому нехитрому эвфемизму. Константин Петрович нервно сглотнул, пробормотал, что «это ещё когда будет», спрятался за кофейным автоматом.

– Вот, Денисушка, смотри и завидуй, как мы с начальством обращаемся, – назидательно сказала Галина. – Тебе бы он уже выговор вкатил, а нам всё с рук сходит. Знаешь почему?

– Потому что вы перевыполнили план? – осторожно предположил Денис.

– Ой, держите меня, да кто ж тут у нас его не перевыполняет, по десять раз на дню. Ты хоть при посторонних такое не ляпни – засмеют. А теперь внимание: правильный ответ! – глумливо произнесла Галина и сделала приглашающий жест в сторону Марины. – Потому что мы – старые! – произнесла та с интонациями опытного конферансье, объявляющего самый звёздный номер.

Галина ожесточённо зааплодировала.

– Вот именно. Мы старые, – подтвердила она. – Старикам всё прощается, и вообще, в старости многое хорошо, если правильно этим многим распоряжаться. Например, можно время от времени притворяться выжившей из ума бабкой, на самом деле таковой не являясь.

– И что же в этом хорошего? – искренне удивился Денис.

– Ну, во-первых, можно издеваться над молодыми и говорить им всю правду в глаза, наплевав на приличия и прочую вежливую муть. Старикам спускают многое из того, за что молодым приходится отвечать. Кроме того, к старости люди испытывают либо уважение, либо брезгливость, что, в сущности, одно и то же.

– Одно и то же? Уважение и брезгливость? – ещё больше удивился Денис.

– Нуда. Не замечал, что ли? И до шибко уважаемого человека, и до существа, вызывающего чувство брезгливости, люди лишний раз дотронуться боятся и смотрят на него не в упор, а как бы искоса, стесняются пялиться во все глаза. И уважение, и брезгливость меняют градус восприятия, так что потом и не вспомнишь, каково было твоё истинное впечатление. Очень, знаешь ли, удобно, особенно при нашей профессии.

– Кстати, Марина, чтоб вы не думали, будто я над каждой копейкой трясусь, – наконец перестал дуться Константин Петрович и уселся на диван, поставив перед собой чашку кофе, – я вам кое-что сейчас скажу. Радуйтесь – я-таки вам проспорил тыщу. Тот красавец, который хотел работать всегда один – помните, он ещё магазинчик в бизнес-центре открыл, – расширяет дело и ищет помощника, чтоб торговать посменно. Вот позвонил мне, спросил, нет ли кого на примете.

– Даже как-то стыдно обирать такого лопушка, как ты, – призналась Галина. – Тебе же все говорили, что стоит ему войти во вкус и он уже не остановится, а ты суетился, спорить вздумал с мудрыми людьми. Запомни – в азартные игры с нами только Лёва может играть, есть у него малюсенькие такие шансы на успех, особенно когда он буйный – ему в такие моменты удача по максимуму прёт, – остальным и соваться нечего.