Краем глаза Кунц Дин

Глава 44

Грипп и разнообразные простуды набросились в тот понедельник на Брайт-Бич, так что в «Аптеке Дамаска» работа кипела.

Покупатели пребывали в прескверном настроении. Большинство выражало недовольство лекарствами, остальные ругали скверную погоду, мальчишек на скейтбордах, которых на тротуарах становилось всё больше, недавнее повышение налогов, «Нью-Йорк джетс», плативших Джо Намату фантастическую сумму 427 ООО долларов в год за игру в футбол. В последнем видели свидетельство того, что страна безумеет от денег и катится в ад.

Пол Дамаск без устали заполнял рецепты, но в половине третьего решил, что пора прерваться на ленч.

Обычно он ел один в своём кабинете. Комната эта размером не превосходила кабину лифта, но, разумеется, не ездила ни вверх, ни вниз. Правда, расширялась в стороны, в том смысле, что позволяла Полу переноситься в удивительные места, где имели место быть самые разные приключения.

На книжных полках, занимавших одну стену от пола до потолка, стояли дешёвые журналы, которые в несметном количестве публиковались в 20-х, 30-х и 40-х годах, до того, как их начали вытеснять книги в обложке. «Всевозможные истории», «Альманах приключений», «Все вестерны», «Чёрная маска», «Еженедельник детективных историй», «Преступления с перчинкой», «Страшные истории», «Загадочные истории», «Удивительные истории», «Тень», «Док Сэвидж и его боевые друзья», «Таинственный By Фанг»…

В кабинете находилась лишь малая часть коллекции Пола. Тысячи других журналов хранились у него дома.

Особенно ему нравились обложки журналов, яркие, будоражащие, полные насилия, необычности, завуалированной сексуальности. Обычно он съедал две половинки яблока, груши или персика, составляющие его ленч, читая какой-нибудь рассказ, но иногда просто смотрел на обложку, погрузившись в грёзы о дальних краях и захватывающих приключениях.

Действительно, одного вида такого журнала, пожелтевшего от времени, хватало, чтобы у него разыгралась фантазия.

Необычное сочетание средиземноморской смуглости и рыжих волос, симпатичная физиономия, хорошая фигура придавали Полу сходство с героями, живущими на страницах этих дешёвых журналов. Особенно ему нравилось отождествлять себя с братом Дока Сэвиджа.

Сам Док был одним из его фаворитов. Экстраординарный борец с преступностью. Человек-из-Бронзы.

В тот понедельник ему очень хотелось хоть на полчаса окунуться в мир приключений. Но он решил, что должен наконец заняться письмом, написать которое собирался как минимум дней десять.

Поэтому, разрезав яблоко пополам и очистив его от косточек, Пол достал чистый лист бумаги и снял колпачок с перьевой ручки. Он всегда гордился своим чуть ли не каллиграфическим почерком. «Дорогой преподобный Уайт…»

Ручка зависла над бумагой. Пол не знал, с чего начать. Он не привык писать письма совершенно незнакомым ему людям. Но не оставалось ничего другого, как продолжить:

«Приветствую вас в этот знаменательный день. Я пишу вам об удивительной женщине, Агнес Лампион, жизни которой вы, не зная того, коснулись и чья история может заинтересовать вас…»

Глава 45

Если другие могли видеть в окружающем мире магию, Эдома завораживало только одно: природа, эта чудовищная машина уничтожения, перемалывающая все в пыль. Однако он изумился, увидев туза с написанным на нём именем племянника.

Барти заснул, пока Эдом тасовал карты, проснулся вновь, когда последний вытащил открытого бубнового туза, возможно, потому, что его головка лежала на груди матери и его встревожило её участившееся сердцебиение.

— Как это делается? — спросила Агнес Обадью.

Лицо старого негра стало очень серьёзным, в этот момент он напоминал сфинкса, хранящего древние секреты.

— Если я скажу вам, дорогая леди, волшебство пропадёт бесследно. Останется только трюк.

— Но вы не понимаете. — И она рассказала о гадании Марии в пятницу вечером, когда на стол один за другим легли восемь тузов.

Лицо сфинкса осветила улыбка, Обадья повернул голову, нацелив белую бородку на Эдома.

— Ага… так давно это было, — он словно говорил сам с собой. — Так давно… но теперь я вспоминаю, — и он подмигнул Эдому.

Подмигивание поставило Эдома в тупик. Он ничего не понимал. И почему-то подумал о загадочном, вырванном из телесной оболочки, никогда не мигающем глазе из плавающей вершины пирамиды, изображённой на обратной стороне однодолларовой купюры.

Рассказывая фокуснику о гадании, Агнес не упомянула о четырёх пиковых валетах, только о червовых и бубновых тузах. Она никогда не делилась с другими людьми своими тяготами, и, хотя отшутилась, открыв четвёртого пикового валета, Эдом знал, сестра не на шутку обеспокоена.

То ли Обадья почувствовал её страх, то ли его тронула доброта Агнес, но он пошёл ей навстречу.

— К сожалению, должен признаться, что это даже не фокус. Чистый обман. Я выбрал бубнового туза именно потому, что в гаданиях на картах он символизирует богатство, то есть на него люди всегда реагируют положительно. Туза с именем вашего мальчика я приготовил заранее, потом положил картинкой вверх в самый низ колоды, чтобы он не вскрылся, когда колоду делили пополам.

— Но до нашего приезда вы не знали имени моего Барти.

— Конечно же, знал. Преподобный Коллинс рассказал мне и о вас, и о Бартоломью. И при встрече, спросив, как зовут вашего малыша, я уже знал ответ и просто хотел удивить вас этим маленьким трюком.

Агнес улыбнулась.

— Очень ловко.

— Не ловко, — со вздохом возразил Обадья. — Грубо. Вот когда у меня были нормальные руки, я бы действительно мог вас удивить.

В молодости он выступал в ночных клубах, посещаемых неграми, и театрах, вроде гарлемского «Аполло». Во время Второй мировой войны в составе выездных бригад ОООВС[36] поднимал боевой дух солдат на Тихом океане, в Северной Африке, а после Дня высадки[37] — в Европе.

— После войны какое-то время с работой у меня стало получше. Для черных… времена менялись. Но я старел, а шоу-бизнес всегда ищет молодых. Так что на первые роли я так и не вышел. Господи, не вышел и на вторые, хотя дела у меня шли неплохо. Но… в начале пятидесятых мой агент все с большим трудом добивался для меня выступлений в хороших клубах.

Помимо грушевого пирога, Агнес приехала и с тем, чтобы предложить Обадье Сефараду годовой контракт… не показывать фокусы, а рассказывать о них.

Благодаря её усилиям публичная библиотека Брайт-Бич взяла на себя координацию достаточно амбициозного исторического проекта, который финансировали два частных благотворительных фонда и ежегодная клубничная ярмарка. Местным старикам предлагалось надиктовать истории их жизней, чтобы их опыт, знания, мировоззрение не остались потерянными для будущих поколений.

Проект этот, помимо прочего, позволял оказать финансовую помощь некоторым из стариков, попавшим в стеснённые обстоятельства, не унижая при этом их достоинства, вселяя надежду, возвращая самоуважение. Агнес попросила Обадью внести свою лепту в проект, принять одногодичный грант и с помощью старшего библиотекаря познакомить потомков с основными вехами своей жизни.

Тронутый до глубины души, заинтригованный, фокусник, однако, поначалу ушёл от прямого ответа, выгадывая время на поиск причин для вежливого отказа, а потом печально покачал головой:

— Сомневаюсь, что я достоин войти в категорию тех людей, которых вы ищете, миссис Лампион. Боюсь, запись истории моей жизни проект не сможет поставить себе в заслугу.

— Чепуха. Я просто не понимаю, о чём вы говорите. Обадья поднял обезображенные руки с едва сгибающимися

пальцами.

— Как по-вашему, почему они стали такими?

— Артрит? — предположила Агнес.

— Покер. — Руки Обадья не опустил, словно кающийся грешник, обращающийся к богу просьбой о прощении. — Я специализировался на фокусах ближнего плана. Да. Конечно, мог вытащить кролика из шляпы, материализовать из воздуха шёлковый шарф, выпустить голубей из шарфов. Но больше всего мне нравились фокусы, которые показывают в непосредственной близости от зрителей, у них под носом. С монетами, ещё больше… с картами.

Произнеся «с картами», фокусник бросил многозначительный взгляд на Эдома, который недоуменно нахмурился.

— С картами я мог дать сто очков вперёд любому фокуснику. Моим наставником был Моисей Мун, величайший карточный шулер своего поколения.

При слове «шулер» Обадья вновь глянул на Эдома, который решил, что от него ждут ответной реакции. Но понял, что сказать может только о цунами, вызванной подводным землетрясением волне высотой в 110 футов, которая 15 июня 1896 года обрушилась на японский город Санрику, убив 27 100 человек, большинство которых собрались на религиозную церемонию у синтоистского храма. Но даже Эдом сообразил, что в данный момент упоминание о цунами совершенно неуместно, поэтому промолчал.

— Вы знаете, что делают карточные шулеры, миссис Лампион?

— Зовите меня Агнес. Я полагаю, манипулируют с картами. Медленно покачивая руки перед глазами, словно видел их прежними, с ловкими пальцами, фокусник рассказал, какие чудеса может творить первоклассный карточный шулер. И хотя говорил он ровным голосом, не прибегая к восклицаниям или театральным паузам, фокусы с картами загадочностью превосходили и вытаскивание кроликов из шляпы, и голубей из шёлковых шарфов, и распиливание блондинок.

Эдом внимал Обадье затаив дыхание, как, впрочем, и положено человеку, чей самый отчаянный поступок заключался в покупке фордовского жёлто-белого универсала модели «Кантри Сквайр».

— Когда меня перестали приглашать в ночные клубы и театры… я переключился на азартные игры.

Сидевший в кресле Обадья положил руки на колени, помолчал, переводя взгляд с Агнес на Эдома.

— Я ездил из города в город, выискивая места, где играли в покер по высоким ставкам. Это запрещено законом, но найти такие заведения не составляло особого труда. Я зарабатывал на жизнь жульничеством.

За вечер он старался много не выигрывать. Предпочитал небольшую, но верную прибыль, при этом забавляя своих жертв болтовнёй. Поскольку рассказывал он много интересного, партнёрам казалось, что ему просто шла карта, поэтому его выигрыши ни у кого не вызывали подозрений. И скоро за карточными столами он стал зарабатывать больше, чем на сцене.

Его сгубила жадность. Лёгкость, с которой давались деньги. Вместо того чтобы и дальше выигрывать помалу, он использовал всякую возможность сорвать большой куш.

— В результате я привлёк к себе внимание. Попал под подозрение. Однажды в Сент-Луисе кто-то из игроков опознал меня, вспомнил, что видел на сцене, хотя я и постарался изменить внешность. Играли по-крупному, да только игроки к высшему обществу не относились. Они схватили меня, избили, потом монтировкой по одному размозжили все пальцы.

По телу Эдома пробежала дрожь.

— По крайней мере, приливная волна в Санрику покончила со всеми сразу.

— Случилось это пять лет тому назад. И после несчётного числа операций я имею вот это, — он поднял изуродованные руки. — Во влажную погоду суставы болят, в сухую — меньше. Я могу обслуживать себя, но мне уже никогда не быть карточным шулером… или фокусником.

Какое-то время все молчали. И тишина эта напоминала затишье, которое, по свидетельству очевидцев, всегда предшествовало сильнейшим землетрясениям.

Даже Барти не гукал и не пускал пузыри.

Первой заговорила Агнес:

— Что ж, мне ясно, что вы не успеете рассказать о своей жизни за один год. Вам надо выделять двухлетний грант.

Обадья покачал головой.

— Я — вор.

— Вы были вором. И за это на вашу долю выпали жестокие страдания.

— Поверьте мне, я воровал не для того, чтобы потом искупить вину страданиями.

— Но сейчас вас мучают угрызения совести, — гнула своё Агнес. — Я вижу, что мучают. И не потому, что вам изуродовали руки.

— Не просто угрызения совести, — ответил фокусник. — Стыд. Я родился в хорошей семье. Меня воспитывали не для того, чтобы я стал жуликом. Иногда, пытаясь понять, почему я пошёл по кривой дорожке, я думаю, что дело не в деньгах. Во всяком случае, не они стали главной причиной. Основным толчком послужила уязвлённая гордость. Я гордился тем, что в картах нет равного мне, и когда потерял возможность демонстрировать своё мастерство в ночных клубах, решил показать себя в другом месте.

— Происшедшее с вами может многому научить и других, — заметила Агнес. — Если, конечно, вы захотите поделиться с ними всеми подробностями. Но, если вы предпочтёте ограничиться более ранним периодом, до того, как сели за карточный стол, никто не вправе отказать вам. И без этого вы прожили интереснейшую жизнь, о которой должны знать наши потомки. Библиотеки забиты биографиями кинозвёзд и политиков, большинство из которых не способны на самоанализ. О жизни знаменитостей мы уже знаем предостаточно, Обадья. И информация эта по большей части бесполезна. А вот что может нам помочь, возможно, даже спасти нас, так это знания о жизни реальных людей, которые никогда не смогли сыграть даже вторых ролей, зато знают, откуда они сами явились и к чему пришли.

Эдом, который за всю свою жизнь не сыграл ни первой, ни второй, ни какой-либо другой роли, наблюдал, как затуманился перед ним образ сестры. На глаза навернулись жаркие слезы. Он любил сестру, гордился ею и чувствовал, что его жизнь имеет хоть какой-то смысл, раз он может ездить с ней по городу, развозить её пироги, а иногда своими словами вызывать её улыбку.

— Агнес, — ответил ей фокусник, — вам бы лучше договориться о встрече с библиотекарем, чтобы оставить для истории вашу жизнь. Если вы затянете с этим ещё на сорок лет, то потребуется десятилетие, чтобы все записать.

При общении с посторонними рано или поздно у Эдома возникало желание убежать, остаться одному, и момент этот настал. Не то чтобы Эдом злился на себя, не зная, что сказать. Не потому, что боялся сморозить какую-нибудь глупость и показать себя полным идиотом. Нет, просто ему не хотелось портить этот счастливый для Агнес день своими слезами. В последнее время на её долю выпало много слез, и пусть его слезы были слезами радости, а не душевной боли, ему не хотелось обременять ими сестру.

Он резко поднялся, воскликнул:

— Консервированная ветчина, — тут же понял, что брякнул что-то не то, хотел добавить: «Картофель, чипсы», — но уловил тревожный взгляд Обадьи, так обычно смотрели на корчащегося в припадке эпилептика, и рванул из гостиной к входной двери, на ходу объясняя самому себе: — Мы их привезли, они в машине, но я должен их принести, коробки, вы понимаете, то, что лежит в коробках.

Рванув дверь, Эдом выскочил на крыльцо и наконец вспомнил слово, которого ему так.не хватало. Обернулся, крикнул:

— Продукты! — крикнул с гордостью и облегчением. Обойдя «Форд», встав так, чтобы его не видели ни Агнес, ни

Обадья, Эдом, привалившись спиной к задней дверце универсала, смотрел в прекрасное серое небо и плакал. То были слезы благодарности за то, что в его жизни была Агнес, но, к своему изумлению, Эдом понял, что он плачет и по своей убитой матери, которая обладала состраданием Агнес, но не имела её силы воли, человечностью Агнес, но не её бесстрашием, верой Агнес, но не надеждой, никогда не оставляющей его сестру.

В огромном небе раскричалась стая чаек. Поначалу Эдом слышал только их крики, но, когда слезы высохли, различил крылья, белые лезвия, рассекающие серость облаков. И гораздо раньше, чем ожидал, смог занести коробки с продуктами в дом.

Глава 46

Нед («Зовите меня Недди») Гнатик стройной фигурой напоминал флейту. Правда, дырки от неё располагались у него в голове, чтобы мысль могла уйти через них до того, как придётся крепко над ней задуматься. Говорил он тихим, мелодичным голосом, обычно быстро, иногда очень быстро, чем, несмотря на мягкость речи, раздражал слух собеседника.

Деньги он зарабатывал игрой на пианино, хотя особой необходимости в этом не было. Он унаследовал отличный четырёхэтажный дом, расположенный в престижном районе Сан-Франциско, и получал приличную сумму от трастового фонда, достаточную для того, чтобы обеспечить все его потребности, разумеется, без экстравагантности. Тем не менее пять вечеров в неделю он работал в элегантном баре одного из знаменитых старых отелей в Ноб-хилле[38], развлекал весёлой музыкой туристов, заезжих бизнесменов, богатых геев, продолжающих верить в романтику, хотя жизнь всеми способами убеждала их, что её место давно уже заняли деньги, и неженатых парочек, которые стремились получить максимум удовольствия от адюльтера.

Четвёртый этаж дома Недди занимал сам. На третьем и втором находились по две квартиры, на первом — четыре студии, которые он сдавал.

В самом начале пятого Недди, уже одевшийся на работу (чёрный смокинг, белая рубашка, чёрный галстук-бабочка, красная роза в петлице), стоял в дверях квартиры-студии Целестины Уайт и тараторил о том, что она нарушила условия договора аренды квартиры, а потому должна съехать в конце месяца. Причиной появления Недди в квартире Целестины, конечно же, стала Ангел, единственный во всём доме ребёнок. Недди пугал её плач, а плакала она крайне редко, производимый ею шум (у неё ещё не хватало сил тряхнуть погремушку), заложенная в ней потенциальная угроза сохранности квартиры (она ещё не могла выбраться из колыбельки, не говоря о том, чтобы обивать штукатурку молотком).

Целестина не смогла убедить его внять голосу разума, это не удалось даже её матери, Грейс, которая переехала к дочери и славилась умением уладить самый бурный конфликт. Но против Недди Гнатика она оказалась бессильной. О существовании ребёнка он узнал пять дней тому назад, и с тех пор только наращивал давление.

В тот период на рынке арендного жилья в Сан-Франциско сложилась напряжённая обстановка, свободных квартир было куда меньше, чем желающих их арендовать. И вот уже пять дней Целестина пыталась объяснить, что ей нужно как минимум тридцать дней, чтобы найти подходящую по удобствам и цене квартиру. Днём она училась в Академии художественного колледжа, шесть вечеров в неделю работала официанткой и не могла полностью, пусть даже временно, переложить на Грейс все заботы о маленькой Ангел.

Недди тараторил, когда Целестина замолкала, чтобы перевести дух, тараторил, когда она говорила, слышал только свой мелодичный голос, и его это вполне устраивало. Продолжал тараторить, не обратив ни малейшего внимания на первое «Извините» высокого мужчины, который появился на пороге за его спиной, так же как и на второе и третье, и замолчал, лишь когда мужчина положил руку ему на плечо, легонько отодвинул в сторону и прошёл в квартиру.

Пальцы у доктора Уолтера Липскомба были более длинными и подвижными, чем у пианиста. Он производил впечатление маститого дирижёра симфонического оркестра, который одним поднятием палочки устанавливал полнейшую тишину и требовал внимания самим фактом своего появления. И голос его, когда он обратился к притихшему Недди, переполняли властность и уверенность в себе.

— Я — врач этого ребёнка. Она родилась недоношенной и лежала в больнице по поводу ушной инфекции. По вашему голосу чувствуется, что через двадцать четыре часа у вас разыграется сильнейший бронхит, и, я уверен, вы не хотите нести ответственность за то, что заразите ребёнка вирусным заболеванием.

Недди дёрнулся, словно получил оплеуху.

— У меня договор на аренду…

Доктор Липскомб чуть наклонился к пианисту, словно суровый учитель, решивший, что назидание будет более действенным, если не просто отчитать шкодливого ученика, но и как следует крутануть ему ухо.

— Мисс Уайт и ребёнок покинут это помещение до конца недели… при условии, что вы перестанете докучать им своей трескотнёй. С каждой минутой их пребывание здесь будет удлиняться на день.

И хотя доктор Липскомб говорил столь же мягко, что и пианист, а на его добродушном лице не читалась склонность к насилию, Недди Гнатик отпрянул от него и бочком ретировался через порог.

— До свидания, сэр, — и Липскомб захлопнул дверь, едва не стукнув Недди по носу.

Ангел лежала на полотенце на разложенном диване. Грейс только что поменяла ей пелёнку.

— Вот так жене пастора следует вести себя с несносным прихожанином, — прокомментировала Грейс действия доктора, когда тот взял малышку на руки. — Иногда я жалею о том, что не могу найти нужных слов.

— У вас хватает и других забот. — Липскомб покачивал девочку на руках. — Я в этом нисколько не сомневаюсь.

Целестину удивило появление Липскомба.

— Доктор, я не знала, что вы собираетесь зайти ко мне.

— Я сам этого не знал, пока не обнаружил, что нахожусь рядом с вашим домом. Я предположил, что ваша мама и Ангел наверняка дома, и подумал, что, возможно, застану и вас. Если я помешал…

— Нет, нет. Я просто…

— Я хотел сказать вам, что ухожу из медицины.

— Ради ребёнка? — озабоченно спросила Грейс. Покачивая Ангел на больших руках, Липскомб улыбнулся:

— Нет. Нет, миссис Уайт, мне кажется, эта юная леди совершенно здорова. И не нуждается в медицинской помощи.

Ангел, словно очутившись в руках бога, круглыми глазками смотрела на врача.

— Я продаю свою практику и ставлю точку в медицинской карьере, — продолжил Липскомб. — И хотел, чтобы вы знали об этом.

— Не желаете чашечку чаю и кусочек кекса? — спросила Грейс, словно следуя рекомендациям справочника «Правила этикета для жён священников».

— Вообще-то, миссис Уайт, такое событие требует шампанского, если вы не имеете ничего против спиртного.

— Некоторые баптисты, доктор, на дух не переносят спиртного, но мы не придерживаемся столь жёстких правил. Правда, можем предложить только бутылку тёплого «Шардоне».

— Вы живёте всего в двух с половиной кварталах от лучшего в городе армянского ресторана. Если вы позволите, я слетаю туда и вернусь с холодным шампанским и обедом.

— Без вас нам пришлось бы довольствоваться куском мясного рулета.

— Если вы, конечно, не заняты, — Липскомб повернулся к Целестине.

— У неё сегодня выходной.

— Уходите из медицины? — повторила Целестина, удивлённая и его словами, и несвойственной ранее весёлостью.

— Вот это мы и должны отпраздновать… завершение моей карьеры и ваш переезд.

Внезапно она вспомнила: Липскомб заверил Недди в том, что они съедут в конце недели.

— Но нам некуда уезжать. Липскомб передал Ангел бабушке.

— Мне принадлежит несколько домов. В одном из них вас ждёт квартира на две спальни.

Целестина покачала головой.

— Я могу оплатить только квартиру-студию, причём маленькую.

— За новую квартиру вы будете платить столько же, сколько за эту, — заверил её Липскомб.

Целестина и её мать многозначительно переглянулись. Врач заметил и понял значение этих взглядов. Румянец вспыхнул на его бледном лице.

— Целестина, вы, конечно, красавица, и я уверен, что вы привыкли остерегаться мужчин, но клянусь вам, мои намерения абсолютно честны.

— О, я и не думала…

— Нет, подумали, и я понимаю, что жизнь научила вас так думать. Но мне сорок семь, а вам — двадцать…

— Почти двадцать один.

— …и мы живём в разных мирах, причём ваш я уважаю не меньше своего. Я уважаю вас и вашу удивительную семью… вашу преданность, вашу решительность. Я хочу помочь вам только потому, что я у вас в долгу.

— Что вы могли мне задолжать?

— Скажем, так, в действительности я в долгу перед Фими. Слова, которые она произнесла между двумя смертями на операционном столе, полностью изменили мою жизнь.

«Ровена вас любит, — сказала ему Фими в момент короткого просветления. — Бизил и Фризил с ней, у них все хорошо». Послание от погибших жены и детей из потустороннего мира, в котором они дожидались его.

Умоляюще, без намёка на интимность, Липскомб взял руки Целестины в свои.

— Долгие годы, будучи хирургом-акушером, я приносил Жизнь в этот мир, но я не знал, что есть жизнь, не понимал значения этого слова, не понимал, что у него есть значение. До того, как Ровена, Гарри и Дэнни погибли В той авиакатастрофе, в душе у меня была пустота. А когда я их потерял, всё стало гораздо хуже. Целестина, я думал, что душа у меня умерла. Фими дала мне надежду. Я не могу отплатить ей, но я могу что-то сделать для её дочери и для вас, если вы мне позволите.

Её руки дрожали не меньше его.

А поскольку она не сразу приняла его щедрое предложение, он добавил:

— Всю жизнь я старался просто прожить день. Сначала борьба за выживание. Потом достижения, приобретения. Дома, инвестиции, антиквариат… Во всём этом нет ничего плохого. Но этим не удаётся заполнить пустоту. Возможно, когда-нибудь я вернусь в медицину. Но это суета. А сейчас мне необходимы мир и покой, потому что мне есть о чём подумать. И чем бы я теперь ни занялся… я хочу, чтобы у моей жизни появилась цель, чего раньше не было. Вы можете это понять?

— Меня воспитывали так, чтобы я это понимала, — ответила Целестина и, взглянув на мать, увидела, как глубоко тронули Грейс её слова.

— Мы можем перевезти вас завтра, — предложил Липскомб.

— Завтра у меня занятия, в среду тоже, а в четверг — свободный день.

— Значит, в четверг! — воскликнул он, страшно довольный тем, что получит только треть от арендной платы за предложенную им квартиру.

— Благодарю вас, доктор Липскомб. Я буду ежемесячно вести учёт ваших убытков и со временем все вам возмещу.

— Мы это ещё обсудим. А пока… пожалуйста, зовите меня Уолли.

Узкое, длинное лицо врача, с которого не сходила печаль, больше подходило владельцу похоронного бюро, но никак не человеку с именем Уолли. Каким ещё мог быть Уолли, как не веснушчатым, розовым, круглощёким, весёлым?

— Уолли, — без запинки повторила Целестина, потому что обнаружила Уолли в зелёных глазах врача, которые внезапно ожили.

Липскомб принёс шампанское и два больших пакета с едой. Сахапур[39], миджура[40], плов с корицей, толма[41], артишоки с бараниной и рисом, аришта-пирог, шароц[42], все деликатесы армянской кухни. После молитвы, произнесённой Грейс, Уолли и три женщины семьи Уйат, усевшись за маленький столик с пластиковым верхом, пировали, смеялись, говорили об Искусстве и здоровье, о воспитании детей, о прошлом и будущем, а в это время Недди Гнатик, в смокинге, сидя за поблёскивающим черным лаком пианино, развлекал гостей элегантного бара отеля в Ноб-хилле.

Глава 47

В белом халате фармацевта поверх белой рубашки и чёрных брюк Пол Дамаск, закончив рабочий день, резво шагал домой по улицам Брайт-Бич, под серым сумеречным небом, достойным попасть на обложку «Страшных историй», под зловещий шелест ветра в кронах пальм.

Ходьба являлась одним из элементов программы поддержания хорошей физической формы, а к программе этой Пол относился очень серьёзно. Он понимал, что его не призовут спасать мир, как случалось с героями приключенческих и фантастических романов, которые он читал взахлёб, но твёрдо знал, что без отменного здоровья ему не справиться с возложенными на него обязанностями.

В кармане халата лежало письмо преподобному Гаррисону Уайту. Конверт Пол не запечатал, потому что хотел прочитать написанное письмо Перри, своей супруге, и внести предложенные ею поправки. Её мнение Пол очень ценил.

Возвращение домой, встреча с Перри являлись кульминацией любого его рабочего дня. Они встретились, когда им было по тринадцать лет, поженились в двадцать два и в мае собирались отпраздновать двадцать третью годовщину свадьбы.

Детей у них не было… и быть не могло. Но Пол, по правде говоря, не испытывал никаких сожалений, не познав радости отцовства. Их семья состояла из двух человек, дети, если б судьба даровала их, не позволили бы им добиться достигнутой абсолютной близости, а Пол очень дорожил сложившимися отношениями с женой.

Их вечера, которые они всегда проводили вместе, казались ему вершиной блаженства, пусть они всего лишь смотрели телевизор или он ей что-нибудь читал. Последнее Перри очень нравилось. Предпочтение она отдавала историческим романам, но иногда соглашалась на детектив.

Перри часто засыпала в половине десятого, крайне редко — позже десяти вечера, тогда как Пол не ложился раньше полуночи или часа ночи. Поздним вечером, после того, как ровное дыхание жены убеждало его в том, что она заснула, он возвращался к журнальным приключениям.

Впрочем, этот вечер он мог посвятить и телевизору. Программа предлагала неплохой выбор. В половине восьмого фильм «Сказать правду», потом «У меня есть секрет», «Шоу Люси», «Шоу Энди Гриффита». Новые серии «Люси» нравились Полу и Перри не так, как прежние. Им недоставало Дези Арназ и Уильяма Фроули.

Повернув на Жасмин-уэй, он почувствовал, как в радостном предвкушении забилось сердце: сейчас он увидит свой дом. Не роскошный особняк, типичный дом с Главной улицы американского города, но для Пола он затмевал Париж, Лондон и Рим, вместе взятые, города, которых он не видел и не сожалел о несостоявшейся встрече с ними.

Но радостное предвкушение сменилось тревогой, когда он увидел стоявшую у тротуара машину «Скорой помощи». А на подъездной дорожке — «Бьюик» Джошуа Нанна, их семейного врача.

Пол побежал к распахнутой входной двери.

В прихожей Ганна Рей и Нелли Отис бок о бок сидели на ступеньках лестницы. Ганна, седая и полная, — домоправительница. Нелли, дневная компаньонка Перри, могла бы сойти за её сестру.

Ганна от расстройства чувств не смогла встать. Нелли поднялась, но потратила на это все оставшиеся силы и лишилась дара речи. Губы шевелились, но с них не слетало ни звука.

По их лицам Пол, конечно же, понял, что произошло, и мог только поблагодарить Нелли за её молчание. Он не знал, хватит ли у него духа услышать весть, которую она пыталась сообщить.

Заговорила Ганна, язык которой, в отличие от ног, ей ещё подчинялся:

— Мы пытались дозвониться до вас, мистер Дамаск, но вы уже ушли из аптеки.