Самый темный вечер в году Кунц Дин

Глава 46

Они завернули в «Ин-и-Аут»[26] за чизбургерами, картофелем-фри и газировкой, поели на ходу, заткнув бумажные салфетки за воротник рубашек, положив другие салфетки на колени.

Сунув голову между сидений, облизывая губы, прежде чем с них начинала капать слюна, Никки уговорила Эми дать ей три кусочка бургера и четыре картофельных ломтика. А потом, после решительного «Это все, хватит» — послушно убрала голову и устроилась за спинкой сиденья Эми.

У каждой дороги есть своя романтика, особенно ночью, и путешественникам обычно нравится есть на ходу. Когда ты в пути, возникает иллюзия безопасности, ощущение, что посланцы Судьбы не могут тебя найти, стоят на пороге того дома, откуда ты только что ушел, стучатся, чтобы сообщить тебе о резкой перемене в твоей жизни, а ты уже на колесах, и потому ничего узнать не можешь.

Вот это ложное, но успокаивающее ощущение, что тебе ничего не грозит, вкупе с сытостью, вызванной вкусной, но далеко не самой полезной для здоровья пищей и побудили Эми еще больше приоткрыть завесу над своим прошлым.

— Я рассказывала тебе, как меня оставили в приюте и потом удочерили, — заговорила Эми, едва они поели, и она засунула смятые салфетки в пакет из «Ин-и-Аута», — о бетономешалке и о возвращении в приют… но никогда — о моей первой собаке.

После автомобильной аварии, в которой погибли приемные родители Эми, ее вернули в приют «Mater Misericordia». Девочка больше молчала, чем говорила, что тревожило монахинь, так же, как и ее желание держаться подальше от остальных детей. Если раньше Эми постоянно улыбалась, то теперь практически всегда оставалась мрачной и подавленной.

Однажды, во второй половине солнечного октябрьского дня, через месяц после ее возвращения в приют, Эми одна ушла на край двора для игр, самый дальний от церкви, аббатства, школы, общежития, других зданий, которые находились на территории приюта. Двор для игр располагался на возвышении, и от его края начинался пологий луг, сбегающий в долину, к городку, реке, шоссе.

Эми села на выкошенную зеленую траву, в тени раскидистых дубов. Индейское лето уже закончилось, и высокая трава на лугу, засыхая, из зеленой стала золотистой.

По утрам тени дубов уходили вниз по склону, с приближением полудня, наоборот, поднимались, к вечеру к вершине начинали тянуться тени тех деревьев, что росли внизу.

И вот в этих тенях юная Эми уловила движение чего-то золотистого. Потом это золотистое двинулось вверх по склону, пятно красного золота на бледно-золотом фоне травы. Когда Эми поняла, что это собака, она поднялась на колени, когда увидела, что собака хромает, — на ноги.

В те дни она еще не общалась с собаками, и животное, естественно, вызвало у нее страх. Но собака хромала, практически не наступая на заднюю левую лапу, так что страх Эми тут же уступил место сочувствию, которое побудило девочку остаться на месте.

Действительно, собаку можно было только пожалеть. Шерсть свалялась. Потемнела от грязи, словно животное то ли бросили, то ли скверно с ним обращались. Однако, подойдя к девочке, уставшая, ослабевшая, страдающая от боли собака улыбнулась.

Эми тогда не знала, что это золотистый ретривер, не знала, что поклонники этой породы называют это выражение собачьей морды золотой улыбкой, и такой улыбки нет ни у какой другой породы собак.

Когда Эми протянула руку к ретриверу, собака не зарычала, не подалась назад или в сторону, а шагнула к девочке и лизнула ее пальчики, словно благодарно их поцеловала.

Пройдя половину игровой площадки, ведя с собой четвероногую находку, Эми наткнулась на сестру Ангелику, а уж потом со всех концов двора к ним сбежались другие дети, чтобы посмотреть на раненую собаку, которую Эми Харкинсон спасла, приведя с луга.

Сестра Агнес-Мария, которая ведала лазаретом аббатства, прибыла с аптечкой первой помощи. Она нашла шип, который вонзился в одну из подушечек на задней левой лапе собаки, вытащила его, смазала ранку мазью с антибиотиком.

Собака была грязная, блохастая, исхудалая, но дети как-то сразу единогласно решили, что она должна стать талисманом приюта и остаться здесь жить.

У приюта «Misericordia» никогда не было живого талисмана, и сестры не знали, хорошая ли это идея. И потом, будучи монахинями, то есть женщинами ответственными, они собирались найти хозяина собаки, пусть на ней и не было ошейника.

Заверив детей, что ретривера не отдадут в собачий приют, где могли усыпить, если б у него не нашелся хозяин, сестра Ангелика отправила всех на обед в столовую.

Эми осталась, пошла следом за сестрами Ангеликой и Клер-Мэри, которые, смастерив из веревки поводок, повели свою новую подопечную к бетонной площадке у прачечной, позади здания столовой. Там дали собаке воды и стали думать, как ее искупать.

Сестра Клер-Мэри, заметив Эми, напомнила, что ей велено идти обедать. С неохотой Эми ретировалась.

Собака никак не отреагировала на уход детей, но начала скулить, едва Эми развернулась и зашагала к двери в столовую. Всякий раз, когда девочка оглядывалась, собака смотрела на нее. Подняв голову, навострив уши. Эми слышала скулеж даже после того, как завернула за угол здания.

Она только начала есть, когда в столовую вошла сестра Хасинта (за пронзительный голос дети прозвали ее сестра Мышь) и увела на бетонную площадку.

После ухода Эми собака не прекращала скулить. Монахини много лет работали с сиротами и знали все их уловки, так что разжалобить их было непросто Но собачьего скулежа они не выдержали.

По прибытии Эми собака сразу успокоилась, улыбнулась и завиляла хвостом.

В сумерки и вечером несколько сестер занимались собакой, выстригали свалявшуюся шерсть там, где не могли расчесать, дважды вымыли с шампунем, еще раз — с раствором, убивающим блох, за которым отец Лeo срочно съездил в городок.

Собака начинала скулить, едва Эми отходила от нее дальше, чем на два шага, и в результате девочка тоже принялась расчесывать собаку. Интуитивно она поняла, что сестры быстрее привяжутся к собаке, если она получит кличку и перестанет быть просто бродячим псом.

Она объявила, что собаку можно считать ранним подарком от святого Николая, раз уж до Рождества оставалось чуть больше двух месяцев, поэтому ее нужно назвать в его честь. Сестра Ангелика не замедлила указать, что найденная собака — девочка, но Эми потребовалось лишь мгновение, чтобы справиться с этой проблемой.

— Тогда мы назовем ее Никки.

И вот теперь, по прошествии без малого двадцати восьми лет, Брайан, сидя за рулем «Экспедишн», оторвал глаза от дороги и посмотрел на Эми.

— Господи! То же имя.

Эми видела, что поначалу он расценил это всего лишь как совпадение, но, когда Брайан вновь перевел взгляд на дорогу, по его телу пробежала благоговейная дрожь.

— Прошлой ночью на кухне Брокманов мне запомнился один момент, — продолжил он. — Аккурат перед тем, как ты предложила ему купить собаку. Ты присела рядом с ней. А потом вдруг встала и так пристально посмотрела на Карла. Ты выглядела… ну, не знаю, удивленной, потрясенной, но я не понимал, в чем дело.

— Он сказал, как зовут собаку. Джанет по телефону об этом ничего не говорила. И я сразу, до того, как начались всякие странности, осознала, что это не совпадение. Не спрашивай меня, что я поняла тогда и что могу сказать даже теперь о том, кто наша Никки и почему она здесь. Но я знаю… никаких совпадений. Позже, когда я спросила Джанет, почему они решили назвать собаку Никки, она ответила, что ее так назвала Тереза.

— Маленькая девочка, страдающая аутизмом.

— Да. Хотя я не стала бы утверждать, что это аутизм. Собаку нужно назвать Никки, заявила Тереза, потому что так ее звали всегда.

Брайан вновь посмотрел на Эми.

— Всегда?

— Всегда. Что она под этим подразумевала… кто знает, но, Брайан, что-то подразумевала.

Двадцатью восемью годами раньше и на три тысячи миль восточнее калифорнийского побережья монахини согласились с тем, что найденную собаку нужно назвать Никки. Они уже заметили, что с ее появлением Эми больше не молчит, не держится особняком и начала улыбаться. Им хотелось закрепить эти изменения к лучшему.

После того как Никки вымыли и высушили, монахини решили, что ночь она проведет в лазарете, где сестра Реджина-Мэри оставалась на ночь, если заболевал кто-то из детей.

Вымытая, избавленная от блох, накормленная, обеспеченная мягкой подстилкой из одеял, собака, ранний подарок от святого Николая, не находила себе места в отсутствие Эми. Скулеж начался вновь.

В те дни использование собак в качестве психотерапевтического средства еще не получило широкого распространения, но монахини «Mater Misericordia» поняли, что какая-то важная связь возникла между девочкой и четвероногой бродягой. Существующие правила подправили, возможно, даже нарушили, и совершенно здоровую Эми определили в лазарет на неделю, в течение которой предпринимались попытки выяснить, откуда взялась собака.

Неустанные молитвы, которыми Эми бомбардировала Бога, должно быть, заставили Его, пребывающего в небесных чертогах, в раздражении раскинуть руки и воскликнуть: «Пусть все остается, как есть!» — потому что найти хозяина монахиням не удалось.

После того как доктор Шеферд, ветеринар, осмотрел Никки и сделал ей все необходимые прививки (к этому времени выяснилось, что у собаки славный характер, и она знает, где нужно делать свои дела), приют «Mater Misericordia» вновь оправдал свое название, «Мать милосердия», и Никки обрела постоянный дом.

Будучи официальным талисманом, собака могла бывать где угодно, за исключением церкви (впрочем, туда ее тоже часто брали), но спала она только в комнате Эми. Одиннадцать последующих лет была ее тенью, доверенным лицом, самым любимым существом на всем белом свете.

За эти годы более трехсот девочек разными путями попадали в приют «Мать милосердия», но ни одна не могла сравниться по популярности и по количеству подруг с когда-то замкнутой и молчаливой Эми Харкинсон. И в каждой Книге года фотография Эми появлялась чаще других, за исключением разве что Никки, чья улыбающаяся морда украшала едва ли не каждую страницу: в школьной пьесе, в шапке Санта-Клауса на Рождество, с ушами кролика на Пасху, с повязанным на шее американским флагом на Четвертое июля, всегда в окружении обожающих ее девочек и сияющих монахинь.

Эми шел семнадцатый год, когда в один из дней всегда энергичная Никки вдруг стала вялой, на следующий день — еще более вялой. А на третий вообще не встала с подстилки. У нее нашли гемангио- саркому, быстро прогрессирующий рак, на той стадии, когда хирургическое вмешательство опоздало, а химиотерапия не могла остановить развитие болезни.

Состояние ее быстро ухудшалось, и она бы, конечно, страдала, если бы люди не проявили милосердие, на которое имеют право все невинные животные: никто не мог вынести вида ее страданий.

Поскольку Бог не жесток, для всего есть причина. Мы должны познать боль утраты, ибо, не зная этой боли, не смогли бы жалеть других, превратились бы в эгоистичных монстров, интересующихся только собой. Ужасная боль утраты учит нас человечности, растапливает даже каменные сердца, ощутив ее, и хороший человек становится лучше.

«Мать милосердия» была не только школой, но и сиротским приютом. Уход Никки, которая являлась живым талисманом для всех и сестрой для Эми, не только предоставил возможность разделить боль, но и стал уроком человечности.

Тех девочек, которые нашли в себе достаточно сил, в сумерках пригласили на маленькую площадь в центре приюта, где никто не обсуждал проблему наличия души у животных, а принимали сие, как данность. Дети и монахини молились за упокой души Никки. Во время молитв сумерки перешли в ночь, но темноту разогнали сотни зажженных свечей. Эми стояла на коленях рядом со своей лучшей подругой, чтобы утешать ее и проводить в мир иной.

Сестра Агнес-Мэри, которая ведала лазаретом, вызвалась помочь доктору Шеферду сделать Никки два укола. Первый, снотворного, дабы погрузить собаку в глубокий сон, второй — средства для остановки сердца.

Еще раньше на площади поставили любимый диван Никки из комнаты отдыха. Собака так ослабела, что монахиням пришлось принести ее и положить на диван. Эми стояла коленями на земле, глаза в глаза смотрела на первую собаку, которую спасла.

По мнению ветеринара, Никки было три года, когда она прихромала по лугу к своей хозяйке. Но и в четырнадцать лет, лежа на диване, на исходе своей долгой жизни, она выглядела молодой: лишь кое- где золотистая шерсть стала белой.

Шестнадцатилетняя Эми нашла в себе силу духа, о существовании которой и не подозревала. Голос ее оставался спокойным и подбадривающим, казалось, она и не сдерживала слез.

Словно говоря: «Все хорошо, ты справляешься», — Никки лизнула пальцы Эми, точь-в-точь как в момент их встречи на лугу. Тогда она здоровалась, теперь — прощалась.

Никки особенно нравилось, когда ее морду с двух сторон крепко сжимали в руках, большими пальцами поглаживая щеки, и всегда старалась уговорить кого-нибудь доставить ей такое удовольствие. Вот и теперь Эми держала ее морду в руках и смотрела в такие выразительные карие глаза.

— Ты — самая милая собака из всех, что жили на земле, — говорила она Никки. — Я всегда гордилась тобой, твоим умом, твоим умением так быстро налаживать дружеские отношения и дружить со всеми. Я любила тебя всем сердцем, с самого первого мгновения нашей встречи, я не смогла бы любить сильнее ни сестру, ни жизнь, ни собственного ребенка, — и пока она говорила, Никки сделали оба укола, и она заснула, глядя в глаза Эми.

Девушка почувствовала, как бедное тело дернулось, когда великое сердце остановилось. Просто остановилось, и Никки ушла к Богу, тогда как сотни свечей освещали стены зданий приюта, скорбные лица девочек и монахинь, отражались в стеклах, и казалось, каждый огонек шептал: «Сегодня умерла необыкновенная собака, которая расцвечивала яркими красками жизнь всех, кого она встречала на своем пути».

Семнадцатью годами позже, рассказывая все это Брайану, Эми ощущала такую же боль утраты, как и в тот ужасный момент, при свете свечей. И хотя за эти годы ей прошлось проводить в последний путь многих собак, она плакала, и у нее часто перехватывало дыхание, когда она описывала сцену на площади.

Через неделю сестра Хасинта, «сестра Мышь», подарила Эми медальон с профилем золотистого ретривера. С тех пор Эми его не снимала.

А в приюте, на площади, на том самом месте, где стояло смертное ложе Никки, установили гранитную табличку, черную и полированную, под которой покоилась урна с прахом собаки. На табличке выгравировали тот же силуэт золотистого ретривера, что и на камее Эми. Под силуэтом выбили слова:

В ПАМЯТЬ О НИККИ, ПЕРВОМ ТАЛИСМАНЕ «MATER MISERICORDIA», ПОКАЗАВШЕЙ, КАКОЙ ДОЛЖНА БЫТЬ ХОРОШАЯ СОБАКА

— Теперь я понимаю тебя гораздо лучше, — Брайан не отрывал глаз от дороги. — Беззаветную преданность собакам, риски, на которые ты идешь ради них. Твоя жизнь была хаосом, и Никки привнесла в нее порядок, порядок и надежду.

Он все говорил правильно, да только история, которую начала рассказывать Эми, на этом не заканчивалась.

И для того, чтобы обсуждать произошедшее после похорон, требовалось куда большее мужество. Следующую часть этой истории она никому не рассказывала более восьми лет.

Эми не ожидала того всплеска эмоций, который вызвал у нее рассказ о своей первой собаке. Потрясенная остротой чувства утраты, испытанного при возвращении в прошлое, Эми поняла, что пока продолжить не может.

Навалилась усталость, физическая и душевная. Так много произошло за какие-то… девятнадцать часов, а впереди, скорее всего, лежал еще один бурный день.

И хотя Эми поначалу собиралась рассказать все, она передумала. Решила, что лучше подождать, пока они найдут дочь Брайана и вернут девочку в его жизнь, где ей было самое место.

Глава 47

У Гюнтера Шлосса, наемного убийцы, летчика и довольного жизнью анархиста, помимо жены в Коста-Рике и жены в Сан-Франциско, была еще и подруга в Санта-Барбаре. Звали ее Джульетта Джанки[27], что могло вызвать улыбку, поскольку к наркотикам она относилась крайне негативно и однажды кастрировала двух мелких торговцев этой дрянью, которые продали марихуану ее племяннице.

Так что на работе Джульетта пользовалась другой фамилией — Черчилль. Занималась она ритуальными услугами. Ей, сестре и двум братьям принадлежало похоронное бюро «Черчилль», элегантное здание с четырьмя залами для прощания с близким человеком, которые редко простаивали.

Хотя похоронный бизнес приносил прибыль, главные деньги Черчилли зарабатывали контрабандой террористов (и не только их), которых как привозили в Соединенные Штаты, так и вывозили в специально сконструированных гробах с системами подачи кислорода и сбора и хранения отходов жизнедеятельности человеческого организма.

Многие террористы-убийцы пересекали неохраняемую границу или прибывали в международные аэропорты в футболках с надписью на арабском «СМЕРТЬ ЕВРЕЯМ», преспокойно минуя пункты контроля, где высокооплачиваемые сотрудники федеральных ведомств, обеспечивающих безопасность государства, тщательно обыскивали ирландских бабушек и бойскаутов.

Джульетта и ее семейство специализировались на контрабанде самых известных террористов, фотографии которых слишком хорошо знала полиция всех ведущих стран. Эти люди не могли открыто путешествовать, даже загримировавшись, вот почему отправлялись выполнять миссии джихада, изображая из себя забальзамированные трупы. Поскольку они были и самыми удачливыми террористами, денег у них хватало, так что платили они щедро.

Прибыв в Санта-Барбару поздним вечером, уже после закрытия похоронного бюро, Билли Пилгрим встретился в Джульеттой у ворот гаража. Поставил «Кадиллак» Шамптера между двумя черными катафалками.

Джульетта Джанки-Черчилль была красивой женщиной. Потрясающе красивой для похоронных дел мастерицы. Она напоминала ему молодую Джонни Фостер, высокими скулами и синими глазами, от одного томного взгляда которых начинало учащенно биться мужское сердце, а одна слезинка просто разбивала его.

Но Джульетта едва ли часто плакала, скорее не плакала вообще, и уж точно не бросала на мужчин томные взгляды. Выглядела пухленькой, но в действительности на ее теле не было ни жиринки, сплошные мышцы. И если бы она заявила, что может расколоть бедрами грецкий орех, Билли с удовольствием понаблюдал бы за этим действом, но в защитных очках, чтобы предохранить глаза от ореховой шрапнели.

Она приветствовала его прозвищем, которое сама же и придумала.

— Книжный червь, ты — услада для уставших глаз, — и они обнялись, потому что каждому хотелось обнять Билли, а Билли не возражал против того, чтобы обнять такую аппетитную красотку, как Джульетта.

Потом они принялись за разгрузку багажника «Кадиллака». Джульетта взяла мешок с разрезанными рисунками, Билли — мусорную корзинку с распечатками электронных писем.

В похоронном бюро имелись две первоклассные печи для кремации, и одну Джульетта заблаговременно подготовила к работе.

Билли оставил корзинку с распечатками Джульетте, сам пошел к «Кадиллаку», и, когда вернулся с системным блоком компьютера Брайана Маккарти, она уже отправила все распечатки в печь. Билли бросил туда же мешок с изрезанными рисунками, указал на системный блок.

— Я хочу залить его кислотой.

— Зачем? Все, что горит, превратится в сажу и пепел, остальное оплавится.

— Лучше бы подстраховаться.

— Билли, у меня сегодня тяжелый день, не буди во мне зверя.

— Ладно, ты разбираешься в печах для кремации лучше меня. Если ты говоришь, что восстановить его не удастся, меня это устраивает.

Она выхватила у него системный блок и зашвырнула в печь, как дохлую кошку. Кошек Джульетта ненавидела, так что Билли не сомневался, ранее она отправила в печь не одну. И наверняка они попадали в огонь живыми.

Красоты и силы ей хватало, а вот добротой природа ее явно обделила.

— И с чего у тебя тяжелый день? — спросил он, когда Джульетта закрыла заслонку и зажгла горелки.

— Ганни хочет перевести наши отношения на более серьезный уровень.

Билли как-то не очень представлял их в одной постели, возникала разве что ассоциация с гризли, пытающимся трахнуть пуму.

— Он хочет бросить сан-францисскую жену и жениться на мне. Она — китаянка, у нее какие-то связи с военной разведкой Китая, и она коллекционирует ножи. Я не знаю, о чем Ганни думает.

— Ганни — безнадежный романтик, — ответил Билли, и говорил чистую правду.

— Как будто я не знаю. Он говорит, что просто спать со мной ему недостаточно, ему нужны еще и узы брака. Он говорит, что я — его судьба.

— Я могу с ним побеседовать на эту тему.

— Я — ничья судьба, Билли, кроме своей. Если на то пошло, я уже думала о том, чтобы бортануть его, но он связан с Харроу так же тесно, как и ты, и я не хочу, чтобы он наговорил ему обо мне кучу гадостей.

— Возможно, он для Харроу не столь важен, как ты думаешь.

— Правда? Ну, в любом случае, он — здоровенный сукин сын, и я его боюсь.

— Мы прошли с ним долгий путь, Ганни и я. Я могу с ним поговорить, убедить не злиться на тебя.

— Сможешь? Поговоришь? Было бы отлично. Он наверху, готовит обед.

Ее большая и прекрасно обставленная квартира находилась над похоронным бюро.

— Я могу подняться к нему, или ты можешь воспользоваться аппаратом внутренней связи и попросить его спуститься вниз.

— Я только что поменяла мебель на кухне.

— А чем тебе не угодила старая мебель? Мне очень нравилась твоя кухня.

— Слишком темная, — ответила Джульетта. — И старообразная. Мне захотелось чего-то более светлого, модернового.

— Теперь ты довольна?

— Не то слово. Кухня — высший класс.

— Хорошая кухня в наши дни может обнулить счет в банке.

— Именно об этом я и толкую.

— Так попроси его спуститься вниз.

Она воспользовалась аппаратом внутренней связи в гараже, который висел на стене у двери в крематорий.

— Эй, Ганни, слышишь меня?

Из динамика донесся голос Ганни:

— Что там у тебя?

— Такой толстый труп, что мне нужна твоя помощь.

— А где Герман и Вернер?

Он говорил о ее братьях и деловых партнерах.

— Рабочий день закончился, они уехали домой. Новых покойников мы не ждали.

— Я должен приглядывать за каре барашка.

— Мне нужно положить труп в холодильник. У тебя это займет минуту. Он такой здоровенный, что одной мне не справиться.

— Иду.

Кабина лифта была большой, чтобы хватило места для гроба, но спускалась практически бесшумно.

Когда дверцы разошлись, Гюнтер Шлосс занял едва ли не весь проем.

— Дерьмо, — успел сказать он, и Билли выстрелил в него трижды, пока он крепко стоял на ногах, один раз — в падающего, четыре — в лежащего, головой и грудью — вне лифта, ногами — в кабине.

— Он мертв? — спросила Джульетта.

— Должен быть.

— Хочешь проверить пульс?

— Пока нет. — И Билли дважды выстрелил в Ганни.

Выстрелил бы и еще раза четыре, да только в обойме закончились патроны.

Билли вытащил из рукоятки пистолета пустую обойму, вставил полную, и за эту четверть минуты Ганни не шевельнулся.

— Ладно, он мертв. Полагаю, все прошло гладко.

— Ты мог бы это сделать и по-другому.

— Ты права, мог бы. Но я уже не так молод, все-таки перевалило за пятьдесят, и теперь мне не очень-то легко ворочать покойников.

— А для меня это пара пустяков, Книжный червь. В моем бизнесе постоянно приходится возиться с трупами.

Она ушла и менее чем через минуту вернулась с гидравлической каталкой, шедевром инженерного искусства.

Одного нажатия кнопки хватало, чтобы стальное ложе каталки опустилось к самому полу, остановившись в каких-то двух дюймах от него.

Попотев, Билли и Джульетта закатили тело Гюнтера на ложе, лицом вниз.

Джульетта нажала другую кнопку, и ложе поднялось на привычную высоту.

— Превосходно, — прокомментировал Билли.

Они покатили каталку к печам. Джульетта отрегулировала высоту ложа, чтобы оно оказалось на уровне заслонки второй печи, после чего ложе телескопически выдвинулось вперед, унося тело Ганни в печь.

Уперевшись резиновым концом туалетной прокачки в голову Ганни, Джульета удерживала тело в печи, пока выдвигающаяся часть ложа возвращалась на место.

— Умно, — Билли указал на прокачку.

Джульетта скромно потупилась, разве что не покраснела.

— Я сама придумала.

Женщина закрыла заслонку и зажгла печь.

— Ганни отлично готовит каре барашка. Жаль, что на этот раз оно пережарится, — Билли вздохнул.

— Я уверена, что нет. Хочешь остаться на обед?

— Я бы с удовольствием, но не могу. Мой день еще не закончен.

— Ты слишком много работаешь, Билли.

— Собираюсь сбавить темп.

— И как давно ты это говоришь?

— На этот раз слова у меня не разойдутся с делом, — заверил ее Билли.

— Ты только работаешь и работаешь. Не бережешь себя.

— На следующей неделе пойду делать колоноскопию.

— Что-то не так? — спросила Джульетта.

— Нет, все в порядке. Мой доктор считает, что в моем возрасте это необходимо.

— Может, он извращенец.

— Нет. Сам он проводить это обследование не будет. Я пойду к специалисту.

— А у меня высокий холестерин.

— Сделай артериальное сканирование. Я уже делал. У меня тоже высокий холестерин, но бляшек в артериях они не нашли.

— Все дело в генах, Билли. Если у тебя хорошие гены, ты можешь есть только жареный сыр и пончики и все равно доживешь до ста лет.

— Судя по тому, что я вижу, у тебя хорошие гены, — улыбнулся ей Билли.

Из похоронного бюро на «Кадиллаке» Шамптера он поехал в отель, где забронировал роскошные апартаменты на имя Тайрона Слотропа.

Оставил «Кадиллак» дежурному, дал клерку за регистрационной стойкой выданную Слотропу кредитную карточку «Америкен экспресс» и получил ключ. Держа в левой руке белый пластиковый мешок, поднялся на лифте и вошел в люкс.

Харроу хотел увидеть все, что лежало теперь в мешке, особенно фотографии прошлой жизни Эми Медуинг. И пока Билли не передал Харроу мешок, его следовало хранить в безопасном месте.

Люкс включал в себя огромную, заставленную дорогой мебелью гостиную, две большие, заставленные не менее дорогой мебелью спальни и две ванные комнаты, которые сверкали мрамором и зеркалами.

Билли не нуждался во второй спальне и ванной. Не нуждался он и в «Хаммере», но в его личной коллекции автомобилей их было три. А еще ему принадлежал таймшер[28] в реактивном самолете, так что он никогда не летал регулярными рейсами.

Билли любил развлекаться. Вся его философия базировалась на принципе «Живи весело». К таким развлечениям относились и квоты углекислого газа.

Через Харроу Билли приобщился к торговле этими квотами. У него были четкие договоренности с тремя племенами, проживающими в отдаленных частях Африки, согласно которым эти племена брали на себя обязательство высаживать огромное количество деревьев и жить без водопровода, электричества и автомобилей, работающих на продуктах переработки нефти. Ущерб окружающей среде, который они могли бы нанести, но не наносили, продавался звездам музыки и кино и другим людям, которые радели за окружающую среду, но, в силу своей профессиональной деятельности, все же наносили ей ущерб.

Билли продавал квоты углекислого газа и себе, через сложную систему КОО[29], ТОО[30] и фондов, тем самым значительно снижая сумму подоходного налога. И более всего его радовал тот факт, что доходами от продажи квот углекислого газа ему не приходилось делиться с африканскими племенами. Потому что в природе этих племен не существовало.

В люксе его дожидались два чемодана. Он запаковал их тремя днями раньше и направил в отель, воспользовавшись услугами «ФедЭкс»[31].

Кроме того, в люксе Билли нашел цветы в каждой комнате, серебряные вазы со свежими фруктами, коробку превосходных шоколадных конфет, бутылку шампанского «Дом Периньон» в ведерке со льдом и на прикроватном столике в главной спальне только что изданный роман одного из его любимых писателей, который он попросил купить.

Вроде бы Билли Пилгриму, который вселился в люкс, как Тайрон Слотроп (он ждал возможности использовать эти имя и фамилию не один десяток лет[32]), следовало пребывать в превосходном настроении, но как-то не складывалось.

События в похоронном доме должны были развеселить его, но не вызвали и улыбки.

Депрессии он не ощущал, но и радости — тоже. Эмоционально соскользнул в нейтральную зону.