«The Coliseum» (Колизей). Часть 1 Сергеев Михаил

– Тогда вы затронули интереснейший вопрос. Значит, два куска – удвоенное добро, следуя логике?

– Ну, пожалуй, большее…

– Тогда пятый кусок, шестая пара обуви и седьмое платье сделают чудо? Ваше понимание добра утроится, учетверится? И вы станете его олицетворением… с получением всего этого?

– Ну… – студент смутился, – наверное, не совсем так… какая-то закавыка в этом есть…

– Закавыка в вас. Не вам оно добавляется, а тому, кто дает. И не просто дает – в этом случае ничего не меняется, а делится. По крайней мере, должно добавляться, по вашей логике. Однако можно отдавать и чужое, присвоенное, или просто чего много. Но много – тоже и всегда – присвоенное. Ведь и племя, при удачной охоте, делило мясо не поровну, а по чину. Значит, кто-то уже тогда присваивал чужое. Чуть-чуть брал больше. А потом и на охоту уже не ходил – других посылал. Но мясо получал по-прежнему больше и уже намного. За тот излишек нанимал людей, которые заставляли других работать и делиться уже не только мясом, но и зерном, одеждой. А через пару тысяч лет «присвоивший» назвал это заработком. Ну, просто назвал, ведь про первый кусок уже не помнили. Ну, неудобно называть «отнятым», «краденным». И «заработок» такой может расти до бесконечности. Предела жадности нет, – он с любопытством посмотрел на зал. – А здесь какая закавыка? Всё «о-кей» в таких отношениях? Или они добавляют уже зла в отношения?

– Ну, когда слишком много… вызывает неприязнь.

– Да зависть! Говори прямо! Чего ж непонятного?! – раздались голоса.

Андрей удовлетворенно улыбнулся.

– Давайте забудем слово «зависть» и остановимся на «неприязни». В конце концов, многие не ведутся на завистливость. Согласитесь, не все среди нас такие уж «каки».

Студенты зашумели, настроение снова у всех поднялось.

– Так вот неприязнь рождает то самое чувство, которое испытывал первый обделенный мясом. Отняли, украли. И это воспоминание о краденом вначале, которое дремало и вдруг проснулось, – он и назовет несправедливостью. А присвоивший – заработанным. Вся остальная история мира – это отстаивание каждым своей точки зрения. Драка.

Он снова помолчал.

– Что до веры… которая и принесла определение «добру»… вот «не убий»…

Зал насторожился.

– Многие века дохристианской истории люди убивали себе подобных, считая это добром. Путали. У древних Кельтов вместе с умершим хозяином сжигали и его домочадцев. Германцы убивали сородичей ради лучшего урожая или победы в бою. И даже римляне времен республики занимались этим… уж не говорю об индейских культурах Америки. И только заповеди определили границу, переступать которую запретно. Так появилось определение добру и злу, а принесла его – вера. Как видите, совсем недавно. Но все думают, что так было всегда.

– Так до сих пор бомбят, для смены режимов! Убивают ведь!

– Язычество чистой воды. Да что там, скотоподобие. Убивать одних, ради «добра» другим. Опять ради «лучшего» урожая. Снова начали путать. А решения принимают седые динозавры. Как и у костра, положим, в Финикии, пару тысяч лет назад. Только в костюмах и бабочках… но непременно рядом с огнем! Чужим, нечеловеческим, холодным.

– И в цилиндрах! – крикнул кто-то.

Лектор вздрогнул.

– То есть мир строился на краже? И не только мяса, но и жизней?

– Всякая собственность есть кража, – вспомнив слова Крамаренко, ответил Андрей. – Идей, лозунгов и приемов.

– Ну, уж всякая? – девушка с первого ряда улыбнулась. – Вот квартира у моих родителей – тоже, что ли?

– Конечно. Кража у тех, у кого ее нет. Вы не можете увидеть этого, не проследив всю цепочку от начала. Хотя бы в воображении. Квартира – это результат миллиона обменов первого куска мяса на последующие блага. Но первый – обязательно краденный! А отнятый – тот, что был лишним, пошел на прирост богатства и завершился, в вашем случае, квартирой.

– И что же, нам отдать ее?

– Такое может совершить лишь человек, – лектор виновато вздохнул и тоже улыбнулся. – И такой финал один из двух… всего-то. Второй – самоубийство.

– А мы не люди, получается?! – выкрикнул кто-то.

– Увы! – Андрей развел руками. – Мы существа, которые делятся на тех, кто стремится стать таковыми, и тех, кто продолжает красть, не задумываясь. Заменяя страсть к героину на страсть к накопительству. Обман на сознательную смерть. Один суррогат на другой. Развиваются! Тяжелейший труд, замечу. Но в обоих случаях – жертва сам. Иногда заблуждаясь, будто польза людям не последнее в его рассуждениях. Тратить свое время на поиск «оправдания» несправедливости вокруг, то есть для процесса кражи – обязательный ритуал. Так что труд действительно тяжелый, в поту, без преувеличения. Потому и путают с заработком. Но корысть неизмеримо важнее самых благородных мыслей. Не маячь впереди еще больший кусок мяса, гораздо больше необходимого, мыслям о людях не было бы места. Место и время! Помните? А уж если впереди огромный! Вот что прячет «существо» и прежде всего от себя. Великую, всепожирающую тайну обогащения! И каждый сознает.

– Ну, уж каждый! – тихо сказал кто-то с первых рядов.

– Да, в общем, не стесняются. Даже горды. Помните, Рокфеллер соглашался объяснить, как он нажил гигантское состояние, с условием, что его не спросят про первый миллион?

– Так ведь живут… и комфортно!.. Не заморачиваются! – третий ряд был активнее других.

– Увы, – Андрей усмехнулся, – если бы так! Любой отдал бы полсостояния за Жар-птицу! Гложет, потихоньку гложет видимая нищета. Уж и селятся отдельно, и не думать стараются. Да что там, на метро не ездят! Но бросается. Режет. Напоминает. О краже-то! Случается, наступает момент, когда «присвоивший» чувствует, что раздражение украденным переходит некие рамки и о нем начинает думать плохо уже и преданное окружение. Тогда включают уникальную технологию – благотворительность, как инструмент исправления имиджа. Отдать часть краденого, но широко рассказать об этом, истратив на такую компанию еще часть. Прием удавался веками. Вспомните, хотя бы «динамитного» короля Нобеля – торговца смертью. Высший пилотаж! И потом, как говорил Остап Бендер: «Лучше отдать часть. Ведь часть меньше целого». И теперь того, кто освоил прием, при каждом удобном случае, поминают как мецената, спонсора или благотворителя. До гениальности простое средство покупки «уважения». Только не покупки, а продажи. И не уважения, а совести. Потому как окружение, тоже считая себя обделенным, скрытно ненавидит объект поминания. Возьмите высший титул государственной власти. Образец для такого примера. Так что из круга не выскользнуть. Удавка прочна. Можно только закрыть глаза. Но мы, по-моему, отклонились…

– Конечно! Причем здесь вера?! И про власть!

– Христианство поподробней… – зал явно хотел дискуссии.

– Гм… христианство, – лектор прошелся взад и вперед. – Заповеди можно определить как «конституцию» человечества. А их появление – как порог, после которого зло во власти, в продолжение краж, стало нарушением такой конституции. Ну, а вера называет это прямо – преступлением перед богом. Так что корни понятны.

Зал снова загудел.

– Так в абсурде… все-таки? Или движемся куда? – выкрикнул молодой человек, которого толкали сразу несколько соседей, подбивая высказаться. – Кража торжествует! А с нею приходит и власть! Заманчиво!

– А религия бессильна!

– Куда-нибудь да движемся! – весело гоготнул кто-то выше.

– Через утренний туалет! К примеру!

– Это ты! А я с сумкой и – в университет!

– Не… Сначала с ведром к мусоропроводу!

– Вот и название финала!

Зал утонул в хохоте.

– Да их полно!

– Туалетов?! Или примеров?

– Финалов! Вчера был кубок России!

– И драка у строителей!

– А завтра Лехин день рождения! И Джозефа Конрада!

Веселье продолжалось. Андрей стоял молча. Он знал, что в такие минуты нужно дать пару выйти. Расслабить аудиторию. Взгляд скользил по рядам, но неожиданно остановился на третьем. Тот самый парень, что задал первый вопрос – не улыбался, а, подперев голову, со скепсисом смотрел на него. Наконец, смех и возгласы о «движении» утихли.

– Примеры?.. – начал он. – Примеры различны, как и финалы. Вы правы. Как я, как всякая молодость. Но дело в цели… – Андрей наклонился к листочкам. – Проверка, так сказать, на способность оценивать… или на отсутствие таковой способности. Да вот, приведу цитату, правда, готовил для другой лекции… – лист, вместе с рукой, замер перед лицом. – Да, пожалуй, отсюда…

«Вторая мировая война. Отечественная, у нас. Через три с небольшим месяца немцы оказались у стен Москвы. После этого были отброшены, с чего и начались наши победы. Но! За полгода тяжелых, жесточайших сражений, мы от союзников не получили и ржавого болта. И только в феврале сорок второго, когда мы уверенно погнали противника к «берегам Одера», я фигурально выражаюсь, они открыли каналы помощи. Логика проста: раз возникла вероятность победы русских, надо срочно примазаться к ней по двум причинам. Первая: результатом победы объявим помощь. Второе: потомки, в случае победы России, не поймут, почему мы были в стороне. Эта технология приводилась в жизнь неукоснительно. Наша война длилась четыре года. Число жертв, наших жертв, потрясает историков до сих пор. А второй фронт был открыт лишь за несколько месяцев до победы. Цель опять корыстная – взять Берлин до русских. Украсть победу и славу. Снова украсть. Гадко? Да. Преступно? Да. Но дёшево. Не вышло. Просчитались. Как и Гитлер. Недооценили. Мы заплатили нужную цену. Но вой слышен до сих пор. Потому и отмечают день победы в другой день. Потому, до недавнего времени, пока не появился Интернет, любой школьник на западе был уверен, что победили Германию именно они. И вот уже поляки ставят фильмы, как русские насиловали женщин, а не клали головы…»

Андрей замолк, заложил руки за спину и прошелся вдоль первого ряда.

– Ну, а сейчас одним кликом вам высветится: кто взял столицу Рейха.

Он вернулся к столу.

– А есть несогласные? Или хотя бы ремарку?

– Есть, – раздался голос из середины шестого ряда. Парень с длинными волосами и в броской шотландке встал.

– Сидя, можно сидя. Слушаем.

– Я тут прочитал «Войну и Мир»… – тот остался стоять.

– И узнал, что автор – Лев Толстой! – задорно выкрикнул какой-то шутник.

Зал снова повалился от хохота.

Андрей поднял руку.

– Так вот, – чуть смутившись, продолжал парень, – я сделал вывод, что последний, из наших полководцев, кто жалел солдата, был Кутузов. Поразительно, что от нас это скрывали.

– Ну да… залепили уши и глаза, а ты сходил в баню и промыл… – уныло заметили сверху.

Явно волнуясь, парень в шотландке огляделся, ожидая еще уколов, но все молчали.

– Именно он, при отступлении французов, как мог сдерживал своих генералов под Вязьмой, куда безо всяких сражений добралась уже растаявшая на треть армия неприятеля. Он один говорил: «Французы еще до Смоленска будут лошадей жрать, а я одного русского не отдам и за десять французов». Но наши «герои» Ермолов, Милорадович, Платов и другие не могли воздержаться от желания отрезать и опрокинуть два французских корпуса. Извещая Кутузова о своем намерении, они прислали в конверте, вместо донесения, лист белой бумаги. Открыто издеваясь. И сколько ни старался великий человек удержать войска, они атаковали. Дословно помню: «Пехотные полки… с музыкой и барабанным боем ходили в атаку и побили и потеряли тысячи людей. Но отрезать – никого не отрезали и не опрокинули». Только добавили русских смертей в котле.

Парень помолчал.

Этого никогда не будут преподавать в школе. Это стыдно вспоминать, потому что вся наша будущая история полна таких же фактов.

В зале послышались смешки. Девушки с первых рядов вопросительно уставились на Андрея. Тот оставался спокоен.

– А еще я читал толстенную книгу английского историка – «Компании Наполеона». Автор прямо пишет, что на переправе через Березину, есть даже такая картина, – он на секунду замолк, стараясь понять настроение зала, – Кутузов намеренно отпустил Наполеона – ведь капкан захлопнуть ничего не стоило. И даже приводит слова командующего: «На что нам пленение Буанопарте? Разве что на радость проклятым англичанам». Так что и здесь солдатушек пожалел, но был тут же отправлен в отставку.

– И к чему ты? Нарыл! Герой нашего времени! – посыпались возгласы. – Бедняга Наполеон не знал об этом! Иначе сразу вернулся бы!

Смешки не утихали, но парень, ни мало не смутившись, продолжил:

– А в вашем примере мы за Берлин, за такую же славу, которую хотели украсть союзники, и которую мы, конечно, заслужили, положили шестьсот тысяч. То есть шестьсот тысяч семей оставили без отцов. Миллионный город из семей-сирот. Ненормальность психологическая, психическая, нравственная, если хотите. Думаете, мы не изменились от этого? Не сказалось? Не было последствий? Были! Уверен, что каждый второй или третий преступник сегодня, насильник или грабитель – оттуда. От таких решений и действий. Решений, где не было места человеку. Его жизни. Вдумайтесь. Какая чудовищная жертва, ради будущих генеральских мемуаров. Думаю, надо спросить детей, включая тех, которые не родились – нужна ли им такая слава. И разве было бы ее меньше, отдай мы Берлин? Они попросят немного – окрасить руки некоторых монументов в красный цвет. Несмываемый. По локоть. Чтобы память было уже не украсть. О других примерах той войны, когда солдат принял по эстафете с тридцатых назначение «пыли» под ногами вождей, я уж не говорю. И сегодня так же, потому что не помним, не говорим, не учим. Вспомните кавказскую войну. А надо учить. Надо писать. Чтобы однажды, в который раз, генерал или солдат, вы или я не сказали слова героя Уинстона Грумма: «Я многое потерял, Форрест, не одни только ноги – если хочешь знать, я потерял душу, дух. Теперь там, где была моя душа, висят эти медали. Они прикрывают пустоту». – Колючий взгляд пробежал по рядам: – А теперь можно смеяться… ну… что же вы?!

Зал загудел, зашевелился, раздались выкрики:

– Начитался!

– А я согласен!

– Да идите вместе в жопу… историю марать!.. У меня прадед погиб!..

– Так, может, он за славу-то генеральскую и погиб! Конец-то был очевиден! Лошадей бы начали жрать по-любому! Прав Серега!

– Да не! За льготы депутатов!

– За ожирение чиновников!

– Хреново, Вован, быть бестолковым!

– Чего???

– А поляки беглецов с концлагерей… выдавали!..

– А под Сталинградом потери один к четырнадцати были поначалу, оттого, что артиллерию вовремя не подвезли, людьми жерла завалили! Никто дедов не жалел! И в чеченскую так же. А в грузинскую – за пять дней всю армейскую авиацию покосили! «ГРУ» хвалёное. Позор! Кто вспомнил?! Генералы в Америку бегут прямо с сейфами, да семьями! Вот, что значит личная преданность, а не родине! Прём по этому пути и дальше!

– Ломи, Серега! А то всегда не до того будет! Надоели взяточники! Глуши марши!

– Не марай!!! – сверху, шелестя, пролетела тетрадь.

– Так не марать?! Или не подкрашивать?! – неожиданно крикнул студент – виновник скандала.

– Забор у казармы сначала! Потренируйся!

– Давай, Серега! Покупай краску! И квач ему вместо флага!

– Близок локоть, но локон-то приятнее!

– Не локон, а квач… да в рыло!

Раздался звонок. Крики, ругань и смех медленно покидали аудиторию, ища более просторное место.

Андрей молча провожал толпу взглядом. Парень, который и стал причиной беспорядка, с всё еще красным от волнения лицом подошел:

– Вы меня извините, Андрей Андреевич, сами же попросили…

– Ответьте мне, – преподаватель с любопытством, но серьезно смотрел на него, – вы ведь не случайно упомянули… выбрали это произведение?

– Конечно…

– Но в истории полно и других примеров… почему именно этот?

– Вы ищете неслучайность в совпадении, Андрей Андреевич.

– Вы тронули полутона моей диссертации… Такое разве бывает? Они мои… даже не для ученого совета. И тогда неслучайным становиться само совпадение.

Он прищурился, будто старался разыскать ответ в глазах собеседника. Тщетно. И, похлопав того по плечу, задал другой вопрос:

– Вы упомянули не рожденных детей, мол, у них спросить надо… это оговорка?., сорвалось? Или знаете способ?

– А вы какой-то сегодня не такой… – вместо ответа пробормотал парень, – эту войну… с поляками… прямо не узнать, простите.

Андрей не отрывал взгляд от молодого человека:

– Да и вас… тоже. Так мой вопрос… знаете способ?

Тот ответил твердо и спокойно:

– Знаю.

– Я так и думал… – мужчина вздрогнул. – Значит, все-таки и вы…

– Да… И я. Отгадал, для чего сверкают купола… и почему на пути к храму не миновать паперти…

– ???

– Человек должен умереть, не догадавшись, что предопределен не только его путь, но и выбор пути, который приписывает себе, будто бы лично выбирая между добром и злом. Взваливая на себя вину первого необдуманного шага, заблуждаясь, что мог бы поступить иначе. Не должен он догадаться. Иначе смысла в вере нет. Чувство вины за всё сомнительное, совершенное в жизни, даже задуманное, только в этом случае породит страдания, муки совести и казнь. Казнь! Но именно она и только казнь изгонит вон из человека родовое зло. А его место заполнит прощение. И совершится возврат плода змию. Это и есть сверхзадача, ради которой тратится каждый, оставляя земле лишь тело.

Андрей с удивлением смотрел в упор.

Парень замолк, отвечая таким же прямым взглядом, затем вздохнул и добавил:

– А вы совсем поистратились, Андрей Андреевич, это уже… даже не печально…

– Значит… выход все-таки один… Адажио.

– Адажио, Андрей Андреевич.

Наскоро и машинально перекусив в буфете первого этажа, не отойдя еще от разговора, мужчина направился в сторону набережной. Туда же, куда когда-то направился и государь император, тоже после легкой закуски, но которая не мешала ему видеть, в отличие от власти нынешней, угрозу нерушимости страны в отсутствии железных дорог на восток. И построил их больше, чем Россия за четверть века «независимости» от собственных граждан, праздник по которой стал таким же смутным, как и благополучие на ее просторах. Но все-таки общее – закуска – осталась. Прижилась. Вместе с дорогами. Правда, замаячили и пути. В будущее. Непьющее и великое.

Присев на скамейку у памятника императору, Андрей задумался.

Читатель не поверит, но в это самое время наш знакомый – председатель отделения Союза писателей Виктор Викторович Крамаренко так же задумался, отложив газету «Московский литератор» с рассказом Владимира Андреева, в котором упоминалась улица «Трубная» старой Москвы, что у Цветного бульвара, и «на которой, кстати, одно время жила семья Чеховых». А задумался он над следующими словами, что показались ему весьма своевременными:

«На каждой сотне шагов вы встретите полсотни кабаков, пивных лавок, погребков, где пропиваются вместе со старыми сапогами и негодными рукавицами десятки жизней, умов, совестей…».

Именно таким, через две недели после знакомства с модным гаджетом, «продвинутым», как выражался Андрей, способом общения, Крамаренко почувствовал, что выжат. Весь до капельки. Что у него закончились и старые сапоги, и все негодные рукавицы. Но это была уже вторая черта «своевременности» рассказа.

Он захлопнул планшетник, встал, налил из тяжелого графина рюмку водки и выпил, забыв навсегда о сетях и приложениях, которые словно щупальца спрута попытались втянуть его в свою утробу. «Баста! – рыкнул он и с облегчением вытянулся на диване. – Лучше посмотрю футбол».

Виктор Викторович даже не мог себе представить, какое удивительное свойство в человеке оградило его от монстра. Сработало. Как и не мог вообразить, насколько стал уникален и странен для большей части иркутян… Но, дорогой читатель, спешу заметить: отсутствие закуски – не причина, не подумайте на нее. Не обижайте часть русского пейзажа, истории и надежды. Лучше, пожалуй, вернемся к нашему молодому герою.

Задумчивость Андрея, в отличие от второй, прямо вытекала из утренних событий. С размышлений о каждом прожитом дне, осмысленности, с которой он и начинал разговор со студентами.

– Здравствуй, это я… – вдруг услышал он.

Перед ним стоял мальчик лет шести.

– Ну, здравствуй, здравствуй, – Андрей удивился.

В одиночестве мужчины, которое разделяла скамья да воробьи, равнодушно чирикающие о своем, появление любого человека было неоднозначным. Перед задуманным, на которое так трудно было решиться, ему не хотелось видеть никого. Но сейчас что-то растаяло, размягчилось в нем. Спокойный, нежный взгляд маленьких глаз напомнил мужчине о существовании искренности, правды. Трогательной, беззащитной правды, которая сохранилась только в детях, и которую мы безжалостно выкорчевываем, «готовя» к жизни.

– Ты, наверное, потерялся? – Андрей огляделся.

– Это потерялся ты… – мальчик улыбнулся. – А я нашел.

– Вот даже как? – ситуация становилась забавной. – Ну, расскажи, как ты нашел меня? Вроде не прятался, – Андрей решил подыграть.

– Прятался, – мальчик продолжал улыбаться.

– От кого же я прятался?

– От меня. Пять лет ты прятался от меня… папа. Вы с мамой не хотели меня послушать… я знаю. А я очень люблю вас… обоих. Помнишь… на качелях, как я смеялся… разве не слышал? Звонко-звонко. А потом… потом мне сказали, что вы оставили меня. И я только сам могу найти вас.

Мужчина остолбенел. Гул колоколов заполнил голову. Их сверкание уже значило что-то другое, нежели прежде…

– Почему ты плачешь? Я же нашел. Папа! Мне сказали, что ты и сам пошел меня искать. Видишь, я знаю лучше дорогу…

Слезы заливали лицо мужчины. «Это наваждение… нет, сон… нет, не может быть» – мысли путались, рвали сознание, выплевывая какие-то обрывки памяти, разговоров… Он помнил всё. Особенно тот день. Когда всё решилось, и он потерял сына. И вдруг…. Разве возможно такое? Бред! Галлюцинации!

– Кто? Кто сказал тебе это, мальчик?!.. – выдавил Андрей.

– Дяденька. Слепой дяденька. Он видел маму. Просто не успел ей объяснить… она быстро ушла.

– Где? Когда ушла? Куда?

– В Колизей, конечно. Все почему-то туда хотят.

Ошарашенный мужчина растерянно огляделся, убеждаясь, что люди двигались, машины гудели… – «нет… не сон», – и снова повернулся к мальчику. Никого рядом уже не было.

Гудки слились, превратились в неприятный раздражающий звук, который перешел в звонкий трёкот будильника.

Он резко сел. Простынь закаталась и обнажила матрас. Но и в нем что-то свернулось и тоже обнажилось. Утро оглушило тишиной.

«Так. Решено. Сегодня». Андрей принял душ, побрился и, стараясь не смотреть на Галину Николаевну, вышел из дома.

* * *

Ишики-сан долго смотрел на фотографию, стараясь понять, как она получилась. Видя перед собой ту осень, красные листья, фрески и сторожа, он не мог вспомнить, в какой момент появилась в кадре эта сцена. Но сцена неизменно оживала, стоило фотографу прикоснуться к снимку:

Двое мужчин разговаривали. Один расположился в кресле и с любопытством, иногда посмеиваясь, слушал другого. Тот ходил в добротном халате по какой-то странной комнате со странной мебелью и размахивал руками, громко возмущаясь:

– Включишь телевизор, а там очередной сериал!.. – особая форма деградации не только актеров, но и зрителя. Нас с тобой, Виктор! Кривить не буду – целоваться умеют. Уверенно демонстрируют. Но Станиславский здесь не причем. Прием освоен до совершенства без него. Отточен. Они, скорее, поклонники Джорджа Сороса – отца безопасного аборта нового времени и «планируемой» беременности. Так надо помнить – о чем Сорос бы не говорил, он говорит о деньгах. О своих! Они этого не знают. Не желают знать! Умом простоваты. Тогда – добро пожаловать в «куклы». Игрушки для кукольников-режиссеров… где молодая графиня может кричать на горничную. В пору снова открывать «институты благородных девиц», а самим актрисам туда для воспитания подаваться.

Раздраженно вскинутые руки тут же спрятались за спиной.

– И опять блат выше совнаркома! Что ты будешь делать! – он зашагал быстрее. – А поделки-сценарии, наспех сляпанные «ребятами с нашего двора», а дворов у чиновников от кино много, которые пестрят репликами типа: «Не растопить каменного сердца!», хотя тает только «ледяное». Или «бросилась под рельсы», забывая, что под ними – шпалы. Под поезд, под поезд бросаются!

– Ну, ну… и классик ошибался: «Всходит месяц обнаженный при лазоревой луне»! – парировал тот, что в кресле.

Бьюсь об заклад, дорогой читатель, вы узнали в нем Крамаренко.

– Да нет, здесь вызывающе безграмотно! Гротескно! Пошло. И всё это озвучено, исполнено удивительно сговорчивыми, при виде гонораров, актерами. А белые подворотнички солдат на фронте? – говоривший сунул руки в карманы. – Порой неплохими, талантливыми актерами. Другие-то… бог с ними. Ну, не на всё же ради монет соглашаться… Ведь не бедствуют! Где же достоинство, честь, наконец?! Свои же ученики будут перемигиваться за спиной. А дети наши обречены изучать на «поделках» историю.

Борис Семенович подошел к окну и остановился с застывшим взглядом.

– Стыдно будет… за роли-то такие. Нет, брат, не жилец я среди них! – он повернулся к другу. – Пора уходить… – Метелица подвинул стул, опустился и закинул ногу на ногу и уставился в окно.

Крамаренко насторожился:

– Да брось, Борис, такие же…

– Как, такие же, Виктор? – перебил тот. – Я вот, джинсы ношу с другим чувством – наноситься не могу. В студентах бредил. По ним в шестьдесят безошибочно комплексы определить можно. Прошлые. А этим – просто удобные штаны. Как и роли, как и книги!

– Не спорь ты с «базаровыми»! Сейчас – пике, а завтра… Всё пойдет по кругу, зря тратишься.

– Да что сериалы! – собеседник не слышал. – А про ясновидящих?! Колдунов и магов! Они и есть – главная причина нездоровья общества, причина психосоматических расстройств человеческого «материала». Именно так «новомодные» называют нас! Не с экрана, конечно. Причем обнаглели – бога через слово поминают! Ты присмотрись на улице – каждый третий с ненормальным взглядом. Люди привыкли верить напечатанному или сказанному. Не допускают, что просто шоу. Но, о чем бы ни шел разговор в шоу, я повторю – это всегда разговор о деньгах. Прямых и закулисных. К примеру, чтоб «угадать» всё о «пациенте» – платят медсестре за медицинскую карточку. Банальный обман. И начинают мерещиться жертвам обмана всякие тени за окнами, всякие странности на кухне, мимо которых бы прошел, будь нормальным.

– Слушай, и это тебя трогает? – Виктор Викторович попытался успокоить друга. – У нас другая задача…

– Другая?! – перебил тот. – Увольте, милейший! Мы соучастники! – указательный палец хозяина уперся в собеседника.

Он встал.

– Не заметил, каким частым стало употребление слова «суррогаты»?

– Отчего же… Некое развитие термина «субкультура» коснулось и моего уха, – попыталось отшутиться «кресло».

– Иронизируешь? Хорошо бы мне твой оптимизм… всегда завидовал… – Метелица вздохнул. – Но к субкультуре теперь добавили биологическую составляющую.

– Ты имеешь в виду суррогатных матерей?

– Именно.

Борис Семенович снова заходил по комнате:

– Разговоры о «добровольности» не более чем обман себя и людей. Факт разлучения настоящей матери с ребенком нельзя, подчеркиваю, нельзя!., связывать с причинами такого разлучения. Оправдывать якобы благими и прочими мотивами: «Ведь рождается ребенок! – восклицают «оправдатели», – к контракту не принуждали!»… и дальше по лживой дорожке. Это всё равно, что говорить подростку – красть нельзя и, разложив после этого на мебели деньги, уйти из дому, толкая его на проступок. В эксперименте нет честности – добавлен элемент соблазна. Так и с суррогатной матерью – женщине, нуждающейся, предлагается соблазн – компенсация нужды. В совершенно «благообразных» и «цивилизованных» формах. Но помните! Договор заключают просто с человеком, а забирают уже у матери! И здесь слова «забирают» и «отнимают» – близнецы-братья. Вряд ли в разумной голове промелькнет слово – «отдает». Ведь «отдающие» скованы бесчеловечностью условий контракта! Приперты! Кстати, вторая сторона – вольна поступать, как хочет. Не понравится – отдать в детдом, передать кому-то в усыновление, наконец, просто отказаться. Чуешь, в какой товар превратили? И кого?!

«Засвеченные» герои таких историй заботятся о резонансе. Десятки известных людей бросаются на защиту «святого» и опять кричат: «Появляется ребенок!» – о котором меньше всего думают в своем безумном богоборчестве. Лишая материнства и лицемерно поминая Всевышнего при этом! Мол, без воли божьей ничего на свете не происходит! Хорошо, если просто не читали Библию… заблуждались, а если осознанно? Тогда следующий шаг – оправдание педофилов, насильников, палачей концлагерей – тех, что забивали газовые камеры такими же детьми. Предмет дискуссии один. Повернется ли язык там сказать: по воле неба! Или поймут, что попались?

Он прошелся вдоль окна туда и обратно.

– Нет. Не на всё воля Его. Уступил часть полномочий Творец человеку. Попустил свободный выбор! Да пользуются дураки. Для демонстрации этого качества простор – от газовых камер и «Хиросим» до суррогатных матерей и цветных ориентаций!

Метелица сбросил халат на стул и остался в рубашке.

– А толкнув на преступление женщину, брызгая слюной, убеждать общество, что та «добровольно» подписала все бумаги? Это как? Умысел? Расчет? Или неспособность пораскинуть умом? Подписывает – не мать! Я бы сам зарубил им на носу пометку. Всё, как и везде сейчас… в игре слов, в ловком обмане. А раз так, то весь мир погружен в суррогатную пучину. Мы живем в ней. Дышим, впитываем. Разве не так?! Чего молчишь?!

– Да пока возражения касаются только эмоций, господин трибун. Хорошо бы… – но закончить мужчина не успел.

– Смазливый подлец, пропитанный ложью, под музыку о любви трогает святые слова. Молодые комики на телевидении генерирует суррогатный юмор. Борцы за свободу тысячелетия зовут за собой народы, но НИ РАЗУ! в истории не привели никого к ней. Всякая свобода оборачивалась суррогатом. А в последнем случае – с кровью. Сегодня на распродажах – очередной! Правозащитники борются с отечественным суррогатом свободы, кивая на другие страны – на самом деле лукавят, предлагая поменять один на другой. Когда Виктор Ерофеев спросил поляка по крови и великого режиссера по таланту Кшиштофа Занусси, отец которого прошел все лагеря Сибири, что предпочтительнее – капитализм или социализм, явно ожидая ответа, который ждут все «простоватые», тот ответил: «Это всё равно, что спросить: чума или холера?» Налицо привилегия совести, а не конъюнктуры! Единственная черта, которая и делает его аристократом. Облекает звание ЧЕЛОВЕК титулом! Вот что значит понимать назначение головы в расширенном смысле… то есть не только для шапки, скрипа пером или приема горячительного. Для последнего годится и клизма.

Борис Семенович застыл с вытянутой к нему рукой.

– Ты прямо как Ленин на постаменте – осталось только кепку! – попытался сбить накал Виктор Викторович.

Но было уже поздно.

– А шоу?! Из чего сделали шоу?! Известные телепередачи обуславливают семейное счастье состоятельностью жениха или невесты, и разномастные «свахи» оправдывают расчет в желании пары «стать плоть едина», объявляя конкурс, где приз – женское или мужское тело с квартирой или «без». Штампуя в мораль сноски!

Дыхание говорившего участилось, лицо покраснело.

Крамаренко озабоченно почесал затылок, прикидывая, как обуздать закипавшие страсти. Меж тем, тот продолжал:

– Плодя очередной суррогат на глазах миллионов, они советуют «нагуляться» молодым, не ужасаясь от преступления перед ними и богом, которого, как и ясновидящие, поминают через слово, еще и крестясь. Более того, приводят в пример себя, бравируя этим. Невольно приходят на память, которую «потеряли» несчастные, слова из Писания: «Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? Не Твоим ли именем бесов изгоняли? И не Твоим ли именем… чудеса творили? И тогда отвечу им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня…». Разве не так?! Ответь.

– Послушай, дружище, – попробовал снова отшутиться Крамаренко, – я согласен с тобой, но эту тему можно обсудить и в более щадящем для возраста режиме.

Метелица кивнул, посмотрел на него, будто сожалея о несдержанности, и опять опустился на стул, уперев руки в колени.

– Вот согласись, есть суррогаты устоявшиеся, неразлучные с обществом – например независимость, которой на самом деле ни у кого нет, никогда не было и не будет.

Как следствие, появляется другой суррогат – патриотизм – гордость за суррогат независимости. Эти суррогаты уже требуют крови за своё место между народами. И ведь породят, породят!., в свою очередь новые суррогаты. Но у такого пути есть финал… чудовищный. Показать бы его защитникам «расчета» – сошли бы с ума. – Метелица поднял сжатый кулак и погрозил кому-то. – И не от его чудовищности, а от сознания своей роли в этом! Во как гибнут люди! Валятся в яму поколениями! А мы: автокатастрофы, автокатастрофы…

Тяжелая пауза повисла в комнате. Однако гость, опасаясь продолжения, пытался, в очередной раз, успокоить друга:

– А ты, Борис, изменился. Писание почитываешь. Я помню тебя другим… – и, сделав усилие, улыбнулся. – Романтиком. Даже когда полтинник стукнуло. Помнишь?

Борис Семенович как-то притих, съежился и посмотрел на него:

– Вот тогда-то, Виктор… и началось, – он отвернулся. – Помнишь, Лену в Москву привозил?

– Ну конечно. Сложный аборт… помню…

– Поздний. Никто в провинции не брался. А тут клиника «Сантанна»… в районе Таганки. Почти «Сатана». Любой делают… то есть… – Метелица продолжал смотреть в сторону, – любого убивают…

– Ты первый, что ли? Или она? Брось. Вон, сплошь и рядом… – Крамаренко сочувственно пожал плечами. – Да и забыть пора.

– Пора платить! – Борис Семенович повернулся к нему.

Искаженное страданием лицо привело Крамаренко в еще большее замешательство. Он встал, подошел к Метелице и положил руку на плечо:

– Успокойся, Борис… Помнишь, сам же советовал в таких случаях оглядеться, чтобы понять – это не самое худшее в жизни. Не на то жалуешься…

Но прием не сработал.

– Понимаешь, Виктор… убийца ведь не тот, кто решился, а тот – кто делает. Прямой исполнитель. Сами-то женщины, останься без них – не рискнули бы. Почти любая… побоялись бы. Ведь погибнуть может, – он взял друга за локоть, словно ощущая поддержку даже в прикосновении, и с отчаянием посмотрел на него.

– Давай-ка… дорогой, сюда, – Крамаренко потянул Метелицу к дивану, понимая, как мужчине тяжело…

– А здесь – гарант… – продолжал тот. – Они гарантируют матери жизнь. Убивают только ребенка! Правда, с Леной… три дня в коме… как вспомню! Три дня! Но вымолили…