Краем глаза Кунц Дин
В прошлую неделю он выяснил о медсестре всё, что смог. Тридцать лет, разведена, детей нет, живёт одна.
Возраст стал для него сюрпризом. Она выглядела гораздо моложе. Но и в свои тридцать Виктория оставалась потрясающе красивой.
Младшего всегда влекла нежность и уязвимость молодости, он никогда не спал с женщинами старше его. Подобная перспектива интриговала его. Она наверняка знала многое такое, чего молодые, в силу своей неопытности, и представить себе не могли.
Младший не сомневался, что Виктории польстит внимание двадцатитрехлетнего жеребца и она постарается достойно выразить свою благодарность. Мысли о том, как будет она её выражать, привели к резкому сокращению зазора между рулём «Субарбана» и его брюками.
Несмотря на захлестнувшую его страсть, Младший добирался до дома Виктории кружным путём, не забывая поглядывать в зеркало заднего обзора. Если кто и мог сидеть у него на хвосте, так это лишь человек-невидимка в автомобиле-призраке.
Тем не менее, не забывая об осторожности, пусть ему и хотелось использовать день, в данном случае ночь, по максимуму, Младший припарковался не рядом с домом Виктории, а на параллельной улице. И три квартала прошёл пешком.
Бодрящий январский воздух пропитался ароматами хвои с лёгким привкусом Соли, доносившимся от далёкого океана. Жёлтая луна поблёскивала, как злобный глаз, изучая Младшего сквозь разрывы в тёмных облаках.
Виктория жила на северо-восточной окраине Спрюс-Хиллз, там, где улицы плавно переходили в дороги между полями.
И дома, скорее деревенские, чем городские, стояли на больших участках, подальше от мостовой, чем в центре города.
Тротуар оборвался, уступив место засыпанной гравием обочине. По пути Младшему не встретились ни пешеходы, ни автомобили.
На окраине города фонари отсутствовали. И Младший мог не беспокоиться, что в лунном свете его узнают, если кто-нибудь случайно выглянет из окна.
Младший прекрасно понимал: если он не будет вести себя благоразумно, если поползут слухи о романе вдовца Каина и сексапильной медсестры, Ванадий вновь возобновит расследование, пусть власти и закрыли дело. Коп с больной головой жил по своим, только ему ведомым законам. И пусть на какое-то время начальство смогло его сдержать, даже слухи о том, что у Младшего появилась женщина, послужат Ванадию достаточным предлогом для того, чтобы вновь открыть дело, что он и проделает, не ставя в известность своих боссов.
Виктория жила в двухэтажном, обитом досками, с узким фасадом и островерхой крышей доме. Над крыльцом выдавались вперёд два большущих окна. Таких домов хватало на рабочих окраинах серых, однообразных городов Восточного побережья, но не в Орегоне.
Окна на первом этаже светились мягким золотистым светом. Младший уже представлял себе, как сидит с Викторией на диване в гостиной, маленькими глотками потягивает вино, пока они поближе знакомятся друг с другом. Она, возможно, попросит называть её Викки, а он его Ини, тем самым именем, которое дала ему Наоми, узнав, что Еноха он на дух не переносит. И вскоре они будут обниматься, как два обезумевших от страсти подростка. Младший разденет её прямо на диване, лаская упругое тело. В свете лампы кожа цветом будет напоминать липовый мёд, а потом понесёт её, обнажённую, в тёмную спальню на втором этаже.
Избегая подъездной дорожки, где гравий мог поцарапать его тщательно начищенные кожаные туфли, Младший направился к дому через лужайку, пригибаясь, чтобы не задеть ветви большой сосны, раскидистой, как дуб.
Он ни на секунду не забывал об осторожности, потому что у Виктории могли быть гости. Скажем, родственница или подруга. Но не мужчина. Нет. Она знала, кто её мужчина, и не подпустила бы к себе никакого другого, ожидая шанса отдаться ему и скрепить отношения, завязавшиеся в больнице десятью днями раньше с ложки со льдом.
И потом, если бы Виктория кого-то развлекала, на подъездной дорожке стоял бы автомобиль.
Младший подумал о том, чтобы подкрасться к дому и заглянуть в окна, убедиться, что она одна, прежде чем подходить к двери. Но если она вдруг заметит его, чудесный сюрприз не удастся.
«За риск всегда надо платить», — со вздохом подумал Младший, на секунду замялся, прежде чем подняться на крыльцо и постучать в дверь.
В доме играла музыка. Быстрая музыка. Возможно, свинг. Точнее он сказать не мог.
Младший уже собрался постучать вновь, когда дверь открылась вовнутрь и, перекрывая Синатру, поющего «Когда моя сладенькая идёт по улице», Виктория сказала, открывая дверь: «Ты рано, я не слышала твоего авто…» — и оборвала себя на полуслове, выйдя на порог и увидев, кто стоит перед ней.
На её лице действительно отразилось изумление, но выражение лица разительно отличалось от того, что Младший рисовал в своих грёзах. В этом изумлении радость отсутствовала напрочь, и губы не растянулись в лучезарной улыбке.
На мгновение она вроде бы нахмурилась. Но тут Младший понял, что совсем она и не хмурится. Наоборот, горит страстью.
В сшитых по фигуре слаксах и обтягивающем свитере из хлопчатобумажной ткани Виктория Бресслер в полной мере оправдала ожидания Младшего. Белая униформа медсестры скрывала те самые сладострастные формы, которые он себе рисовал. V-образный вырез свитера показывал лишь малую часть сокровища, скрытого ниже.
— Что вам нужно? — спросила она.
Голос ровный, чуть резковатый. Другой мужчина мог бы услышать в нём осуждение, раздражительность, даже злость.
Но Младший знал, что она лишь дразнит его. Ей хотелось немножко поиграть с ним. Потому что в этих сверкающих синих глазах читалось желание.
Он протянул Виктории красную розу.
— Вам. Пусть она и не сравнится с вами. Ни одному цветку это не под силу.
Все ещё притворяясь, что не рада его визиту, Виктория не взяла розу.
— За кого вы меня принимаете?
— За самую красивую и соблазнительную, — ответил Младший, похвалив себя за то, что прочитал много книг по искусству обольщения, а потому знал, что и когда надо сказать.
Виктория скорчила гримаску.
— Я сообщила полиции о вашей безобразной выходке с ложкой для льда.
Сунув красную розу в руку Виктории, чтобы отвлечь её, Младший взмахнул бутылкой с «Мерло», и в тот самый момент, когда Синатра с чувством пропел слово «сладенькая», бутылка врезалась в лоб Виктории.
Глава 33
В церковь Непорочной Девы Брайт-Бич, тихую и гостеприимную по вечерам, очень скромную, без огромного купола, монументальных колонн и величественной лестницы, Мария Елена Гонзалез приходила как в свой второй дом. В мире Марии бог пребывал везде и всюду, но здесь его присутствие чувствовалось особенно явственно. Настроение Марии улучшилось, едва она переступила порог.
Служба бенедектинцев закончилась, верующие разошлись. Покинули церковь и священник, и служки.
Поправив заколку, удерживающую кружевную мантилью, Мария прошла в неф. Опустила два пальца в святую воду, которая поблёскивала в мраморной купели, перекрестилась.
Пахло благовониями и полиролем на лимонном масле, которым натирали деревянные скамьи.
Впереди луч мягкого света падал на большое, в рост человека, распятие. В полумраке светились маленькие лампочки на стенах да на специальных подставках мерцали свечи, поставленные верующими.
По кутающемуся в сумрак проходу Мария прошла к одной из подставок.
Мария могла заплатить только по двадцать пять центов за свечу, но заплатила по пятьдесят, затолкав в ящичек пять купюр по одному доллару и два четвертака.
Зажгла одиннадцать свечек, все за здравие Бартоломью Лампиона, после чего достала из кармана разорванные игральные карты. Четыре пиковых валета. С пятницы, разорвав каждую из карт на три части, Мария носила двенадцать обрывков с собой, дожидаясь этого воскресного вечера.
Её веру в гадание на картах и в маленький ритуал, который она намеревалась совершить, церковь бы не одобрила и не простила. Мистицизм такого рода считался грехом, уходом от веры, даже её извращением.
В Марии, однако, прекрасно уживались католицизм и оккультизм, который она впитала с молоком матери. В Эрмосильо, где она родилась, последний играл в духовной жизни её семьи не меньшую роль, чем первый.
Церковь давала пищу для души, тогда как оккультизм — для воображения. В Мексике, где редко кому удавалось вкусить земных благ, а надежды на лучшую жизнь в этом мире практически никогда не сбывались, приходилось кормить и душу, и воображение, иначе жизнь становилась невыносимой.
Помолившись Святой Матери, Мария поднесла треть пикового валета к яркому пламени первой свечи. Когда бумажка загорелась, Мария бросила её на стеклянную подставку, а когда полностью сгорела, воскликнула: «Петру», — имея в виду самого знаменитого из двенадцати апостолов.
Она повторила ритуал одиннадцать раз, меняя только имена: «Андрею, Иакову, Иоанну…» — то и дело оборачиваясь, оглядывая неф, чтобы убедиться, что за ней никто не наблюдает.
Она зажгла по свече каждому из одиннадцати апостолов, но не двенадцатому, Иуде, предателю. Следовательно, после того, как на каждой из свечей сгорело по кусочку карты, последний остался у неё в руке.
В обычной ситуации она бы вернулась к первой свечке и предложила ещё один обрывок святому Петру. Но в данном случае она обратилась с оставшимся обрывком к наименее известному из апостолов, чувствуя, что он сможет сыграть особую роль в этом вопросе.
С уничтожением всех двенадцати обрывков она сняла проклятие с плеч маленького Бартоломью: угрозу неизвестного, не останавливающегося ни перед каким насилием врага, которого символизировали четыре пиковых валета. Где-то в этом мире существовал злой человек, который мог убить Барти, но теперь, благодаря этому ритуалу, жизненный путь не выведет его на мальчика. Одиннадцать святых, во имя которых она сожгла двенадцать карточных обрывков, позаботятся об этом.
Вера Марии в действенность ритуала практически не уступала её вере в церковь. Наклонившись над стеклянной подставкой для свеч, наблюдая за превращением в пепел последнего обрывка, она чувствовала, как чудовищная тяжесть снимается с её хрупких плеч.
И несколько минут спустя Мария покинула церковь Непорочной Девы в полной уверенности, что этот пиковый валет, чудовище в образе человеческом или сам дьявол, никогда не встретится с Барти Лампионом.
Глава 34
Она рухнула, резко, тяжело, с глухим стуком ударилась об пол, врождённая грация в этот момент покинула её, чтобы вернуться, когда она застыла на полу маленькой прихожей.
Виктория Бресслер лежала, закинув левую руку за голову, ладонью вверх, словно махала кому-то на потолке. Правая рука поддерживала левую грудь, одна нога вытянулась, вторая согнулась в колене. Обнажённая, на фоне осенних листьев или луговой травы, в такой позе она так и просилась на разворот «Плейбоя».
Младший удивился не столько внезапности своего нападения на Викторию, как тому, что бутылка не разбилась. В конце концов, после решения, принятого на пожарной вышке, он стал другим человеком, человеком действия, который делал то, что необходимо. Но бутылка-то из стекла, а бил он сильно, так, что стукнула она Викторию по лбу с тем звуком, какой слышится после удара молотка по мячу для крокета, бил достаточно сильно, чтобы она потеряла сознание, возможно, достаточно сильно, чтобы убить её, однако с «Мерло» ничего не случилось. Как говорится, наливай и пей.
Младший вошёл в дом, тихонько притворил за собой дверь, осмотрел бутылку. Стекло толстое, особенно у основания, с выдавленным на нём конусом, поднимающимся в бутылку, благодаря которому осадок собирался по периметру, а не по всему донышку. Такая конструкция также повышала прочность. Вероятно, он ударил Викторию нижней, наиболее прочной частью бутылки.
На лбу Виктории появилось розовое пятно — отметина от удара. Скоро оно превратится в отвратительный синяк. Но кость, похоже, не треснула.
«Сердце у неё жестокое, а голова крепкая, — подумал Младший. — Наверное, и с мозгом все в порядке, разве что лёгкое сотрясение».
В гостиной, на стереопроигрывателе Синатра пел «Год выдался очень хорошим».
Судя по всему, медсестра была в доме одна, но Младший на всякий случай крикнул, перекрывая музыку: «Эй? Есть кто-нибудь?»
И хотя никто не ответил, он быстро обыскал маленький дом.
Лампа под шёлковым, с кистями абажуром, стоявшая в углу гостиной, заливала комнату мягким золотистым светом. На кофейном столике красовались три декоративные масляные лампы, с колпаками из коричневого стекла.
Из кухни доносился дразнящий аромат. В духовке тушилось мясо. Большая кастрюля стояла на маленьком огне, на разделочном столике рядом с плитой лежали макароны. Оставалось только бросить их в кастрюлю после того, как закипит вода.
Столовая. На одном конце стола два прибора. Бокалы для вина. Два литых оловянных подсвечника, свечи ещё не зажжены.
Младший все понял. Ясно как божий день. У Виктории был любовник, а в больнице она пришла к нему не потому, что искала мужчину. Нет, она просто крутила «динамо». Принадлежала к тем женщинам, которые полагали забавным разжечь мужчину, а потом оставить его на бобах.
До чего же двуличная сука. После того, как пришла к нему, после того, как вызвала ту реакцию, какую хотела, ещё и начала распускать слухи, будто эту игру он начал первый. Хуже того, чтобы придать важность своей персоне, выдала полиции свою версию, уж конечно, с красочными подробностями, которых не было и в помине.
Душ и туалет на первом этаже. Две спальни и ванна с туалетом на втором. Ни души.
Снова прихожая. Виктория в прежней позе, даже не шевельнулась.
Младший опустился на колени, приложил два пальца к сонной артерии. Есть пульс, может, чуть аритмичный, но хорошего наполнения.
И пусть теперь он знал, что медсестра — мерзкая личность, он всё равно испытывал к ней физическое влечение. Но был не из тех, кто готов воспользоваться обмороком женщины.
А кроме того, вскорости она ждала гостя.
«Ты рано, я не слышала твоего авто…» — сказала она, открывая дверь на его стук, ещё не зная, что перед ней Младший.
Он шагнул к окну у входной двери, отдёрнул занавеску, выглянул.
Луна в разрывах облаков, залитые бледным светом разлапистые ветви сосны, пустая подъездная дорожка. Гость ещё не прибыл.
В гостиной он взял с дивана расшитую подушку. С ней вернулся в прихожую.
Я сообщила полиции о вашей безобразной выходке с ложкой для льда.
Он догадался, что ей не пришлось звонить в полицию, чтобы сообщить о случившемся. Зачем лишние телодвижения, когда Томас Ванадий отирался в больнице и днём и ночью, готовый выслушать о Младшем любую ложь, лишь бы она добавляла лишний штрих к портрету женоубийцы.
Скорее всего Виктория напрямую обратилась к копу-маньяку. Но, даже если она выложила всю эту грязную ложь другому сотруднику полиции, тот, конечно же, передал всё Ванадию, который вёл расследование, а уж последний нашёл Викторию, чтобы самолично выслушать все эти инсинуации, да ещё наверняка задавал ей наводящие вопросы, и в итоге, должно быть, получилось, что Младший ухватил её за груди и попытался засунуть язык ей в горло.
Так что теперь, если Виктория даст знать Ванадию о том, что Младший появился у её дверей с красной розой, бутылкой «Мерло» и романтичными намерениями, чокнутый детектив вновь выйдет на тропу войны. Ванадий ещё мог подумать, что медсестра неправильно истолковала инцидент с ложкой для льда, но в данном случае двух мнений быть не могло, и коп-крестоносец, святой дурак, от него уже не отвяжется.
Виктория застонала, но не шевельнулась.
Медсестры по определению ангелы милосердия. Эта же в отношении его милосердия не выказала. То есть она точно не ангел.
Вновь опустившись на колени, Младший положил подушку на очаровательное лицо и давил на неё, пока Синатра закончил петь «Привет, молодые влюблённые» и спел, как минимум, половину «Все или совсем ничего». Виктория так и не пришла в сознание, потому и не сопротивлялась.
Проверив сонную артерию и убедившись, что пульса нет, Младший отнёс подушку в гостиную. Взбил и положил на диван, на то самое место, откуда и брал.
Позывов на рвоту он не испытывал.
Но при этом не мог винить себя за бесчувственность. Ранее он видел эту женщину лишь однажды. У него не было с ней эмоциональной связи, не то что с обожаемой Наоми.
И потом, что-то он да чувствовал. Прежде всего печаль, печаль при мысли о той любви и счастье, которые могли бы познать вместе он и эта медсестра. Но выбор, в конце концов, сделала она, решив так жестоко продинамить его.
Когда Младший попытался поднять Викторию, её сладострастность более не вызывала у него никаких эмоций. Мёртвой она оказалась тяжелее, чем он ожидал.
На кухне Младший усадил её на стул, привалил к столу. Со сложенными руками, с уткнувшимся в них лицом, она словно отдыхала.
С гулко бьющимся сердцем, но напоминая себе, что сила и мудрость требуют спокойного рассудка, Младший пристально оглядывал маленькую кухню.
Гость женщины мог приехать в любой момент, так что каждая минута была на счету. Но и внимание к мелочам играло ключевую роль, независимо от того, сколько требовалось времени на то, чтобы выдать убийство за домашний несчастный случай.
К сожалению, Цезарь Зедд не написал книгу о том, как совершить убийство и избежать наказания, поэтому Младшему, как и раньше, приходилось полагаться только на себя.
Поспешая, но не торопясь, он взялся за дело.
Прежде всего оторвал с висящего на стене рулона два бумажных полотенца, взял в руки по одному, заменив ими перчатки. Он прекрасно понимал, что отпечатков пальцев оставлять никак нельзя.
Мясо тушилось в верхней из духовок. Он включил нижнюю, установил рычажок на «малый нагрев», открыл дверцу.
В столовой взял со стола две тарелки. Принёс их на кухню и поставил в нижнюю духовку, словно Виктория использовала её для того, чтобы согреть фаянс.
Дверцу оставил открытой.
В холодильнике в пластиковом контейнере нашёл кусок масла. Перенёс контейнер на разделочный столик между плитой и раковиной, открыл его.
Нож уже лежал на столике. Младший взял его, отрезал четыре ломтика масла, каждый толщиной в полдюйма.
Три оставил в контейнере, четвёртый осторожно положил на виниловые плитки пола.
Масло измазало бумажные полотенца. Младший смял их и бросил в мусорное ведро.
Он собирался смазать маслом подошву правой туфли Виктории и оставить длинный след на полу, чтобы всё выглядело так, будто она поскользнулась и упала в сторону плиты.
А потом, крепко держа голову обеими руками, с силой ударить лбом об открытую дверцу, чтобы место удара совпало с отметиной от бутылки.
Младший полагал, что отдел следственной экспертизы полицейского управления штата Орегон может найти как минимум одну улику, чтобы поставить под сомнение трагическую цепочку событий, которую он создавал. Он мало что знал о технических средствах, которые использовала полиция на месте преступления, ещё меньше о том, как трактуют результаты вскрытия судебные медики. Он лишь пытался по максимуму использовать имеющиеся у него возможности.
Полицейский участок Спрюс-Хиллз был слишком мал, чтобы иметь отделение следственной экспертизы. И если устроенная им картина покажется копам достаточно убедительной, они, возможно, спишут смерть на несчастный случай и не будут обращаться в полицейское управление штата за технической помощью.
Если же полиция штата примет участие в расследовании и даже найдутся доказательства того, что никакого несчастного случая не было и в помине, в качестве главного обвиняемого скорее всего придётся отдуваться гостю, для которого Виктория готовила обед.
Теперь оставалось только приложить подошву Виктории к куску масла и ударить голову об угол дверцы.
Младший уже собрался поднять тело, когда услышал шум сворачивающего на подъездную дорожку автомобиля. Он бы не услышал звук работающего мотора на столь большом расстоянии, если бы в этот момент стереопроигрыватель не менял пластинки.
Времени имитировать несчастный случай не осталось.
Один кризис наезжал на другой. Да, человек действия, каким он стал, не мог пожаловаться на скучную жизнь.
В превратностях судьбы таятся огромные возможности, учил Цезарь Зедд, и, разумеется, как всегда, существовала светлая сторона, пусть сразу она и не бросалась в глаза.
Младший выскочил из кухни, поспешил к входной двери. Бежал бесшумно, на мысках, как танцор. Среди прочего женщин влекла к нему и врождённая грация атлета.
Грустные символы любовных грёз, которые так и не материализовались, красная роза и бутылка вина, лежали на полу. При отсутствии трупа в прихожей не осталось следов насилия.
Когда Синатра запел «Я увижусь с тобой», Младший переступал через розу и «Мерло». Чуть отодвинул занавеску на одном из окон.
Седан остановился на подъездной дорожке справа от дома. Погасли фары, заглох двигатель, открылась дверца со стороны водителя. Из автомобиля вышел мужчина. В желтоватом лунном свете Младший различил лишь силуэт. Того самого гостя, которого поджидала к обеду Виктория.
Глава 35
Сложиться вовнутрь под давлением. Как складывается корпус подводной лодки, опустившейся на слишком большую глубину.
Младший узнал этот термин, «складываться вовнутрь под давлением», из книги по самосовершенствованию, призванной расширить лексикон и научить красиво говорить. В то время Он думал, что этот термин, который он заучил среди многих других, никогда ему не понадобится. А вот теперь то самое с ним и происходило: наружное давление так увеличилось, что он чуть ли не начал складываться вовнутрь.
Гость сунулся в кабину, словно что-то оттуда доставал. Возможно, он тоже явился к хозяйке дома не с пустыми руками.
«Если Виктория не откроет дверь, — думал Младший, — этот человек просто так не уйдёт. Его пригласили. Его ждали: в доме горит свет. И если его стук в дверь останется без ответа, он поймёт: что-то здесь не так».
Младший находился на критической глубине. Психологическое давление достигло пяти тысяч фунтов на квадратный дюйм и нарастало с каждой секундой. До складывания вовнутрь оставалось совсем ничего.
Если гостя оставить стоять на крыльце, он обойдёт дом, заглядывая в окна, пробуя все двери, в попытке найти незапертую. Опасаясь, что Виктория заболела или получила бытовую травму, к примеру, поскользнулась на кусочке масла и ударилась головой об открытую дверцу духовки, он может попытаться вломиться в дом, скажем, разбив окно. И определённо попросит соседей вызвать полицию.
Шесть тысяч фунтов на квадратный дюйм. Восемь. Десять.
Младший метнулся в столовую. Схватил со стола бокал для вина и оловянный подсвечник. Свечу отбросил в сторону.
В прихожей, примерно в шести футах от двери, поставил бокал на пол. За ним положил бутылку «Мерло», за ней — красную розу.
Словно готовился нарисовать картину «Романтика». Снаружи хлопнула дверца автомобиля.
Дверь осталась незапертой. Младший тихонько повернул ручку и чуть потянул дверь на себя.
С подсвечником в руке бросился на кухню, в которую вёл из прихожей короткий коридор. Даже при открытой двери гостю пришлось бы войти на кухню, чтобы увидеть Викторию, навалившуюся на стол.
Младший скользнул за дверь кухни и поднял над головой оловянный подсвечник. Весил он фунтов пять, благодаря мощному основанию напоминал дубинку.
Сердце Младшего яростно колотилось. Он тяжело дышал. Ароматы готовки, которые поначалу так понравились ему, теперь запахом напоминали кровь.
Медленные, глубокие вдохи. Как учил Зедд, медленные, глубокие вдохи. Любую тревогу, какой бы сильной она ни казалась, можно ослабить, а то и полностью снять медленными, глубокими вдохами, медленными, глубокими вдохами, помня при этом, что каждый из нас имеет право на счастье, на выполнение желания, на свободу от страха.
В последний припев «Я увижусь с тобой» врезался мужской голос из прихожей, в котором слышались вопросительные нотки, даже удивление: «Виктория?»
Медленно и глубоко. Медленно и глубоко. Спокойствие постепенно возвращалось.
Песня закончилась.
Младший затаил дыхание, прислушиваясь.
Короткая тишина между песнями, звон бокала о бутылку «Мерло». Гость, вероятно, поднял их с пола.
Он исходил из того, что гость — любовник Виктории, но внезапно его осенило, что это не единственный вариант. К ней мог приехать приятель. А то отец или брат. В этом случае прелюдия к романтическому продолжению, кокетливо положенные на пол бутылка вина и красная роза, совершенно неуместна и сразу наведёт гостя на тревожную мысль: в доме что-то не так.
«Тупица, — дал себе Младший не самую лестную характеристику. — Безмозглый тупица. И о чём ты только думал раньше».
Но как только Синатра запел вновь, Младший вроде бы услышал скрип половицы под ногой гостя. Но музыка полностью заглушала приближающиеся шаги, если, конечно, гость направлялся по коридору к кухне.
«Подними подсвечник повыше. Несмотря на музыку, дыши бесшумно, ртом. Будь наготове.
Оловянный подсвечник тяжёлый. Грязная будет работа».
От крови его мутило. Он не ходил на фильмы, где кровь лилась рекой, ещё больше не терпел её в реальной жизни.
«Действие. Сконцентрируйся на действии и игнорируй последствия, какими бы они ни были. Помни о мчащемся поезде и автобусе с монахинями, застрявшем на переезде. Оставайся с поездом, не возвращайся назад, чтобы посмотреть, что сталось с монахинями, продолжай двигаться вперёд, и всё будет хорошо».
Звук. Очень близко. По другую сторону открытой двери.
А вот и гость входит на кухню. В левой руке бокал для вина и роза. Бутылка под мышкой. В правой руке коробочка с подарком, завёрнутая в блестящую бумагу.
Войдя на кухню, гость оказался спиной к Младшему. И двинулся к столу, за которым, положив голову на руки, сидела мёртвая Виктория. Но со стороны-то казалось, что она всего лишь отдыхает.
— Что все это значит? — спросил мужчина, когда Синатра запел «Полетай со мной».
Бесшумно шагнув вперёд, взмахнув подсвечником, Младший увидел, как напряглась спина гостя, который, возможно, в последний момент почувствовал опасность, но отвести её не смог. У мужчины не хватило времени даже на то, чтобы повернуть или наклонить голову.
Оловянная дубинка с чавканьем врезалась в затылок мужчины. Из рваной раны брызнула кровь, мужчина, словно сноп, повалился на пол, совсем как Виктория после удара бутылкой «Мерло», разве что он упал лицом вниз, а она — вверх.
Избегая лишнего риска, Младший вновь маханул подсвечником, наклоном тела добавив силы удару. Правда, на этот раз удар вышел не рубящим, а скользящим, но достаточно эффективным.
Разбился бокал, выпав из руки мужчины. А вот бутылка «Мерло» опять уцелела, катилась по выложенному виниловыми плитками полу, пока не упёрлась в основание буфета.
Медленное, глубокое дыхание забылось, Младший жадно хватал ртом воздух, словно едва не утонувший пловец, его прошиб пот. Он ткнул мужчину ногой.
Тот не отреагировал. Тогда Младший просунул мысок правой туфли под грудь мужчины и перевернул на спину.
Сжимая в левой руке красную розу, а в правой — смятую коробочку с подарком, перед Младшим лежал Томас Ванадий. Все его трюки остались в прошлом, четвертак более не скользил по костяшкам пальцев.
Глава 36
Похрустывая целлофаном, Джейкоб, сидевший за угловым столом в своей маленькой кухоньке, снял обёртки с карточной колоды. На этом хруст не закончился. За первой колодой пришёл черёд второй, третьей, четвёртой. Звук этот напоминал треск огня на пожарах в радиопостановках тридцатых и сороковых годов, которые он слушал мальчишкой.
У него хранилось много газетных вырезок с информацией о пожарах, повлёкших за собой человеческие жертвы, и большинство этих сведений он мог сообщить заинтересованному собеседнику, не заглядывая в свой архив. 8 декабря 1881 года, венский театр «Ринг», 850 покойников. 25 мая 1887 года, двести погибших в парижской «Опера комик». 28 ноября 1942 года, бостонский клуб «Кокосовая роща»… Джейкобу тогда было 14 лет, и он уже знал, что человечество стремится уничтожить себя, как сознательно, так и по глупости… 491 человек, задохнувшихся в дыму и сгоревших заживо, а ведь собрались они, чтобы выпить шампанского и повеселиться.
Бросив целлофан в корзинку для мусора, Джейкоб достал из коробок четыре колоды и рядком выложил перед собой на мраморной поверхности стола.
— Когда 30 декабря 1903 года во время дневного спектакля «Синяя борода» сгорел театр «Ирокез» в Чикаго, — процитировал он одну из газетных вырезок, проверяя память, — погибли шестьсот два человека, в основном женщины и дети.
Стандартные колоды игральных карт паковали машины, карты всегда лежали в одном и том же порядке, по мастям и старшинству. И не могло быть ни малейшего сомнения в том, что во взятой наугад колоде карты уложены в том же порядке, как в любой другой.
Вот эта самая неизменность позволяла карточным шулерам, и профессиональным картёжникам, и фокусникам, уверенно манипулировать с новой колодой, поскольку они точно знали, где лежит любая карта. Натренированные, ловкие руки шулера-эксперта могут столь тщательно тасовать карты, что даже у самого недоверчивого наблюдателя не остаётся ни малейших подозрений, но при этом шулер всё равно всегда точно знает местоположение любой карты. Ловкости его рук хватает и на то, чтобы разложить карты в желаемом порядке.
— 6 июля 1944 года в Хартфорде, штат Коннектикут, загорелся огромный шатёр «Цирка братьев Ринглинг, Барнума и Бейли»[24]. Начался пожар в два часа сорок минут пополудни, когда шесть тысяч зрителей наблюдали за «Летающими Валлендами»[25], знаменитой труппой канатоходцев. К трём часам огонь погас, потому что шатёр обрушился на зрителей. Сто восемьдесят шесть человек погибли. Еше пятьсот получили тяжёлые травмы, но тысяча цирковых животных, включая сорок львов и сорок слонов, не пострадали.
Любому, кто надеется стать карточным шулером, необходима удивительная ловкость рук, но это требование не является единственным. Не менее важно стойко выносить скуку бесконечно долгих часов тренировки. Лучшие карточные шулера обладают также великолепной памятью, легко удерживая в голове массивы информации, недоступные обыкновенному человеку.
— 14 мая 1845 года в Кантоне, Китай, пожар в театре унёс жизни тысячи шестисот семидесяти человек. 8 декабря 1863 года, после пожара в церкви Ла Компана в Сантьяго, Чили, на пепелище остались две тысячи пятьсот один человек. Сто пятьдесят погибли в огне на благотворительном базаре в Париже 4 мая 1897 года. 30 июня 1900 года пожар в порту Хобокена, штат Нью-Джерси, убил триста двадцать шесть…
Джейкоб родился с надлежащей ловкостью рук и прекрасной памятью. Проблемы с психикой, лишившие его работы и гарантирующие, что он не будет постоянным участником бесконечных вечеринок, привели к тому, что у него появилось время на освоение и доведение до совершенства самых сложных манипуляций с картами.
Поскольку с самого детства Джейкоба завораживали истории и образы катастроф, как личных, так и планетарного масштаба, от пожаров в театрах до атомной войны, круг его интересов не отличался широтой, зато воображение могло рисовать очень яркие картины. Так что для него в овладении карточной премудростью наиболее сложным элементом стали многочасовые тренировки, когда ему изо всех сил приходилось бороться со скукой, но за долгие годы он научился выходить победителем в этой борьбе. А двигали им любовь и восхищение сестрой Агнес.
И теперь он перетасовал первую из четырёх колод точно так же, как тасовал первую колоду в пятницу вечером, и отложил её в сторону.
Чтобы действительно стать мастером-шулером, любому начинающему любителю необходим наставник. Искусство полного контроля над картами невозможно освоить, руководствуясь только книгами и упорными тренировками.
Наставником Джейкоба стал некий Обадья Сефарад. Они познакомились, когда восемнадцатилетнего Джейкоба на короткое время поместили в психиатрическую клинику, так как его эксцентричность ошибочно приняли за нечто худшее.
Как и учил его Обадья, Джейкоб перетасовал три остальные колоды.
Ни Агнес, ни Эдом не знали о карточных талантах Джейкоба. Он не афишировал свои занятия с Обадьей и почти двадцать лет не поддавался желанию изумить родственников своим мастерством.
Для детей — а жили они в доме-тюрьме, где железной рукой правил суровый отец, убеждённый в том, что любое развлечение — оскорбление бога, — карточные игры стали символом сопротивления. Размеры карточной колоды позволяли достаточно быстро прятать её, да так ловко, что отцу не удавалось её найти, если он и перетряхивал детскую.
Когда старик умер, а Агнес унаследовала дом и участок, они уже в день похорон сыграли в карты во дворе, наслаждаясь пьянящим чувством свободы. После того как Агнес влюбилась и вышла замуж, Джо Лампион стал участником их карточных игр, и Джейкоб и Эдом наконец-то почувствовали себя членами большой, дружной семьи.
Джейкоб стал карточным шулером исключительно с одной целью. Не потому, что собирался зарабатывать этим деньги. Или показывать друзьям карточные фокусы. Просто ему хотелось незаметно помочь Агнес выиграть, если она проигрывала слишком часто или пребывала в плохом настроении. Разумеется, он не слишком часто сдавал ей выигрышные карты, чтобы она ничего не заподозрила. Опять же, Эдом и Джо имели право получать от игры удовольствие. И затраченные им усилия, тысячи часов тренировок, окупались с лихвой всякий раз, когда он видел, как радостно смеётся Агнес после того, как очередная партия заканчивается в её пользу.
Если б Агнес узнала, что Джейкоб помогает ей выигрывать, она скорее всего больше не стала бы с ним играть. Не одобрила бы его поведения. А потому он до конца своих дней не собирался делиться с ней своим секретом.
Какую-то вину он чувствовал… но совсем маленькую. Сестра так много для него сделала. Безработный, преследуемый навязчивыми идеями, унаследовавший слишком многое от отца, он не мог ответить ей тем же. Оставалось только подыгрывать в карты.
— 20 сентября 1920 года в Бирмингеме, штат Алабама, сгорела церковь — сто пятнадцать погибших. 4 марта 1908 года, Коллинвуд, штат Огайо, пожар в школе — сто семьдесят шесть погибших.
Перетасовав по отдельности все четыре колоды, Джейкоб сложил их по две и перетасовал вновь, точно так же, как в пятницу, полностью контролируя местоположение всех карт.
— Нью-Йорк, 25 марта 1911 года, горит фабрика по пошиву верхней одежды, сто сорок шесть погибших.
В пятницу, после обеда, услышав от Марии, что для гадания необходимы четыре колоды, открывается только каждая третья карта, и тузы, особенно красные тузы, сулят самую большую удачу, Джейкоб с превеликим удовольствием позаботился о том, чтобы, гадая Барти, Мария один за другим открыла ему восемь красных тузов. Этим он хотел подбодрить Агнес, на плечи которой тяжёлым грузом легла смерть Джо.
И поначалу всё шло хорошо. Агнес, Мария и Эдом только ахали от радостного изумления. Лица за столом сияли улыбками. Все поражались удивительному благоволению карт к Барти, столь противоречащему законам теории вероятностей.
— 23 апреля 1940 года в Натчезе, штат Миссисипи, сгорел дансинг-холл — сто девяносто восемь жертв. 7 декабря 1946 года в Атланте, штат Джорджия, сгорел отель «Уайнкофф», сто девятнадцать трупов.
Сейчас, за кухонным столом, через два дня после гадания Марии, Джейкоб подготовил стопку из четырёх колод, проделав те же самые манипуляции, что и в пятницу в столовой большого дома. Завершив работу, какое-то время сидел, глядя на высокую стопку карт, не решаясь прикоснуться к ней.
— 5 апреля 1949 года, пожар в больнице Эффингхэма, штат Иллинойс, убил семьдесят семь человек.
В его голосе слышалась дрожь, вызванная отнюдь не ужасной смертью семидесяти семи несчастных в Эффингхэме шестнадцатью годами раньше.
Первая открытая карта. Туз червей.
Две карты в сторону.
Вторая открытая карта. Туз червей.
Он продолжал, пока перед ним не легли четыре туза червей и четыре бубновых туза. Он подтасовывал первые восемь карт, и всё вышло в полном соответствии с его желаниями.
У карточных шулеров всегда твёрдая рука, без этого нельзя, но руки Джейкоба тряслись, когда он откладывал в сторону две очередные карты и вскрывал девятую.
Должна была открыться четвёрка треф, а не пиковый валет.
И открылась четвёрка треф.
Джейкоб перевернул и две отложенные карты. Никаких пиковых валетов, как, собственно, он и ожидал.
Взглянул он и на две карты, следовавшие за четвёркой треф. И тут пиковые валеты и близко не лежали, он мог заранее сказать, что это будут за карты, и не ошибся в своих предположениях.
В пятницу вечером он подтасовал открытие тузов, но ничего не делал для того, чтобы следующие карты открыли четырёх пиковых валетов. Потому и остолбенел, глядя, как Мария выкладывает их один за другим.
Вероятность открытия подряд четырёх пиковых валетов в стопке, составленной из четырёх случайно перемешанных колод, равнялась исчезающе малой величине. Джейкоб не обладал необходимыми знаниями для того, чтобы её подсчитать, но знал, что это будет число с десятками нолей после запятой.
И, разумеется, она просто равнялась нулю, если колоды тасовались карточным шулером, который не ставил целью вскрыть подряд четырёх пиковых валетов, а он, Джейкоб, её не ставил. Этого просто не могло быть. В данном случае элемент случайности отсутствовал напрочь. Карты в стопке должны были следовать друг за другом в заранее определённом порядке, установленном Джейкобом, словно пронумерованные страницы в книге.
В ночь с пятницы на субботу, озадаченный, встревоженный, спал он плохо, и всякий раз, когда удавалось заснуть, ему снилось, что он один, в густом лесу, и его кто-то преследует, невидимый, но страшный. Этот хищник крался по подлеску, неотличимый от кустов, бесшумный, сливающийся с темнотой, и расстояние между ними неумолимо сокращалось. Джейкоб уже чувствовал, что хищник изготовился к прыжку, и в этот момент всегда просыпался, с именем Барти на устах, словно хотел предупредить мальчика об опасности: «…валет…».
Читать бесплатно другие книги:
