Краем глаза Кунц Дин

А на одной улице Брайт-Бич самым значительным событием года стал приятный апрельский день, точнее, вторая его половина, когда девятилетний Барти забрался на вершину огромного дуба и встал там во весь рост, победив и дерево, и свою слепоту.

Агнес вернулась из обычной благотворительной поездки, теперь караван состоял из пяти автомобилей, а за рулём сидели наёмные шофёры, и увидела, что во дворе собрался народ, а Барти находится аккурат на полпути между подножием и вершиной дуба.

С выпрыгивающим из груди сердцем она побежала с подъездной дорожки к дубу. Закричала бы, если б горло не перехватило от ужаса: упади Барти, он бы точно сломал себе шею. А когда к ней вернулся дар речи, она поняла, что кричать-то ни в коем случае нельзя. Неожиданный звук мог напугать его, привести к неверному движению и пагубному падению.

Среди тех, кто стоял под деревом, она увидела людей, которые вполне могли бы остановить это безумие. Тома Ванадия, Эдома, Марию. Они, бледные и встревоженные, тоже не отрывали глаз от мальчика, и Агнес осталось только предположить, что прибыли они уже после того, как Барти забрался на дерево.

Пожарная команда. Пожарники могли бы подъехать без сирен, спокойно выдвинуть лестницы, не нарушая концентрации Барти.

— Все нормально, тётя Агги, — услышала она голос Ангел. — Ему действительно хочется это сделать.

— Что хочется и что следует делать — далеко не одно и то же, — строго ответила Агнес. — Кто тебя воспитывал, сладенькая, если ты этого не знаешь? Или ты скажешь, что все девять лет твоим воспитанием занимались исключительно волки?

— Мы давно уже это планировали, — заверила её Ангел. — Я забиралась на дерево сто раз, может, и двести, все запоминала, подробно описывала Барти, дюйм за дюймом, ствол, толстые и тонкие ветви, толщину каждой, упругость, углы, раздвоения, шероховатость. Он слушал внимательно, тётя Агги, и все запомнил. Для него это всего лишь математика, ничего больше.

Они не разлучались, её сын и эта очаровательная девочка, с того самого момента, как встретились более чем шесть лет тому назад. Свойственная им сверхъестественная восприимчивость — они оба видели, как все устроено, — частично являлась причиной их неразлучности, но лишь частично. Глубина их связи не поддавалась пониманию, была такой же загадочной, как идея Троицы, трёх божеств в одном.

Из-за слепоты и интеллектуальной одарённости Барти учился дома. Ни один учитель не мог утолить его жажду знаний, не мог составить для него адекватную программу обучения. Ангел ходила в тот же класс, и её единственный соученик был одновременно и её учителем. Периодические экзамены, в соответствии с требованиями закона об образовании, они сдавали с блеском. Их постоянное общение напоминало игру, но при этом они набирались знаний.

Вот они и придумали этот проект, где слились воедино математика и сумасбродство, геометрия конечностей и ветвей, наука обитания на деревьях и детская болтовня, планирование, сила и ловкость… и бравада девятилетних.

И хотя Агнес понимала, что спрашивать бесполезно, бессмысленно, она не удержалась от вопроса:

— Но зачем? Господи, ну зачем слепому мальчику лазать по деревьям?

— Он слепой, это точно, но он и мальчик, — беззаботно ответила Ангел. — А деревья для того и созданы, чтобы по ним лазали мальчики.

Теперь уже под дубом собрались все, кто уезжал с Агнес. Вся семья, с их многочисленными фамилиями, взрослые и дети, стояли, задрав головы, ладонью прикрывая глаза от лучей заходящего солнца, в полной тишине наблюдая, как Барти с каждой минутой сокращает расстояние до вершины.

— Мы наметили три маршрута, — добавила Ангел, — и каждый сопряжён со своими трудностями. Барти со временем собирается пройти все, но начал он с самого сложного.

— Да, конечно, иначе и быть не могло, — выдохнула Агнес. Ангел улыбнулась:

— Это же Барти.

А мальчик продолжал подъем, преодолевая ветвь за ветвью, перехватывая руками, упираясь коленями, иной раз вставал и шёл по горизонтальной ветви, перелетал по воздуху, держа курс на вершину, все уменьшаясь и уменьшаясь в размерах. Сорок футов от земли, пятьдесят, уже и крыша далеко внизу, между ним и небом оставалась лишь зелёная вершина.

Двигаясь вокруг дерева, чтобы получше разглядеть Барти, люди останавливались, чтобы подбодрить Агнес, но только жестом — не словом, словно боялись говорить во время подъёма. Мария легонько сжала её предплечье. Целестина помассировала шею. Эдом обнял. Уолли улыбнулся и сжал кулаки, оттопырив большие пальцы. Том Ванадий колечком из большого и указательного пальцев показал, что всё будет хорошо. Обязательно будет. И бояться тут нечего. Знаки, жесты, возможно, потому, что они не хотели, чтобы она слышала дрожь в их голосах.

Пол держался рядом с ней, иногда вдруг смотрел на землю, словно опасность исходила снизу, а не сверху, и в этом где-то был прав, потому что убивал не полет — удар о землю, обнимал её, прижимая к себе, но тоже молча.

Говорила только Ангел, и в её голосе чувствовалась абсолютная уверенность в Барти.

— Все, чему он может научить меня, я могу выучить, и всё, что я могу увидеть, он может узнать. Все, тётя Агги.

Барти поднимался выше и выше, страх Агнес нарастал, но к нему примешивалась удивительная, иррациональная радость. Осознание, что это можно сделать, что темноту можно победить, затрагивало глубинные струны её души. Время от времени мальчик останавливался, то ли передохнуть, то ли вновь «взглянуть» на трёхмерную карту, которая находилась у него в голове. И всякий раз вновь начинал подъем, хватаясь рукой там, где следовало, ставя ногу на прочную опору. Сердце Агнес было высоко на дереве, слилось с сердцем Барти, словно он вновь оказался с ней, внутри её, в безопасности её матки, как в тот дождливый день, когда в переворачивающемся автомобиле она из жены превращалась во вдову.

Наконец, уже на закате солнца, Барти добрался до самой высокой из развилок, за которой ветви, слишком молодые и тонкие, не могли выдерживать вес его тела. На фоне красного неба, предвещавшего прекрасную погоду, он выпрямился во весь рост, левой рукой ухватившись за ветку, а правую гордо уперев в бедро, хозяин, поднявшийся над темнотой и обозревающий свои владения.

Семья и друзья радостными криками отметили его успех, но Агнес понимала, что невозможно представить себе, каково быть таким, как Барти, слепым и благословенным, с сердцем, заполненным не только добротой, но и смелостью.

— Теперь вам нет нужды волноваться насчёт того, что будет, когда вы уйдёте, тётя Агги, — раздался рядом голосок Ангел. — Если он может такое, ему все по плечу, и вы сможете спать спокойно.

Агнес шёл только сороковой год, её распирала энергия, в голове роились грандиозные планы, так что слова Ангел казались преждевременными. Однако уже в последующие годы у неё появились основания задаться вопросом: а вдруг эти дети знали, подсознательно, как необходим этот подъем для неё, как поддержат её эти воспоминания?

— Лезу вверх, — сообщила Ангел.

И с ловкостью лемура вскарабкалась на нижнюю ветку.

— Подожди, сладенькая, — крикнула вслед Агнес. — Ему же надо спускаться прямо сейчас, чтобы успеть до темноты.

Уже на дереве девочка улыбнулась.

— Даже если он останется на вершине до рассвета, он всё равно будет спускаться в темноте, не так ли? Не беспокойтесь за нас, тётя Агги.

Проверяя нервы Целестины по полной программе, как Барти проверял нервы Агнес, девочка шустро запрыгала по ветвям и добралась до Барти, когда солнце уже зашло, но ещё подсвечивало пурпуром небо. Встала рядом с ним, и с вершины высоченного дуба донёсся её серебристый смех.

* * *

1975-1978 годы. Заяц убежал от Дракона, Змея уползла от Лошади, 78-й вибрировал, потому что им заправляло диско. Возрождённые «Би Джиз» захватили эфир. Джон Траволта зачаровывал девушек. Родезийские мятежники, осознав опасности честного боя, предпочитали убивать невооружённых монахинь и школьниц. Спинке победил Али, Али победил Спинкса.

В одно августовское утро, вернувшись от доктора Джошуа Нанна с анализом и диагнозом «острый миелоидный лейкоз», Агнес попросила всех собраться, но караван отправился не развозить пироги, а в парк развлечений. Она хотела покататься на «русских горках», покружиться на карусели, а главное, посмотреть, как смеются дети. Она хотела сохранить в памяти смех Барти так же, как он сохранял её лицо таким, каким оно было до того, как ему удалили глаза.

Она не стала скрывать от семьи диагноз, но не спешила сказать им о прогнозе, который не сулил ей ничего хорошего. Её кости уже стали хрупкими, их забивали видоизменённые, недоразвившиеся белые тельца, которые препятствовали выработке нормальных белых телец, красных телец, тромбоцитов.

Тринадцатилетний Барти, слушающий книги для докторов наук, изучил лейкозы, пока они ждали результаты анализов, чтобы сразу понять смысл поставленного диагноза. Он постарался ничем не выдать себя, услышав «острый миелоидный», самую худшую форму болезни. Он, конечно, держался, но, не будь у него искусственных глаз, все бы сразу поняли: произошло что-то ужасное.

Перед отъездом в парк развлечений Агнес отвела его в сторону, обняла.

— Послушай, мой мальчик, я не сдаюсь. И не думай, что сдамся. Давай сегодня как следует повеселимся. А вечером ты, я и Ангел проведём заседание «Общества весёлых приключений Северного полюса», — девочка давно уже стала его третьим членом, — и поделимся всеми секретами.

— Глупость какая-то, — Барти чуть не плакал.

— Не надо так говорить. Тайное общество — совсем не глупость, особенно теперь. Это мы, наше прошлое и будущее, а я люблю всё, что касается нас.

В парке «русские горки» запомнились Барти не только резкими поворотами и крутыми спусками. Ему открылись новые возможности организма, и он необычайно оживился. Такое, на памяти Агнес, происходило с ним, только когда он овладевал новой и сложной математической теорией. Закончив одну поездку, он хотел немедленно её повторить, и ему, конечно же, шли навстречу. Слепым в парках развлечений ждать не приходится: их всегда пропускают без очереди. Агнес дважды прокатилась с ним, потом Пол, тоже дважды, и, наконец, Ангел, три раза. Его одержимость «русскими горками» обусловила не жажда острых ощущений. Восторг уступил место раздумчивому молчанию, особенно после того, как морская чайка пролетела в нескольких дюймах от его лица, распушив перья, застав врасплох перед предпоследним крутым спуском. Другие аттракционы не вызвали у него никакого интереса, и он лишь сказал, что подумал о новом способе ощутить, как все устроено… новом подходе к этой тайне.

После посещения парка развлечений Леди-Пирожница не отправилась в больницу. С таким доктором, как Уолли, необходимости в этом не было. Он мог дать ей лекарства, мог сделать укол и переливание крови. Радиационная терапия, к которой прибегают при остром лимфоидном лейкозе, гораздо менее эффективна при миелоидной форме заболевания. Врачи сочли возможным обойтись без неё, что также облегчило лечение на дому.

В первые две недели, когда Агнес уже не объезжала своих подопечных, в дом потянулись гости. Слишком многих людей она хотела увидеть в последний раз. Она боролась изо всех сил, не желала сдаваться на милость болезни, крепко держалась за надежду, но всё-таки принимала гостей, на всякий случай.

Ломкость костей, кровоточащие десны, головные боли, уродливые синяки, приступы слабости и затруднённого дыхания огорчали её куда меньше, чем страдания, которые она своей болезнью причиняла тем, кого любила. Шли дни, и им уже не удавалось скрыть свою тревогу и печаль. Она брала их за руку, когда у них тряслись руки. Она просила их помолиться с ней, когда они злились из-за того, что такое могло случиться с ней, из всех именно с ней, и не отпускала от себя, пока их злость не уходила. Не раз и не два она сажала Ангел на колени, гладила по волосам, успокаивала разговорами о том, как хорошо они проводили время в былые дни. И всегда рядом был Барти, наблюдающий за ней в своей слепоте, осознающий, что она умирает далеко не везде, где она есть, но не находящий утешения в том, что она будет жить в других мирах, в которых он не сможет оказаться с ней рядом.

Но, как бы тяжело ни было Барти, Агнес знала, что и Полу ничуть не легче. Она могла только обнимать его по ночам, приходя в его объятия. И много раз говорила ему:

— Если случится самое худшее, ты не должен возобновлять свои пешие походы.

— Хорошо, — соглашался он, возможно, слишком уж легко.

— Я серьёзно. У тебя и здесь хватит дел. Барти. «Служба Леди-Пирожницы». Люди, которые полагаются на тебя. Друзья, которые тебя любят. Раз уж вы оказались со мной в одной упряжке, мистер, просто так вам не уйти.

— Я обещаю, Агги. Но и ты никуда не уйдёшь.

В третью неделю октября она уже не могла подняться с кровати.

* * *

Первого ноября они переставили кровать Агнес в гостиную, чтобы она, как всегда, могла быть в центре событий, хотя гостей они больше не принимали, и окружали её только члены семьи с самыми разными фамилиями.

Утром третьего ноября Барти попросил Марию спросить у Агнес, какую книгу та хотела бы послушать.

— А потом, когда она ответит, просто повернитесь и выйдите из комнаты. В дело вступлю я.

— В какое дело? — переспросила Мария.

— Я придумал одну шутку.

Книги стопкой лежали на столике у кровати, любимые романы и томики поэзии, все их Агнес уже читала. Из-за ограниченности отпущенного ей времени она предпочитала уже знакомые ей истории и стихи новым, которые могли ей и не понравиться. Ей часто читал Пол, так же как и Ангел. Немало времени у её кровати проводили Том Ванадий, Целестина и Грейс.

В то утро Барти стоял за изголовьем, она попросила Марию почитать ей Эмили Дикинсон.

Мария, в полном недоумении, сделала все, как он просил, и выходила из комнаты, когда Барти без чьей-либо помощи достал из стопки нужную книгу. Сел в кресло у кровати матери, начал читать:

Приподнявшись, Агнес подозрительно посмотрела на Барти.

— Ты выучил все стихи старушки Эмили.

— Я читаю с листа, — заверил её Барти.

— Барти? — с благоговейным восторгом выдохнула она. Радуясь произведённому эффекту, Барти закрыл книгу.

— Помнишь, о чём мы говорили давным-давно? Ты спрашивала, если я могу ходить там, где нет дождя, то…

— …почему бы тебе не ходить там, где у тебя здоровые глаза, а опухоли оставить здесь, — вспомнила она.

— Я сказал, что так не получается, и это правда. Однако в действительности я же не хожу в тех мирах, чтобы избежать дождя, но как бы в идее тех миров…

— В полном соответствии с квантовой механикой. Ты это уже говорил.

Он кивнул.

— Здесь следствие не только появляется перед причиной, но и безо всякой причины. Следствие — оставаться сухим под дождём, но причина… передвижение в сухом мире… не имеет места быть. Только идея.

— Ты говоришь ещё более странно, чем Том Ванадий.

— Так или иначе, что-то щёлкнуло у меня в голове, когда мы катались на «русских горках», и я нашёл новый подход к проблеме. Я решил, что могу ходить в идее зрячести, каким-то образом разделить зрение с другим Барти, в другой реальности, не попадая туда физически. — Он улыбался, глядя на её изумлённое лицо. — Что ты на это скажешь?

Ей так хотелось поверить, что это правда, хотелось увидеть сына совершенно здоровым, и, самое забавное, она чувствовала, что может в это поверить, не опасаясь последующих разочарований, потому что так оно и было.

И, чтобы окончательно убедить мать, Барти по её просьбе прочитал страничку из Диккенса. Потом из Марка Твена.

Агнес спросила, сколько она подняла пальцев, и он ответил — четыре. Столько она и поднимала. Потом два. Потом семь. Кожа у неё на руках стала белой, как полотно, на обеих ладонях темнели синяки.

Поскольку нож хирурга не затронул слёзные железы и каналы, Барти мог плакать и с пластиковыми глазами. И по его щекам покатились слезы.

Умение видеть без глаз требовало от него гораздо большего напряжения, как умственного, так и физического, в сравнении с хождением там, где нет дождя.

Но радость, которую он видел на лице матери, того стоила.

Хотя само лицо, которое он не видел столько лет, его ужаснуло, так оно осунулось и побледнело. И образ красивой, цветущей женщины, который он долгие годы слепоты столь бережно хранил в памяти, стёрся, уступив место другому, той же женщины, но измождённой страшной болезнью.

Они согласились, что для всех Барти должен по-прежнему оставаться слепым. Иначе его или будут принимать за выродка, или, даже без его желания, сделают подопытным кроликом в научных экспериментах. В современном мире чудес не терпели. Только семья могла знать о его возможностях.

— Если такое может случиться, Барти… что ещё?

— Может, достаточно и этого.

— Да, разумеется! Разумеется, достаточно! Но… Ты знаешь, я практически ни о чём не сожалею. Разве что об одном: я не смогу увидеть, ради чего судьба свела тебя и Ангел. Я знаю, ради чего-то хорошего, Барти. Более того, чего-то прекрасного.

Несколько дней они тихо радовались возвращению его зрения, и все это время она не уставала наблюдать, как он ей читает. Барти подозревал, что она его не слушает. Сам факт, что он вновь стал зрячим, поднимал ей настроение лучше любых слов, кем-либо написанных.

Девятого ноября, после полудня, когда Пол и Барти сидели у её кровати, предаваясь воспоминаниям, а Ангел на кухне готовила им чай, Агнес вдруг ахнула и закаменела, став белее мела. А когда вновь смогла говорить, выдохнула:

— Позовите Ангел. Остальных некогда.

Все трое сгрудились вокруг неё тесным кружком, словно надеясь, что смерть не сможет отнять у них то, что они не хотели отдавать.

— Как мне нравилась твоя невинность… — сказала она Полу. — Как мне нравилось учить тебя.

— Агги, нет! — молил он.

— Только никуда больше не уходи, — напомнила она ему. Голос ослабел, когда она обратилась к Ангел, но Барти почувствовал в нём безмерность любви к девочке.

— В тебе господь, Ангел, ты вся сияешь, и нет в тебе ничего дурного.

Не в силах говорить, девочка поцеловала её и положила голову ей на грудь, чтобы навсегда сохранить в памяти биение её чистого сердца.

— Вундеркинд, — сказала Агнес Барти.

— Супермамик, — ответил он.

— Бог дал мне чудесную жизнь. Помни об этом.

Покажи свою силу, как бы говорила она.

— Хорошо.

Она закрыла глаза, он уже подумал, что она ушла, но глаза Агнес вновь раскрылись.

— Есть одно место, за всеми теми мирами…

— Я надеюсь на это.

— Твой старый мамик не стал бы тебе лгать, не так ли?

— Мой старый мамик — нет.

— Дорогой… мальчик.

Он сказал ей, что любит её, и она ушла, вслушиваясь в его слова. Ушла, унося с собой измождённость человека, больного лейкозом, и, прежде чем серая маска смерти накрыла лицо Агнес, Барти увидел ту красоту, которая оставалась в его памяти с трёх лет, с той самой поры, когда у него удалили глаза, увидел на долю мгновения, словно что-то неземное вырвалось из тела Агнес, чистое и светлое, — её душа.

* * *

Из уважения к матери Барти оставался зрячим, пребывал в идее мира, где у него сохранялось зрение, пока Агнес не воздали положенные ей почести и её тело не упокоилось рядом с телом его отца.

В тот день он надел темно-синий костюм.

Он шёл, притворяясь слепым, держа руку Агнес, но ничего не упускал, каждая деталь сохранялась в его памяти, чтобы остаться с ним и в темноте.

Ей было только сорок три, но за столь короткую жизнь она сумела сделать очень и очень многое. Более двух тысяч человек пришло на её похоронную службу, которую проводили священники семи вероисповеданий. Процессия на кладбище столь растянулась, что некоторым пришлось парковать автомобиль за милю от ворот и идти пешком. Люди тянулись и тянулись между зелёных холмов и надгробных камней, но священник не начал службу, пока все не собрались у свежевырытой могилы. И никто не выражал неудовольствия из-за задержки. А когда произнесли последнюю молитву и гроб опустили в землю, люди не хотели расходиться, толпились у могилы, пока Барти не понял, что они, как и он сам, ожидали чудесного воскрешения, ибо совсем недавно среди них шагала безгрешная женщина.

Агнес Лампион. Леди-Пирожница.

Вернувшись домой, в круг семьи, Барти потерял сознание от усталости: слишком много сил ушло на то, чтобы видеть не принадлежащими ему глазами. Десять дней он пролежал в кровати, мучаясь от головокружения и мигрени, его рвало, он потерял восемь фунтов, прежде чем полностью выздоровел.

Он не солгал своей матери. Она решила, что благодаря квантовой магии он вернул себе постоянное зрение, и для этого ему не приходилось прилагать никаких усилий. Он лишь позволил ей уйти в мир иной с убеждённостью, пусть и ошибочной, что её сын раз и навсегда вырвался из темноты.

Сам же оставался слепым до 1996 года.

Глава 83

В каждый из знаменательных дней многое делалось в память его матери. «Служба Леди-Пирожницы» постоянно выискивала новые рецепты, чтобы облегчить жизнь тех, кто нуждался в помощи.

Уникальные математические способности Барти теперь использовались в практических целях. Даже слепой, он видел недоступное зрячим. Совместно с Томом Ванадием он разрабатывал исключительно успешные инвестиционные планы, основываясь на тончайших нюансах фондового рынка. К восьмидесятым годам вложения фонда приносили двадцать шесть процентов ежегодной прибыли: прекрасный результат с учётом того, что к концу семидесятых удалось укротить инфляцию.

Пять лет, последующих за смертью Агнес, их семья с разными фамилиями процветала. Барти и Ангел свели их воедино пятнадцать лет тому назад, но цель, о которой говорил Том Ванадий на заднем крыльце в ночь дождя, так и не открылась им. Барти не мог найти безболезненного способа поддерживать зрение, поэтому жил во тьме. У Ангел больше не было причин заталкивать кого-либо в мир больших жуков, куда она отправила Каина. Единственными чудесами в их жизни были чудеса любви и дружбы, но семья продолжала пребывать в полной уверенности, что они ещё много чего увидят.

Никого не удивило его предложение руки и сердца, её согласие, свадьба. В июне 1983 года восемнадцатилетние Барти и Ангел поженились.

Один час, на это сил хватило, он шёл в идее мира, где у него были здоровые глаза, и делил зрение с другими Барти в других мирах, поэтому видел свою невесту, когда она шагала по центральному проходу церкви, принимала обеты и протягивала руку, чтобы он надел на её палец кольцо.

И Барти верил, что во всём множестве миров не существовало женщины, сравнимой с Ангел красотой и добротою сердца.

По завершении церемонии бракосочетания он отказался от заимствованного зрения. И жил в темноте до Пасхи 1986 года, хотя Ангел освещала каждую минуту его жизни.

Свадьбу, большую, шумную, весёлую, устроили на территории, образованной из трёх участков. Имя его матери повторялось постоянно, её присутствие столь явственно ощущалось в жизнях гостей, что, казалось, она невидимой ходит среди живых.

Утром, после первой брачной ночи, не говоря ни слова, они вышли во двор и вместе взобрались на дуб, чтобы встретить рассвет на вершине самой высокой башни.

* * *

Тремя годами позже, в пасхальное воскресенье 1986 года, сказочный кролик принёс им подарок: Ангел родила Мэри.

— Пора в нашей семье появиться человеку с самым обычным именем, — заявила она.

Чтобы увидеть новорождённую, Барти позаимствовал зрение у других Барти, и крошка произвела на него столь сильное впечатление, что он оставался зрячим весь день, пока жуткая мигрень и расстройство речи не заставили его вновь уйти в блаженную тьму.

Речь восстановилась через несколько минут, но он опасался, что столь длительное заимствование зрения может привести к инсульту, а то и к чему-то похуже.

Слепым он оставался до мая 1993 года, когда наконец и произошло чудо, которое давно уже предрёк Том Ванадий.

Ангел, задыхаясь от волнения, побежала на поиски Барти и нашла его, о чём-то беседующим с Томом Ванадием, в офисе фонда над гаражом. Многими годами раньше две квартиры соединили и расширили: пришлось увеличивать гараж, поэтому места над ним хватило и административным помещениям, и жилым апартаментам для Тома.

В свои семьдесят шесть он по-прежнему работал в «Службе Леди-Пирожницы». Ограничения по возрасту для сотрудников не было, и отец Том рассчитывал умереть на работе. «Если это случится в день, когда развозят пироги, бросьте меня там, где я и умру, пока не побываете у всех адресатов. Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то остался без обещанного пирога».

Отцом Томом он стал три года тому назад, вновь взяв на себя ранее принятые обеты. По его просьбе церковь определила его в капелланы «Службы Леди-Пирожницы».

Барти и Том говорили о специалисте по квантовой механике, которого видели (Том видел, Барти слышал) по телевизору в документальной передаче о безусловных совпадениях между верой в созданную Вселенную и самыми последними открытиями в квантовой механике и молекулярной биологии. Физик заявлял, что многие его коллеги, пусть и не большинство, убеждены, что более полное понимание квантового уровня реальности со временем приведёт к удивительному сближению между наукой и верой.

Ангел ворвалась в дверь, прервав беседу, жадно ловя ртом воздух:

— Пойдёмте скорее! Это невероятно. Это прекрасно. Вы должны увидеть все сами. И… и про тебя, Барти, ты должен это увидеть.

— Хорошо.

— Я говорю, ты должен это увидеть.

— О чём она говорит? — спросил Барти Тома.

— Она хочет, чтобы ты что-то услышал.

Поднимаясь со стула, Барти начал вспоминать, что следует сделать, чтобы соединить в голове реальность, в которой он жил, с теми, в которых видел, и к тому времени, когда он, следом за Томом и Ангел, спустился по лестнице во двор, накрытый тенью дуба, окружающая его вечная ночь сменилась днём.

Мэри играла во дворе, и, увидев девочку, впервые за семь лет, Барти чуть не упал на колени. Она живо напомнила ему мать, и он знал, что в ней есть маленькая толика от Ангел, какой та была в три года, когда впервые появилась в их доме, в 1968-м, начала обследовать кухню и нашла стёганый чехол на тостере.

Если вид дочери чуть не заставил Барти упасть на колени, то вид жены, которую он также лицезрел впервые за семь лет, буквально приподнял над травой.

На лужайке лежал на спине Коко, их четырёхлетний золотистый спаниель, дабы его молодая хозяйка Мэри могла почесать ему животик.

— Сладенькая, — обратилась Ангел к дочери, — покажи нам, как ты играешь с Коко. Покажи нам, сладенькая. Давай. Покажи. Покажи.

— Мамик воспринимает все очень уж эмоционально, — поделилась Мэри с отцом своими наблюдениями.

— Ты же знаешь мамика, — ответил Барти, стараясь наиболее полно запечатлеть в памяти лицо дочери, чтобы сохранить дорогой образ после очередного ухода в темноту.

— Папик, ты действительно можешь прямо сейчас посмотреть, как я играю?

— Действительно могу.

— Как тебе нравятся мои туфельки?

— Очень изящные.

— Как тебе нравится моя причёска?

— Покажи нам, покажи, покажи! — настаивала Ангел.

— Хорошо, — кивнула Мэри. — Коко, давай поиграем. Собака вскочила, помахивая хвостом, всегда готовая принять участие в игре.

Мэри подняла жёлтый виниловый мяч, за которым Коко с удовольствием гонялся весь день, а всю ночь грыз, если ему дозволяли, не давая всему дому заснуть.

— Хочешь? — спросила она Коко.

Коко, конечно же, хотел, не просто хотел, жить без мяча не мог, и метнулся в сторону, когда Мэри показала, что бросает мяч.

После нескольких прыжков собака поняла, что Мэри не бросила мяч, развернулась и помчалась обратно.

Мэри побежала.

— Поймай меня, если сможешь!

Коко развернулся в воздухе и устремился за девочкой. Мэри резко повернула влево……и пропала.

— Господи! — выдохнул Том Ванадий.

В один момент они видели перед собой девочку и жёлтый виниловый мяч. В следующий они исчезли. Словно их и не было.

Коко остановился в замешательстве, посмотрел налево, направо, чуть приподнял вислые уши, прислушиваясь к хозяйке Мэри.

Мэри возникла из воздуха позади собаки, с мячом в руках, Коко развернулся и вновь бросился к ней.

Трижды Мэри исчезала и трижды появлялась, прежде чем подвести совершенно сбитого с толку Коко к отцу и матери.

— Здорово, правда?

— Когда ты поняла, что можешь это сделать? — спросил Том.

— Недавно. Я сидела на крыльце, ела попсикл[87] и сообразила, как это делается.

Барти посмотрел на Ангел, Ангел — на Барти, а потом они упали на колени перед дочерью. Они улыбались… но улыбки эти вышли несколько натянутыми.

Несомненно, они оба подумали о мире больших жуков, куда Ангел вышвырнула Еноха Каина, когда Ангел выразила их общее мнение:

— Сладенькая, это удивительно, это прекрасно, но ты должна соблюдать осторожность.

— Это не страшно, — успокоила их Мэри. — Я только захожу в другое место на чуть-чуть и сразу назад. Всё равно что перейти из одной комнаты в другую. Я не могу упасть, обо что-то споткнувшись, — она посмотрела на Барти. — Ты знаешь, как это, папа.

— В общем-то да. Но твоя мама говорит о том…

— Там могут быть плохие места, — предупредила Ангел.

— Да, конечно, я знаю. Но плохое место чувствуется до того, как входишь туда. Поэтому ты просто обходишь его, чтобы попасть в другое место, не такое плохое. Это просто.

Просто, однако.

Барти захотелось её обнять. Он и обнял. Потом обнял Ангел. Обнял Тома Ванадия.

— Мне надо выпить, — сказал отец Том.

* * *

Мэри Лампион, очень умненькая, училась дома, так же как её отец и мать. Но изучала она не только чтение, правописание и арифметику. Постепенно в ней открывались таланты, которые не развивают ни в одной школе, и она изучала, как все устроено, путешествуя по мирам, находящимся здесь же, но невидимым.

В своей слепоте, Барти выслушивал её отчёты и через неё видел больше, чем мог бы увидеть, оставаясь зрячим.

На Рождество 1996 года семья собралась в центральном из трёх домов на праздничный обед. В гостиной мебель отодвинули к стенам, а во всю длину составили три стола, чтобы места хватило всем.

Когда налили вино, когда все, кроме Мэри, заняли свои места, Ангел объявила:

— Моя дочь говорит мне, что она хочет устроить маленькое представление перед тем, как я прочту молитву. Я не знаю, что это будет, но она заверяет меня, что не собирается петь, танцевать или декламировать стихи.

Барти, сидевший во главе стола, почувствовал приближение Мэри, лишь когда она коснулась его. Она взяла его руки в свои.

— Папик, тебя не затруднит отодвинуться от стола, чтобы я могла сесть тебе на колени?

— Если это представление, значит, я тоже в нём участвую. — Барти отодвинулся от стола. — Только помни, галстуков я не ношу.

— Я люблю тебя, папик, — сказала Мэри и прижала ладони к его вискам.

В темноту, которая окутывала Барти, ворвался свет. Он увидел улыбающуюся Мэри, сидящую у него на коленях, оторвавшую руки от его висков, увидел лица членов семьи, стол, украшенный к Рождеству, мерцающие свечи.

— Теперь свет останется с тобой навсегда. Ты будешь разделять зрение с другими Барти в других местах, но безо всяких на то усилий. Не будет ни головных болей, ни других неудобств. Весёлого тебе Рождества, папик.

Вот так, в тридцать один год, после двадцати восьми лет слепоты, перемежаемой короткими промежутками зрячести, Барти Лампион получил от своей десятилетней дочери дорогой подарок: к нему вернулось зрение.

* * *

С 1996-го к 2000 году: день за днём они творили добрые дела в память об Агнес Лампион, Джо Лампионе, Гаррисоне Уайте, Серафиме Уайт, Джейкобе Исааксоне, Томе Ванадии, Грейс Уайт и, недавно, Уолли Липскомбе, в память тех, кто отдал так много и, возможно, живущих в других мирах, но ушедших из этого.

На обеде в День благодарения, опять за тремя составленными столами, в год трёх нолей, Мэри Лампион, теперь четырнадцатилетняя, за тыквенным пирогом сделала любопытное заявление. В её путешествиях туда, куда никому, кроме неё, доступа не было, после семи лет изучения малой толики из бесконечных миров, она получила безусловные доказательства того, что сказала её бабушка на смертном ложе: существовало особое место, которое находилось за всеми мирами, сверкающее место.

— И, если мне хватит времени, я найду, как добраться туда, и все увижу собственными глазами.

— Не умерев? — озабоченно спросила её мать.

— Разумеется, не умерев, — ответила Мэри. — Умереть — это самый лёгкий путь, каким можно туда попасть. Я же Лампион, не так ли? Разве мы идём лёгким путём, если у нас есть выбор? Разве папик взобрался на дуб лёгким маршрутом?

Барти установил ещё одно непременное условие:

— Не умерев… и точно зная, что сможешь вернуться.

— Если я туда попаду, то уж наверняка найду путь назад, — пообещала Мэри собравшейся семье. — Вы только представьте себе, сколько у нас появится тем для разговоров. Может, я даже принесу оттуда новые рецепты пирогов.

2000-й, год Дракона, без рёва и грохота уступил место году Змеи, а за Змеёй идёт Лошадь. День за днём делается работа, в память тех, кто ушёл до нас, и часть этой работы выполняет юная Мэри. Пока только семья знает, на что она способна. Но придёт знаменательный день, когда всё изменится.

Авторское послесловие

Исключительно для разрешения сюжетных коллизий я несколько изменил месторасположение палат и отделений больницы Святой Марии в Сан-Франциско. В этом романе все персонажи, работающие в больнице Святой Марии, вымышленные и не списаны с сотрудников, нынешних и бывших, этого великолепного медицинского учреждения.

Я — далеко не первый из тех, кто заметил, что открытия квантовой механики, объясняющие природу реальности, во многом близки с постулатами веры, особенно в идее создания Вселенной. Несколько блестящих физиков писали об этом до меня. Однако, насколько мне известно, идея о том, что человеческие взаимоотношения чем-то схожи с принципами квантовой механики, впервые высказана именно в этой книге: каждая человеческая жизнь связана с любой другой на уровне столь же глубинном, как субатомный уровень — для реального мира. В каждом хаосе есть определённый порядок и «эффект стороннего наблюдателя», как называют это специалисты квантовой физики, столь же легко проявляется в человеческом обществе, как и в атомных, молекулярных и других физических системах. В этом романе Том Ванадий пытается максимально упростить сложнейшие положения квантовой механики, втиснув их в несколько предложений в одной главе, поскольку, пусть и не зная, что он — вымышленный персонаж, он старается увлечь читателя. Я надеюсь, что физики, которые прочтут его объяснения, будут к нему снисходительны.

Продолжить чтение

Страницы: «« « ... 3132333435363738