Краем глаза Кунц Дин

Глава 62

Пол Дамаск шагал по северной части побережья Калифорнии, от Пойнт-Рейс-Стейшн к Томалесу, Бодега-Бэй, Стюартс-Пойнт, Гуалале, Мендосино. В некоторые дни он проходил по десять миль, в другие — по тридцать.

3 января 1968 года Пол находился примерно в 250 милях от Спрюс-Хиллз, штат Орегон. Он не знал, что до этого города не так уж и далеко, не знал в тот момент, что Спрюс-Хиллз станет целью его путешествия.

С решимостью героев столь любимых им приключенческих романов, Пол шагал в солнце и дождь, в жару и холод. Его не останавливали ни ветер, ни молнии.

За три года, прошедшие после смерти Перри, он отшагал тысячи миль. Учёта не вёл, потому что не собирался ни вписывать своё имя в Книгу рекордов Гиннесса, ни что-либо доказывать себе или кому-то ещё.

В первые месяцы его марш-броски не превышали восьми или десяти миль: по берегу, на север или на юг от Брайт-Бич, или в глубь материка, к пустыне за холмами. Он уходил из дома и возвращался в тот же день.

Первое, более продолжительное путешествие пришлось на июнь 1965 года. Он отправился в Ла-Холью, к северу от Сан-Диего. Нёс слишком тяжёлый рюкзак и надел брюки, хотя для столь жаркой погоды куда больше подходили бы шорты.

То было первое и, на этот момент, последнее путешествие, которое Пол предпринял с определённой целью: он хотел свидеться с героем.

В журнальной статье о герое мимоходом упоминался ресторан, в котором иногда завтракал этот великий человек.

Выйдя из дома с наступлением темноты, Пол шёл на юг, вдоль Прибрежной автострады. Его обдавало ветром от проносящихся мимо автомобилей, он слышал крики голубой цапли, шелест травы и листвы, с моря дул солёный бриз, мерный рокот прибоя. Без особого напряжения он добрался до Ла-Хольи на заре.

Ресторан не производил особого впечатления. Зато вкусно пахло жарящимся беконом, только что сваренным кофе, выпечкой. И всё сверкало чистотой.

Удача благоволила Полу: в это утро герой завтракал в ресторане. Он и ещё двое мужчин о чём-то оживлённо беседовали за столиком в углу.

Пол сел в дальнем конце ресторана. Заказал апельсиновый сок и вафли.

Короткая прогулка до столика героя страшила Пола куда больше, чем проделанный им путь. Он — никто, фармацевт из маленького городка, все чаще отсутствовавший на работе, полагаясь на своих служащих. Он ничего не совершил, никого не спас. Он не имел права отнимать время у этого человека, а теперь понимал, что у него не хватит духа даже подойти к герою.

И однако (как это произошло, Пол вспомнить так и не смог) он поднялся, закинул рюкзак за спину и пересёк зал. Трое мужчин вопросительно посмотрели на него.

Ночью, шагая вдоль автострады, Пол только и думал о том, что он скажет, что должен сказать, если эта встреча таки произойдёт. Теперь же все слова вылетели из головы.

Он открыл рот, но ни звука не слетело с губ. Поднял правую руку, зашевелил пальцами, словно пытался поймать ускользавшие от него слова. Понимал, что выглядит ужасно глупо.

Но, вероятно, герой привык к встречам с такими чудаками. Он поднялся, отодвинул от стола четвёртый, пустующий стул.

— Пожалуйста, присядьте.

Столь радушный приём не вернул Полу дара речи. Наоборот, горло перехватило, перед словами встала вторая преграда.

Ему-то хотелось сказать: «Тщеславные, жаждущие власти политиканы, которые наслаждаются приветственными криками невежественной толпы, спортивные знаменитости и кинозвезды, которые слышат, как их называют героями, и воспринимают это как само собой разумеющееся, должны сгореть от стыда при упоминании вашего имени. Ваша целеустремлённость, ваша борьба, годы неустанной работы, ваша несгибаемая вера в успех, ваша готовность рискнуть карьерой и репутацией ради результата… вам принадлежит одно из величайших достижений науки, и я сочту за великую честь, если смогу пожать вашу руку».

Ни одно из этих слов Пол так и не смог произнести, но потом только похвалил себя за вынужденное молчание. Ибо знал, что хвалы герой не любил.

Опустившись на предложенный стул, он достал из бумажника фотографию Перри. Черно-белую школьную фотографию, чуть пожелтевшую от времени, сделанную в 1933 году, том самом, когда он начал в неё влюбляться. Им тогда было по тринадцать лет.

Джонас Солк[59] взял фотографию. Должно быть, он привык и к этому.

— Ваша дочь?

Пол покачал головой. Передал вторую фотографию Перри, сделанную на Рождество 1964 года, меньше чем за месяц до её смерти. Она лежала в кровати в гостиной, иссохшее тело и прекрасное, одухотворённое лицо.

Наконец голос вернулся к нему, осипший от горя.

— Моя жена. Перри. Перрис Джин.

— Она красавица.

— Мы прожили вместе… двадцать три года.

— Когда она заболела? — спросил Солк.

— В пятнадцать лет… в 1935-м.

— В тот год вирус особо свирепствовал.

Перри стала калекой за семнадцать лет до того, как вакцина Джонаса Солка избавила последующие поколения от проклятия полио.

— Я хотел… Я не знаю… Я только хотел, чтобы вы увидели её. Я хотел сказать… сказать…

Слова вновь ускользнули, он оглядел зал, словно надеялся, что кто-то шагнёт к столу и заговорит вместо него. Он понимал, что на него смотрят, и смущение завязывало язык ещё более крепким узлом.

— Почему бы нам не прогуляться вдвоём? — предложил доктор Солк.

— Извините. Я помешал. Вёл себя недостойно.

— Отнюдь. Ничему вы не помешали, — заверил его учёный. — Мне нужно поговорить с вами. Если вы сможете уделить мне толику вашего времени…

Слово нужно, заменившее хочется, заставило Пола последовать за Солком к выходу из ресторана.

И уже на улице до него дошло, что он не заплатил за сок и вафли. Обернувшись, он увидел через окно, что один из спутников доктора Солка берет со стола его чек.

Обняв Пола за плечи, доктор Солк повёл его по улице, обсаженной эвкалиптами и пальмами, к небольшому скверику. Они сели на скамью и наблюдали, как утки ковыляют по берегу маленького пруда.

Солк по-прежнему держал фотографии в руке.

— Расскажите мне о Перри.

— Она умерла.

— Примите мои соболезнования.

— Пять месяцев тому назад.

— Мне действительно хочется побольше узнать о ней.

Если у Пола не нашлось слов, чтобы выразить его восхищение доктором Солком, то о Перри он мог говорить, говорить и говорить. Её остроумие, её открытое сердце, доброта, красота, мужество служили теми путеводными нитями, на которых строился его рассказ. После смерти Перри ему ни разу не удавалось поговорить о ней с теми, кто её знал, потому что друзей больше интересовал он, его страдания и переживания, тогда как Пол хотел, чтобы они лучше поняли Перри, осознали, какой она была неординарной личностью. Он хотел, чтобы её помнили и после того, как Перри покинула этот мир, хотел, чтобы уважали её добродетельность и силу духа. Она была слишком хорошей женщиной, чтобы уйти без следа, и у Пола щемило сердце при мысли о том, что память о ней исчезнет вместе с ним.

— Я могу поговорить с вами, — обратился он к Солку. — Вы поймёте. Она была из породы героев, единственная, кого я знал до встречи с вами. Я читал о них всю жизнь, в журналах и книгах. Но Перри… она была настоящая. Она не спасла десятки тысяч… сотни тысяч детей, как сделали вы, не изменила мир, как изменили его вы, но она без единой жалобы встречала каждый новый день и жила для других. Люди приходили к ней со своими проблемами. Она слушала и разделяла эти проблемы, и к ней всегда шли с хорошими вестями, потому что она так им радовалась! У неё спрашивали совета, хотя по многим вопросам у неё не было никакого жизненного опыта, но она всегда знала, что ответить, доктор Солк. И всегда правильно. У неё было большое, доброе сердце, ей свыше даровали врождённую мудрость, и она очень любила людей.

Джонас Солк все смотрел на фотографии.

— Жаль, что мне не удалось познакомиться с ней.

— Она была героической женщиной, как вы — герой. Я хотел… Я хотел, чтобы вы увидели её и узнали её имя. Перри Дамаск. Так её звали.

— Я его никогда не забуду, — пообещал доктор Солк. — Я, я боюсь, вы меня переоцениваете. Я — не супермен. Эту работу выполнял не только я. Вместе со мной трудились многие талантливые люди.

— Я знаю. Но все говорят, что вы…

— А вот себя вы недооцениваете, — продолжил доктор Солк. — В том, что Перри была героической женщиной, сомнений у меня нет. Но она вышла замуж за героя.

Пол покачал головой:

— О нет. Люди смотрели на нас, думали, что я отдаю слишком много, но на самом деле я получал больше, чем отдавал.

Доктор Солк вернул фотографии, положил руку на плечо Пола.

— Но так всегда и бывает. Герои всегда получают больше, чем отдают. Сам факт, что ты что-то отдаёшь, гарантирует, что твоё деяние окупится сторицей.

Солк встал, Пол последовал его примеру. У тротуара перед парком уже ждал автомобиль. Рядом стояли два спутника Солка.

— Вас куда-нибудь подвезти? — спросил герой.

Пол покачал головой:

— Я пойду пешком.

— Спасибо, что подошли ко мне. Пол не нашёлся с ответом.

— Подумайте о том, что я вам сказал, — добавил Солк. — Ваша Перри хочет, чтобы вы об этом подумали.

Потом герой сел в автомобиль и вместе со спутниками укатил в залитое солнцем утро.

Слишком поздно Пол вспомнил о том, что ещё хотел сказать герою. Слишком поздно, но всё равно сказал: «Благослови вас бог».

Он стоял, пока автомобиль не превратился в точку, а потом и вовсе не растворился вдали. Долго смотрел вслед исчезнувшей точке. Усилившийся ветер шуршал в кронах деревьев, бросал эвкалиптовые листочки ему под ноги. Наконец Пол повернулся и зашагал домой.

С тех пор он всё время куда-то шёл, два с половиной года, лишь изредка заглядывая в Брайт-Бич.

Признавшись себе, что бизнес его более не интересует, он продал аптеку Джиму Кесселю, прекрасному фармацевту, который давно уже был его первым помощником.

Дом сохранил, потому что в нём жила Перри. И возвращался туда, как в храм, чтобы освежить воспоминания о ней.

В первый год он побывал в Палм-Бич и вернулся обратно, отшагав более двухсот миль, потом отправился на север, к Санта-Барбаре.

Весной 1966 года полетел в Мемфис, штат Теннесси, пробыл там несколько дней и прошагал 288 миль до Сент-Луиса. Из Сент-Луиса направился на запад, в Канзас-Сити, штат Миссури, оттуда — на юго-запад, в Уичито. Из Уичито в Оклахома-Сити. Из Оклахома-Сити на восток к Форт-Смит, штат Арканзас, откуда приехал в Брайт-Бич на «грейхаундах»[60].

Он редко спал на открытом воздухе, обычно останавливался в недорогих мотелях, пансионах или общежитиях Ассоциации молодых христиан.

В рюкзаке нёс смену одежды, запасную пару носков, шоколадные батончики, бутылку с водой. Маршрут планировал так, чтобы к вечеру попасть в город, где стирал одну смену одежды и надевал другую.

Он путешествовал по прериям, горам и долинам, проходил мимо полей, на которых росли все виды сельскохозяйственных культур, пересекал леса и широкие реки. Его не останавливали ни громы и молнии, ни ветер, срывающий листья с деревьев и гнущий их к земле. Но порою, когда он шагал под ярким солнцем, сияющим с синего неба, ему казалось, что раскинулось оно над Эдемом.

Мускулы его превратились в камень. Бедра — гранит, голени — мрамор, испещрённый венами.

Несмотря на тысячи часов, проведённых на ногах, Пол редко задумывался о том, а почему он шагает. Он встречал людей, которые задавали ему эти вопросы, он им отвечал, но никогда не знал, говорит ли правду.

Случалось, он думал, что шагал ради Перри, проходил те мили, которые ей пройти не удалось, реализовывал её, оставшуюся неутолённой, страсть к путешествиям. Иногда ему казалось, что в пеших путешествиях ему никто не мешает в мельчайших подробностях вспоминать жизнь с Перри… или забывать. Обретать умиротворенность… или искать приключения. Приходить к пониманию через осмысление… или освобождать разум от всех мыслей. Видеть мир… или избавляться от него. Возможно, он надеялся, что койоты съедят его в сгущающихся сумерках, или голодная пума разорвёт на куски на заре, или собьёт пьяный водитель.

В конце концов, побудительным мотивом ходьбы стала сама ходьба. Шагая, он обретал какую-то цель. Движение наполнялось значимостью. Движение становилось лекарством от меланхолии, избавлением от безумия.

Вечером 3 января 1968 года, миновав подёрнутые туманом холмы, заросшие дубами, клёнами, земляничными и перечными деревьями, и великолепные леса секвой, возвышавшихся над землёй на добрых триста футов, Пол прибыл в Уиотт, где и остановился на ночь. И в этом путешествии он не ставил перед собой какой-то цели, разве что хотел добраться до города Юрика и поесть крабов из залива Гумбольдта там, где их добывают. В своё время и ему, и Перри они очень нравились.

Из мотеля он позвонил Ганне Рей в Брайт-Бич. Она по-прежнему приглядывала за домом, оплачивала счета во время его отсутствия и сообщала о важных событиях. От Ганны он и узнал, что Барти Лампион лишился глаз.

Пол вспомнил письмо, которое написал преподобному Гаррисону Уайту через пару недель после смерти Джо Лампиона. Он нёс его домой из аптеки в тот день, когда умерла Перри, хотел показать, узнать её мнение. Письмо он так и не отправил.

Первый абзац не стёрся из памяти, потому что он долго над ним корпел, тщательно выверяя каждое слово: «Приветствую вас в этот знаменательный день. Я пишу вам об удивительной женщине, Агнес Лампион, жизни которой вы, не зная того, коснулись, и чья история может заинтересовать вас…»

Тогда он подумал, что Агнес, которую в Брайт-Бич все любили и звали не иначе как Дама-Пирожница, может вдохновить преподобного Уайта на продолжение проповеди, которая тронула Пола до глубины души, хотя тот не был баптистом и в церкви бывал от случая к случаю. Проповедь эту он услышал по радио более трёх лет тому назад.

Теперь, однако, он думал не о том, что история Агнес может вдохновить преподобного Уайта на ещё одну проповедь. Ему хотелось, чтобы священник смог хоть как-нибудь утешить Агнес, которая всю свою жизнь утешала других.

После ужина в придорожном ресторане Пол вернулся в свой номер и склонился над потрёпанной картой западной части Соединённых Штатов. В зависимости от погоды и местности, по которой предстояло идти, он мог добраться до Спрюс-Хиллз, штат Орегон, за десять дней.

Впервые после похода в Ла-Холью на встречу с Джонасом Солком он планировал путешествие, ставя перед собой конкретную цель.

Многие ночи сон не приносил ему отдыха, ибо ему снилось, что он бредёт по бесплодным землям. Иногда во все стороны простиралась выжженная безжалостным солнцем соляная пустыня, из которой тут и там торчали изъеденные ветром скалы. Случалось, что соль оборачивалась снегом, а скалы — ледяными глыбами, блестевшими под холодным солнцем. Каким бы ни был ландшафт, во сне Пол шёл медленно, хотя у него хватало и сил, и желания прибавить шагу. Раздражение копилось, копилось и таки будило его. Он открывал глаза и отбрасывал одеяло, взбудораженный и взъерошенный.

В ту ночь в Уиотте, под сенью секвой, он спал без сновидений.

Глава 63

После столкновения с автоматами по продаже газет, этими зловещими устройствами, которые обстреляли его четвертаками, Младшему хотелось убить ещё одного Бартоломью, любого Бартоломью, даже если для этого пришлось бы поехать в далёкий пригород, вроде Терра-Линды, даже если бы пришлось ехать дальше, останавливаться на ночь в «Холидей инн» и питаться со шведского стола, где дополнительным гарниром к блюдам служили выпавшие волосы других посетителей гостиницы, а в самих блюдах хватало микробов, попавших туда с их дыханием и слюной.

Он бы убил этого Бартоломью, рискуя привлечь внимание полиции, которая могла бы связать два преступления, но тихий голос Зедда, как не раз случалось и раньше, указал ему правильный путь, посоветовал успокоиться и сосредоточиться, сконцентрироваться.

Концентрация, учит Цезарь Зедд, единственное человеческое качество, которое отличает миллионеров от вшивых, изъязвлённых, воняющих мочой алкоголиков, живущих в картонных коробках и обсуждающих повадки блох с крысами. Миллионеры умеют концентрироваться, алкоголики — нет. Точно так же именно умение концентрироваться отличает участника Олимпиады от калеки, потерявшего ноги в автомобильной аварии. Высококлассному спортсмену это по силам, калеке — нет. В конце концов, отмечает Зедд, если бы калека умел концентрироваться, он бы лучше водил автомобиль, мог бы стать и миллионером, и участником Олимпиады.

Среди многих талантов Младшего умение концентрироваться было едва ли не самым главным. Боб Чикейн, его бывший инструктор в вопросах медитации, даже заявил, после того печального инцидента с медитацией сосредоточения без визуализации, что для Младшего медитация превратилась в навязчивую идею. Разумеется, его слова не имели ничего общего с действительностью. Ни о какой навязчивости речь не шла. Просто Младший умел концентрироваться.

Он мог, к примеру, сконцентрироваться на том, чтобы найти Боба Чикейна, убить оскорбившего его мерзавца и выйти сухим из воды.

Но личный, давшийся такими потом и кровью опыт научил его, что убийство знакомого человека, даже и крайне необходимое, не снимает напряжения. А если и снимает, то приводит к непредвиденным и крайне нежелательным последствиям, которые становятся причиной ещё более сильного стресса.

С другой стороны, убийство незнакомца вроде Бартоломью Проссера снимало напряжение лучше секса. Бессмысленное убийство расслабляло почище медитации сосредоточения без визуализации и, возможно, сопровождалось меньшим риском.

Он мог бы убить какого-нибудь Генри или Ларри, не рискуя навести полицию на мысль, что какой-то маньяк, по ему только ведомым причинам, убивает разных Бартоломью, но сдержал себя.

Концентрация превыше всего!

Теперь он концентрировался на том, чтобы во всеоружии подойти к вечеру 12 января: открытию выставки Целестины Уайт. Она усыновила ребёнка сестры. Маленький Бартоломью находился при ней. Теперь Младший знал, где его искать.

Если убийство случайного Бартоломью разрушало дамбу и спускало озеро скопившегося напряжения, то смерть того единственного Бартоломью, за которым, собственно, и шла охота, высвободила бы целый океан. Младший знал, что именно в тот момент он обретёт настоящую свободу, какой не чувствовал никогда в жизни, даже на пожарной вышке, столкнув с неё Наоми.

И он не сомневался в том, что со смертью Бартоломью его прекратят преследовать призраки. В голове Младшего Ванадий и Бартоломью превратились в сиамских близнецов, потому что коп-маньяк первым услышал, как Младший во сне произнёс имя Бартоломью. Была ли в этом логика? Скорее да, чем нет, во всяком случае, для Младшего связь Ванадия и Бартоломью стала аксиомой. И избавиться от мёртвого, но никак не желающего отстать от него детектива он мог, лишь уничтожив Бартоломью.

И тогда всё встанет на свои места. Пытка прекратится. Наверняка. Ощущение, что он просто дрейфует, бесцельно переходит из ночи в день, изо дня в ночь, пропадёт. Он вновь займётся самосовершенствованием. Определённо выучит французский и немецкий. Начнёт ходить на курсы кулинарии и научится готовить самые сложные блюда. Освоит карате.

Шестое чувство подсказывало Младшему, что именно злобный призрак Ванадия несёт ответственность за то, что ему так и не удалось найти подругу сердца, хотя он не знал отбоя от женщин. Так что со смертью Бартоломью и исчезновением призрака Ванадия к нему не могла не прийти настоящая любовь.

Лёжа на кровати, на боку, полностью одетый, подтянув колени, сложив руки на груди, упрятав кулаки под подбородок, в классической эмбриональной позе, Младший пытался выстроить в логическую цепочку все этапы этой долгой и трудной охоты на Бартоломью. Цепочка эта уходила на три года в прошлое, а для Младшего три года казались вечностью, и в ней не хватало многих звеньев.

Но это не имело значения. Он концентрировался на будущем. Прошлое — для неудачников. Нет, подождите, для неудачников — смиренность. «Прошлое — это сиська для слабаков, боящихся смотреть в будущее». Да, эту фразу Зедда Младший вышил на одной из подушек.

Концентрация. Подготовиться к тому, чтобы убить Бартоломью и любого, кто попытается защитить его 12 января. Подготовиться ко всем непредвиденным обстоятельствам.

* * *

На Новый год Младший отправился на вечеринку, проходящую под знаком близкой атомной войны. Гости собрались в особняке, стены которого обычно украшали полотна абстракционистов. По случаю вечеринки картины сняли и заменили их большущими фотографиями разрушенных Хиросимы и Нагасаки.

Потрясающе сексуальная рыжеволосая девица подкатилась к Младшему, когда тот выбирал канапе, формой напоминающее бомбу. Поднос, на котором канапе лежали рядком, держал официант, одетый в обгорелые лохмотья и вымазанный сажей. Словно чудом оставшийся в живых после взрыва. Миртл, рыжеволосая, предпочитала, чтобы её называли Крошкой. Младший её хорошо понимал. Она прекрасно смотрелась в зелёной мини-юбке, широком белом свитере и зелёном берете.

От ног Крошки захватывало дух, отсутствие бюстгальтера только подчёркивало внушительные размеры и отменную форму груди, но после часа разговоров ни о чём, перед тем как предложить Крошке покинуть вечеринку, Младший отвёл её в относительно укромный уголок и залез под юбку, чтобы окончательно убедиться, что имеет дело с существом противоположного пола.

Они отлично провели ночь, но любовью и не пахло.

Не исполнила свою арию и певунья-призрак.

Когда утром Младший разрезал грейпфрут, четвертака там не обнаружилось.

Во вторник, 2 января, Младший встретился с торговцем наркотиками, который сводил его с Гугли, и заказал девятимиллиметровый пистолет с глушителем.

Один пистолет, позаимствованный из коллекции Фрайды Блисс, у него уже был, но без глушителя. А готовиться следовало ко всем непредвиденным обстоятельствам. Концентрироваться.

Помимо обычного пистолета, он заказал пистолет-отмычку. Это устройство открывало любой замок после нескольких нажатий на спусковой крючок. Продавалось оно только полицейским управлениям, и каждый экземпляр находился на строгом учёте. На чёрном рынке за пистолет-отмычку просили очень высокую цену. За такие деньги Младший мог бы приобрести небольшую картину Склента.

Подготовка. Детали. Концентрация.

Ночью он просыпался несколько раз, ожидая услышать ненавистную песню, но ни единый звук не нарушал тишины.

Среду он провёл с Крошкой. О любви речь по-прежнему не шла, но он с удовольствием знакомился с тем арсеналом, которым природа наградила партнёршу.

В четверг, 4 января, он воспользовался водительским удостоверением Джона Пинчбека для того, чтобы купить фордов-ский микроавтобус. Расплатился чеком. Арендовал гараж неподалёку от Пресидио[61], на имя Пинчбека, и поставил в него микроавтобус.

В тот же день решился посетить две галереи. Ни в одной витрине не увидел оловянного подсвечника.

Тем не менее у Младшего не оставалось ни малейших сомнений в том, что источавший враждебность призрак Томаса Ванадия, этот ужасный сгусток злобной энергии, не исчез навсегда. Он знал: пока Бартоломью не умрёт, этот мерзопакостный призрак будет возвращаться и возвращаться, и злоба его будет только расти.

Младший понимал, что должен держаться настороже. Не терять бдительности и концентрации до того, как наступит и уйдёт 12 января. Оставалось продержаться восемь дней.

Пятница принесла с собой Крошку, и она заполнила собой весь день и всю квартиру, так что в субботу у него хватило сил лишь на то, чтобы принять душ.

В воскресенье Младший прятался от Крошки с помощью «Ансафона» и так сконцентрировался на вышивании, что забыл лечь спать. Заснул над очередной подушкой уже в понедельник, в десять утра.

Во вторник, 9 января, обратив за несколько предыдущих дней кое-какие инвестиции в наличные, перевёл полтора миллиона долларов на счёт Гаммонера в банк на Большом Каймановом острове.

В старой церкви Святой Марии в Чайнатауне получил пистолет-отмычку и пистолет с глушителем. В десять утра в церкви никого не было. От царящего там сумрака и зловещих фигур святых Младшего бросило в дрожь.

Посыльный, молодой бандит с холодными глазами головореза, с отстреленными или отрубленными большими пальцами на обеих руках, принёс оружие в большом пакете из китайского ресторана. В пакете стояли контейнеры из вощёной бумаги, два белых пакета, с мясом и рисом, один большой, ярко-розовый, с миндальными пирожными, в самом низу — второй розовый, с пистолетом-отмычкой, 9-миллиметровым пистолетом, глушителем, кожаной наплечной кобурой и подарочной карточкой: «С наилучшими пожеланиями и надеждой на продолжение деловых отношений».

В оружейном магазине Младший приобрёл двести патронов. Потом решил, что столько ему не нужно. А чуть позже добавил к ним ещё двести.

Купил ножи. Чехлы к ним. Станок для заточки и весь вечер затачивал лезвия.

Четвертаки ниоткуда не сыпались. Никто не пел. И не звонил из царства мёртвых.

В среду утром, 10 января, он перевёл полтора миллиона долларов со счета Гаммонера Пинчбеку в Швейцарию. Потом закрыл счёт в банке на Большом Каймановом острове.

Чувствуя, что скопившееся напряжение достигло опасного предела, Младший решил, что ему необходима помощь Крошки, хотя и понимал, чем это чревато. Остаток среды и ночь на четверг он провёл в её спальне, ломившейся от ароматных массажных масел. Этого количества наверняка хватило бы для того, чтобы смазать колёсные пары половины вагонов всех железнодорожных компаний, работающих к западу от Миссисипи.

К утру четверга у него болело всё тело, даже в тех местах, где он никогда не испытывал боли. Но внутреннее напряжение определённо спало.

Крошка обладала многими достоинствами, чего только стоили персиковая гладкость кожи и округлости тела, от которых рот сразу наполнялся слюной, но полностью расслабиться с ней Младший так и не смог. Только Бартоломью, найденный и уничтоженный, мог вселить покой в его душу.

Он посетил банк, в котором арендовал ячейку на имя Джона Пинчбека. Взял двадцать тысяч наличными и поддельные документы.

На своём автомобиле — ездил он на «Мерседесе» — трижды обернулся между квартирой и гаражом, где стоял «Форд», купленный на имя Пинчбека. Всякий раз поглядывал, нет ли за ним слежки.

Два чемодана с одеждой и туалетными принадлежностями, а также с содержимым банковской ячейки Пинчбека оставил в микроавтобусе. Добавил к ним самые дорогие сердцу вещи, которые не хотелось бы терять в том случае, если бы покушение на Бартоломью не удалось и ему пришлось бы покинуть Русский холм, бежать, спасаясь от ареста. Книги Цезаря Зедда. Три шедевра Склента. Наволочки всех форм и размеров, на которых он разными нитками вышил мудрые изречения Зедда. 102 штуки, на них он потратил последние тринадцать месяцев.

Если б он убил Бартоломью и не навлёк на себя подозрения, а Младший полагал, что так оно и будет, он все бы перевёз обратно в квартиру. Просто он с особой тщательностью планировал будущее, потому что, в конце концов, именно будущее и являлось его естественной средой обитания.

Он хотел бы взять с собой и «Индустриальную женщину», но она весила четверть тонны. Один бы он её не дотащил, а нанимать помощника, даже иммигранта, незаконно проникшего в страну, не решался, чтобы не связывать себя с микроавтобусом и Пинчбеком.

И потом, непонятно почему, но «Индустриальную женщину» он теперь ассоциировал с Крошкой. А боль в теле постоянно напоминала ему, что на какое-то время Крошкой он наелся досыта.

* * *

Наконец день наступил: пятница, 12 января.

Каждый нерв в теле Младшего напоминал растяжку. Малейшее неверное движение, и последовавший взрыв мог отправить его в палату психиатрической лечебницы.

К счастью, он признавал собственную уязвимость. Понимал, что до вечерней встречи с Целестиной Уайт должен находить себе исключительно успокаивающие занятия, чтобы в решающий момент действовать хладнокровно и эффективно. Медленные, глубокие вдохи.

Он не выходил из-под горячего душа, пока мышцы не стали мягкими, как масло.

За завтраком обошёлся без сахара. Съел холодный ростбиф и запил его молоком, в которое плеснул коньяка.

Погода выдалась хорошей, поэтому он отправился на прогулку и всякий раз переходил на другую сторону улицы, завидев автоматы по продаже газет.

Покупка модных аксессуаров ещё больше успокоила Младшего. Он провёл несколько часов, выбирая заколки для галстуков, шёлковые носовые платки, необычные ремни.

Поднимаясь на эскалаторе со второго на третий этаж универмага, в пятнадцати футах от себя увидел Ванадия, спускающегося на второй этаж.

Ничего призрачного в копе-маньяке Младший не заметил. Человек человеком. Твидовый пиджак спортивного покроя, брюки, собственно, та самая одежда, в которой он и умер. Вероятно, духи из атеистического призрачного мира Склента на веки вечные оставались в одежде, в какой туда попали.

Младший периферийным зрением ухватил профиль Ванадия, а потом, когда эскалатор унёс детектива вниз, увидел только затылок. С их последней встречи прошло почти три года, но Младший мгновенно понял, что это не совпадение. На его глазах по эскалатору нагло спускался призрак.

Едва ступив на третий этаж, Младший бросился к идущему вниз эскалатору.

Приземистый призрак уже сошёл с движущихся ступенек и направился в отдел спортивной женской одежды.

Младший слетел с эскалатора, перепрыгивая через две ступеньки. Но, добравшись до второго этажа, обнаружил, что призрак Ванадия исчез в присущей всем призракам манере: растворился в воздухе.

* * *

Так и не завершив поиски наилучшей заколки для галстука, но в твёрдой решимости сохранять спокойствие, Младший направился на ленч в отель «Святой Франциск».

Тротуары заполняли бизнесмены в деловых костюмах, хиппи в ярких лохмотьях, изящно одетые дамы из пригородов, приехавшие за покупками. Хватало и обычных праздношатающихся. Кто улыбался, кто-то бросал на прохожих мрачные взгляды, кто-то бормотал себе под нос что-то нечленораздельное. В этой толпе могли встретиться и наёмные убийцы, и поэты, и эксцентричные миллионеры и даже карнавальные шуты, которые зарабатывали на жизнь, откусывая голову живым курицам.

Даже в хорошие дни, когда его не преследовали призраки мёртвых копов и он сам не готовился совершить убийство, Младший не очень-то уютно чувствовал себя в бурлящей толпе. А в тот день, когда он с трудом прокладывал себе путь в людском море, его просто охватила клаустрофобия и, чего уж там скрывать, параноический страх.

Он настороженно посматривал на тех, кто шёл навстречу, время от времени оглядывался. И, конечно, занервничал, но не удивился, когда один из брошенных за спину взглядов нашёл в толпе Ванадия.

Призрачный коп следовал в сорока футах от него, скрываясь за другими прохожими. Все они вдруг превратились в манекены без лиц, похожие друг на друга как две капли воды, потому что взгляд Младшего выхватывал из толпы лишь лицо одного шагающего мертвяка. Преследующий его мрачный призрак то появлялся, то исчезал за манекенами, не упуская из виду свою жертву.

Младший прибавил шагу, проталкиваясь сквозь толпу, то и дело оглядываясь, и, хотя он видел лишь части лица копа, ему показалось, что оно разительно изменилось. Собственно, Ванадий никогда не претендовал на роль героя-любовника, но теперь стал ещё страшнее. Родимое пятно цвета портвейна по-прежнему окружало правый глаз, а вот лицо уже не было плоским, как сковорода. Его словно… перекосило.

Младший тут же понял, откуда эти перемены. Подсвечник. Тесный контакт с ним не прошёл для лица даром.

На следующем перекрёстке вместо того, чтобы и дальше шагать на юг, Младший резким броском прорвался к бордюрному камню, ступил на мостовую и двинулся через улицу, игнорируя запрещающий сигнал. Загудели клаксоны, городской автобус едва не размазал Младшего по асфальту, но он сумел добраться до противоположного тротуара живым и невредимым.

И тут же сигнал «Стойте» сменился на «Идите». Обернувшись, Младший, конечно же, заметил преследователя. Будь Ванадий из плоти и крови, одетый лишь в пиджак и брюки, он дрожал бы от холода.

Теперь Младший держал путь на восток, лавируя между пешеходами, убеждённый в том, что различает приближающиеся шаги призрака в топоте легионов живых людей, в шуме городского транспорта. Шаги мертвяка не только эхом отдавались в ушах Младшего, но и сотрясали все его тело.

Какая-то часть его рассудка понимала, что звуки эти — удары сердца, а не шаги настигающего преследователя, но в тот момент не эта часть определяла поведение Младшего. Он все убыстрял шаг, ещё не бежал, но уже производил впечатление человека, опаздывающего на свидание.

Всякий раз, оглядываясь, Младший видел за своей спиной Ванадия. Приземистый, дородный детектив не шёл — плыл сквозь толпу. Лицо его становилось все мрачнее. А расстояние сокращалось.

По левую руку чернел зев проулка. Младший нырнул в узкий проход между высокими зданиями, ещё прибавил шагу, но не побежал, потому что продолжал верить в непоколебимое спокойствие и самоконтроль, присущие человеку, достигшему такой высокой, как у него, степени самосовершенствования.

Пройдя половину проулка, он сбавил скорость, оглянулся.

Меж мусорных контейнеров, сквозь пар, поднимающийся из канализационных люков, к нему приближался мёртвый коп. Бегом.

И внезапно, в самом сердце большого города, Младшему показалось, что проулок безлюден, как английские вересковые пустоши, и далеко не самое лучшее место, чтобы искать в нём спасения от жаждущего мщения призрака. Забыв о самоконтроле, Младший рванул к соседней улице, где множество людей, прогуливающихся под зимним солнцем, более не вызывали ни неприятных ощущений, ни страха. Наоборот, Младший видел в них давно потерянных братьев и сестёр.

Я — самая худшая из тех вибраций, которые ты предугадать не мог.

Если бы тяжёлая рука сейчас легла на его плечо, он бы против воли обернулся и перед ним возникли бы глаза-гвозди, родимое пятно цвета портвейна, лицевые кости, переломанные дубинкой…

Он достиг выхода из проулка, чуть не сшиб с ног пожилого китайца, обернулся… и увидел, что никакого Ванадия нет и в помине.

Исчез.

Мусорные контейнеры стояли у стен. Из канализационных люков поднимался пар. На серые тени более не накладывалась бегущая тень мертвяка в твидовом пиджаке.