«The Coliseum» (Колизей). Часть 1 Сергеев Михаил

Андрей объял ужас: Грат склонил голову к запястью.

Тем временем, рот священника не закрывался, как не пытался тот зажать его:

– Видишь, только я способен увязать два разных мгновения – настоящее и будущее. Наше и чье-то. А чье-то, с началом мира! Соединять времена и действия! А действие с желанием. Только я могу заставить первое подчиниться второму! – И вдруг, воздев руки к небу, громко закричал: – Он посмотрел! Посмотрел! Я снова с людьми! Двенадцать терцин опять мои! Стерегись! Сжимая времена и убирая промежутки, в моей власти убить и все пережитое. И превратить жизнь в точку! Видишь, проконсул, как сходятся наши мысли? Как упомянутые в книге параллели! Ведь, что такое точка во Вселенной? Ничто! Да отливка пуговичника – целый мир, в сравнении с нею!»

В это мгновение обе ладони его с такой силой вдавились в складки рта, что, потянув кожу, обнажили уродливый шрам до самого уха. Слова тут же перешли в мычание и через секунду стихли.

Андрей, лихорадочно вспоминая строки из книги и понимая, что случиться дальше, огляделся. Спасителей не было. Находясь от того в еще большем шоке, он медленно перевел взгляд на сидевшего под балдахином. Грат был спокоен. Губы его, вместе с нижней частью лица, еле двигались, словно прожевывая что-то.

– Я плохо понял, священник. Какие ещё терцины? И что там ещё в твоей власти? И вообще…

«Призови начальника стражи и казни обоих! – злобно прошипел тот. – Исполни долг свой. И покончим с этим».

Андрея трясло. Молчать дальше было нельзя:

– Но поверьте, это приговор! Поверьте же! Я знаю, чем закончился этот день! Самым страшным в истории! Отдайте его другому! Именно так написано в ней!

– Казни!!! – заорал вдруг «балахон», – казни!!!

– Не-е-ет! – Молодой человек с криком бросился к первосвященнику и повалил того на землю, пытаясь задушить. Толпа ахнула. Рослый преторианец бросился к ним, на ходу обнажая меч. Андрей приготовился умереть.

Солнце, сжимая и сдавливая мешающий воздух, изо всех сил коротило время и, ускоряя свой ход, стремительно закатывалось за горизонт, увлекая за собой день. Кромешная тьма, наполненная тишиной, продолжала обнимать его лишь несколько секунд, достаточных, чтобы избежать смерти, но бессильных избавить от приговора.

– Что с тобой? – услышл он знакомый голос.

– Я… я не хочу этого… не могу быть свидетелем, знающим финал… – пробормотал Андрей.

– А разве не ты распинаешь имена с большой буквы? Разве не ты сказал, что не хотел бы быть Пушкиным? С его комплексами, тщеславием и мелочностью? А маршалы победы?!

– Непониманием мелочности своих поступков… – устало поправил Андрей.

– Ага! Все-таки помнишь? А если кто-то, через пятьдесят лет, вытащит твою книгу? И найдет подлость в ней?

– Не найдет… нет ее там…

– Добавляй: по моему мнению! Так же, как и добавлял поэт два столетия назад. Так же, как и решали жить или нет другим… там, под Берлином. Или думаешь уже по-иному?!

– Что вам от меня нужно? Чего хотите еще? Я всё сказал… Но под Берлином решали за солдат, а в Хиросиме – за детей! И…

– Тебе! Тебе от меня нужно! – не заметив последних слов, оборвал голос. – Я вижу, ты не уймешься!

Тьма шевельнулась, дрогнула и поползла прочь. Позади, за спиной, столь же стремительно, как и закат, начинался восход, высвечивая уже других людей и в других одеждах.

Казни, как прежде, назначались на после полудня. И, как и сегодня – на тех же местах. Когда Франсуа с новым знакомым вышел к площади, она уже была полна народу.

Целый месяц он болтался в Дижоне. А ведь всего-то и нужно было несколько дней, чтобы доставить провиант да развезти его по местным трактирам. Вот уже восемь лет бедняга делает это. Не бог весть какая работа, но старики довольны, да и ему кое-что перепадает. Однако месяц – уже слишком. Все из-за проклятых вербовщиков. Поговаривают, испанцы снова зашевелились и в рекруты можно попасть прямо из местного кабачка. Но Франсуа нечего бояться, у него охранная грамота: одну из подвод каждую неделю парень доставляет здешнему епископу, передавая поклон от кюре их деревенского прихода – тот и снабдил бумагой, по которой он освобождался от податей и вообще чувствовал себя уверенно с представителями власти, изводившими его столько лет непомерными поборами. Подумать только, состоять на службе у самого епископа! К тому же кюре обещал сменить гнев на милость по поводу Эльзы. Вот уже два года Франсуа уговаривает обвенчать их, но тот почему-то впадает в такой гнев при этом, что парню становится не по себе. Прошлым летом Эльза предложила им уехать в местечко Сен-Поль под Лиможем, к ее дальним родственникам, да как-то не сладилось.

«Рано тебе еще, да и грешен ты, сын мой», – только и твердит святой отец.

Как же рано: ему уже под тридцать, а грешен в чем же? Собаки за жизнь не пнул, мухи не обидел, недоумевал Франсуа.

«Не пнул… не обидел…» – Андрей с изумлением посмотрел на свою одежду: потасканная поддевка, перепоясанная сыромятным шнурком обвисла и грубо саднила плечи – это он почувствовал секундой позже.

– Вот искупи хотя бы часть грехов, тогда и думай о женитьбе, – кюре ткнул его в грудь. – Скоро, глядишь, и невеста тебе сыщется.

С последними словами Андрей услышал чужой голос:

– Что же ее искать? Вон она, всего в двух шагах от моего дома, святой отец. – Это говорил уже он!!!

– Все мы в двух шагах от чего-то, – пробормотал кюре и как-то зло добавил: – Не задерживайся, завтра же поезжай! Служитель скрылся за дверью.

«Вот так и живу, так и искупаю, доставляя горбом нажитое в город» – подумал кто-то внутри него, когда парень направился в поисках ночлега к постоялому двору здешнего монастыря.

Эльза живет с матерью на окраине селения, и хотя слывет девушкой со странностями, Франсуа это нипочем. Ведь уже, пожалуй, третий год, возвращаясь из города, он неизменно заворачивает к ним. Каждый раз привозя любимой сладости или безделушки, после искорок радости в глазах и страстных поцелуев он неизменно натыкается на укоризненный взгляд матери, старой ворожеи. Парень и сам понимает, что давно пора завершить дело свадьбой, да вот вышла незадача с кюре, уперся и твердит: «Не ту пару ты себе выбрал для богоугодного дела». Как же не ту, когда все дни только и думает о ней? Мила она ему, да и сколько доброты у девушки в глазах. Но родители непреклонны: кому же, как не кюре, знать лучше. И мать ее тоже им не по душе.

Родители были уже старые, и Франсуа не обижался на них. Сам же лез из кожи вон, чтоб угодить святому отцу – по своей воле вызвался поставлять припасы в городской приход, дабы угодить Всевышнему и снискать расположение церковного начальства. Кюре предложение понравилось, и вот уже год, как Франсуа исправно возит туда копченую ветчину да сыр.

Наконец, совсем недавно кюре пообещал, что все скоро решится и жизнь его изменится к лучшему. «Много же ветчины да солонины потянуло прощение моих грехов», – подумал тогда Франсуа. Он нисколько не расстраивался из-за обязанностей – раз так угодно святой церкви, чего не сделаешь ради любимой. Лишь бы поскорее.

И вот сейчас, кажется, дело пошло на лад. Если бы не вербовщики, подписавшие подводы на месяц в гарнизон, все бы уже закончилось. По крайней мере, он надеялся на это.

Позапрошлой ночью парню приснился странный сон: за чугунной оградой приходского кладбища петляла едва заметная тропинка, освещенная полной луной. С погасшей свечой в руке, испуганно озираясь по сторонам, он медленно двигался по ней, не понимая, где же выход. Неожиданно путь ему преградил человек. Человек в сутане. Он стоял молча, всматриваясь ввысь, словно ища что-то в ночном небе. В руках был ржавый заступ. Вдруг свет померк, и луна скрылась за темными облаками.

– Пора, – произнес человек и протянул Андрею заступ.

Андрей отпрянул назад, пытаясь повернуться, убежать от видения, но ноги, будто прилипнув к застывающей смоле, не слушались.

– Копай, – повторил человек, указывая на разрытую могилу.

– Но она уже готова, – выдавил онемевший от ужаса Франсуа. – Да и не вижу я ничего.

«Господи! Кто во мне?! Мой ли это ужас?! Или его?!» – Андрея заколотило.

Человек меж тем достал из-за пазухи камень и чиркнул им о край могильной плиты. Посыпались искры.

– На, Андрюша, запали свечу, – проговорил он и бросил камень ему под ноги.

– Я не Франсуа! – воскликнул изумленный мужчина. – Не мне!

– Запали, говорю, – угрожающе повторил человек.

Руки Андрея задрожали, он наклонился, чтобы поднять его, и тут же услышал:

– Не надо. – Красивая светловолосая женщина стояла чуть поодаль. – Не надо хоронить двоих в одном месте, – повторила она. – Болконский уже мертв и всё уже сделано до тебя… много раз. Она ждет всегда одного. Не нужно поднимать камень, не стоит идти на баррикады. Не прикасайся, это не твоё.

Андрей сломя голову бросился прочь. Уже у самой ограды, продираясь сквозь кусты, он вдруг застыл: прямо на него шла невеста Франсуа.

– Я вижу тебя, – произнесла Эльза, – вижу каждый твой шаг ко мне. Я вижу твои глаза, милый, вот ты поднимаешь руку… – прошептало видение и медленно растаяло.

Андрей проснулся. Яркое утреннее солнце заливало каморку. Никогда прежде он не испытывал такого облегчения. Это всего лишь сон! Пусть здесь, пусть в другом времени, но сон! Было такое ощущение, будто тяжелый камень, который он носил с собой, свалился с плеч. «Может, и впрямь дела пойдут на лад», – вспомнив примету, поддержал радость тот, что жил в нем.

Всю эту историю Франсуа рассказал новому знакомому, с которым встретился в трактире, куда заглянул перекусить на другой день. Работы после обеда не было, и парень, как и любой на его месте, не мог отказать себе в удовольствии выпить бутылочку славного бургундского из местечка Шаньи, что в десяти верстах отсюда. Знакомый оказался из той же деревни, откуда родом были родители жениха, а приехал в город на заработки, где чуть было и не попался вербовщикам, правдой и неправдой набиравшим рекрутов. Самое время было срочно подаваться домой, от греха подальше, но тут Франсуа предложил ему ехать с ним завтра, благо «подневольство» заканчивалось, а с охранной грамотой и обоим ничего не страшно. Тот сразу же согласился. Знакомый оказался славным малым, и уже через час они хохотали, вспоминая разные истории, которые становились известными во всех окрестных деревнях задолго до того, как заканчивались.

Неожиданно дверь в трактире распахнулась, и на пороге появился сержант с солдатами. «Всем на площадь! – раздался его зычный голос. – Живо собирайтесь, оборванцы! Сегодня объявлена казнь. Всем надлежит быть там».

Андрей с изумлением узнал того, кто исполнял обязанности президента Малороссии.

– Держись меня, – бросил Франсуа, и они быстро выбрались из душного подвала.

Друзья добрались до площади, когда та уже была запружена людьми. Пока они пробирались вперед под брань и тычки окружающих, глашатай зачитывал приговор. Слова «Да будет так!», застали их в первом ряду зевак.

Впереди, на возвышении, стоял привязанный к столбу человек. Вязанки хвороста с сухими осенними листьями были сложены у его ног. Человек был завернут в красное полотнище с головы до колен. Ниже висел обрывок какой-то ткани, из-под которой торчали порванные башмаки. Только узкая прорезь для глаз выдавала в нем жизнь.

– Проклятая ведьма, – услышал Франсуа позади себя.

– Из-за такой у Ларсена-старшего родилось двое уродов, – добавил кто-то.

Глашатай поднял руку. Все замолчали.

– Есть ли желающий искупить свои грехи, дабы избавиться от скверны житейской? – прокричал он. – Кто начнет новую жизнь во благо господа и будущего своего, исполняя волю небес?! – Голос прорезал глухую тишину. – Кто свершит зажжение святого огня, привнесет в мир очищающий пламень, освободив нас от мерзостей сатаны?

Франсуа вдруг вспомнил все упреки кюре, гнев и нежелание священника сочетать браком с любимой якобы из-за его грехов, и внезапно в голову пришла дерзкая мысль. Если он сейчас сделает это, то всё искупит, и у кюре не будет причин отложить свадьбу. Не пойдет же святой отец против церкви. У Франсуа перехватило дух. Само провидение привело его сюда. В его руках было будущее!

Какая-то неведомая сила вытолкнула Андрея из толпы. Он не помнил, как ему сунули факел, как затрещал хворост, и пламя охватило одежду еретички.

Первой стало обгорать легкое полотнище. Языки пламени охватили фигуру и резким порывом ветра ткань сорвало с приговоренной. Люди увидели лицо. Рот у женщины был завязан, чтобы не вводить в искушение майдан.

– Не-е-е-ет! – закричал Андрей. – Я не Франсуа-а-а-а!!! Он не хоте-е-ел!!!!

Толпа с гулом отхлынула от него.

– Не-е-е-ет!!!

Люди долго не решались подойти к рухнувшему наземь незнакомцу…

Так мужчина сжег свою Эльзу.

Андрей стоял в ужасе, закрыв лицо ладонями.

Будто испытывая его на прочность, сгибая стержни духа человеческого, корежа и ломая, чудовищная редакция комедии Данте разворачивалась перед ним. Не там, в кругах преисподней, не сотни лет назад, а здесь, на земле и сейчас. И не было ему пощады от автора.

Был ли он кем-то другим, или оставался еще собой? Что-то разрывало его, двоилось и тенями, разными оттенками и бликами расходилось в стороны. Словно плавность неведомой кинокамеры, предлагая «терпимые» эпизоды, дала сбой, обрушила время и, меняя прежнюю раскадровку, безжалостно швыряла его в чужое прошлое. Делая прошлое «своим» и страшным.

Подобного Андрей не заслужил. Всю боль короткой жизни, все требования и вызовы, всё, чему был обязан прямотой и криком в небо, несчастный готов был вернуть, отдать и позабыть.

– Господи, – прошептал несчастный, – верни меня… в моё, пусть неудачное, нежеланное, нестерпимое, но моё… время… – и закричал: – Мо-ё-ё-ё!!! Слышишь?! Моё-ё-ё!!!

Ему, как и всем людям в мире, уже не казалось, что оно есть. Лучшее, понятное и терпимое.

– Да разве ж не ты подступаешь с факелом к своим близким?! – прогремел голос. – Разве не на тебя смотрят обезумевшие глаза?! Разве колебался хоть раз?! Повернул назад?

– Колебался!!! И поворачивал!!! – понимая что-то в услышанном прокричал Андрей, цепляясь за надежду. – Но верни! Верни же меня!!! – Мокрые от слез ладони еще сильнее вжались в лицо.

Голос самого странного цирка, который и отправил его в иное, прозвучал уже примирительно:

– Да ведь они все такие… времена-то. Неудачные, неудобные, неприветливые. Думаешь увидеть другое?

– Но почему?! – воскликнул Андрей и опустил руки. – Почему тогда люди следуют на зов, на смерть, убивают?! Ведь хотят сменить… поменять время! Сделать его другим! Стать хозяином своей судьбы! Жить в правде! Безо лжи и крови! Зачем же… зачем тогда всё это?! Скажи?!

– Потому что дураки, – спокойно ответил голос. – Желать, рваться и платить – вот удел обезумевшего мира, который способен только «следовать». Красиво позвать, увлекательно обставить и нагло пообещать. Всего-то… Тога борца за правду сильнее разума и любви.

– Неужели всего-то?! Неужели люди не живут?! Пусть немногие, хоть кто-то! – Андрей с отчаянием смотрел в «новую» темноту.

– Нет. Не живут. Только умирают за безумцев. Посреди них и по их воле. Большой палец всегда указывает вниз. Что до тебя… – голос умолк, взвешивая, – ну, хорошо… – и снова будто поколебался, – будь по-твоему…

Уже знакомый гул наполнил воздух. Но было уже легче. Однако казни опять, как и в ушедшем, назначались на после полудня, и по-прежнему на площадях.

Майдан снова гудел. Андрей огляделся. Слева взметнулась вверх стела с женщиной, балансирующей на шаре. Она качалась, и казалось, вот-вот рухнет.

– Эй! – услышал он. Мимо пробегал человек с флагом. – А в шляпе еще на баррикады не лазили!

Только тут мужчина обратил внимание на свои руки, сжимавшие поля той, что так старалась разделить с ним участь. Он бережно отряхнул ее от пыли. Но тут же, спохватившись, крикнул вслед:

– Постойте! Что здесь происходит?!

И сразу зажал уши: грохот музыки со сцены и крики толпы заставили обернуться – певица Руслана с группой скачущих позади людей исполняла какой-то хит. И вдруг… Андрей мог поклясться – в руках одного из них он увидел факел! Тот перестал подтанцовывать и повернулся к краю сцены, ища кого-то. Наконец, замер, кивнул и медленно двинулся к певице.

Мужчина узнал в нем батрака.

– Не-е-ет!!! – закричал, что есть мочи Андрей. – Остановись, Франсуа!!!

Толпа, как и подобает, отхлынула от него, но… тут же забыла – факел сделал свое дело. Тело певицы объятое пламенем, ярко высветило помост. Он с отчаянием огляделся – женщина рядом крутила у виска. Но Армагеддон продолжался: пламя перекинулось на танцующих, затем вниз, на толпу. Небосвод заиграл сполохами, притом, что всё вокруг продолжало гудеть, стонать и бесноваться от восторга. Наконец, чудовищное сияние уступило прожекторам. Море желто-синих флагов, перемежалось уже незнакомыми – красно-черными. Радостные лица людей, говорили, что вокруг праздник. Давно и безнадежно.

«Ты сходишь с ума? – вопрос завис, как и ответ на него. – Или они? Но какой, какой праздник?» – пытался сообразить Андрей, проталкиваясь вперед. Среди молодых пар, очевидно студентов, он заметил одну – девушка, обнимая парня, целовала того, не обращая внимания ни на сцену, ни на толпу. Важнее видно сейчас было другое.

– Простите… что происходит? В честь чего праздник? – спросил Андрей и виновато улыбнулся за бестактный вопрос, считая себя уже почти помешанным.

– Да вы что?! Откуда? – весело воскликнула девушка. – Революция! Мы делаем историю! – И прижалась к парню. Меняем власть! Будем жить по-другому! Счастливо и хорошо! Власть народа! Для нас!

«Киев!» – мелькнула догадка, и лицо мужчины видимо так поразило пару, что оба, секунду помедлив, громко рассмеялись. Люди вокруг снова обернулись.

– Но почему?! – перекрывая грохот музыки, прокричал Андрей. – Почему вы думаете, что счастливо и хорошо?! Кто вам сказал такое?!

– Все! Вот они! Разве не видите?! – парень наклонился в его сторону. – Вон, – и указал на край сцены, где стояли несколько человек в куртках и пальто. Двое были в галстуках. – Это наши! За ними хоть в бой! Даешь революцию! – Он вскинул руку в сторону певицы.

– Даешь!!! – подхватили вокруг.

– Так ведь было уже! – Андрей начинал понимать происходящее. – Было же! Не раз! И майдан, и концерт! И обещания! И Эльза! Сколько ж можно?!!! Только убивали! Не дали ведь ничего! Никому! И здесь, у вас тоже!

– Тогда были не те люди!.. – Девушка подпрыгивала в такт музыке, – они обманули нас!

– Почему же верите теперь! – не унимался мужчина. – Этим?! – И кивнул в сторону сцены.

Парень вдруг посерьезнел:

– Да может вы и правы… но что же делать? Весело. Будем надеяться… И хоть песни послушать…

Девушка тоже перестала плясать, но, продолжая улыбаться, переводила взгляд с парня на мужчину:

– Какой вы странный! Вам не нравится?! Да откуда вы? Кем работаете?

– Читаю лекции по литературе… книги пишу… – уныло пробормотал Андрей.

– Ой, как интересно! Писатель! То-то шляпа в руках! Тогда, конечно, вы нас не поймете! А мы… мы вот гуляли да вышли на Крещатик, а здесь праздник! Так ведь, милый?! – Она снова поцеловала спутника.

– Послушайте, я много читал… очень много, поверьте… – Андрей не знал, как выразить мысль. Будь это в аудитории, всё было бы ясно, но здесь… – В семнадцатом, – быстро заговорил он, – большевики обещали то же самое! То же самое! Разве не читали?

– Ну, вы хватили! – парень рассмеялся. – Ленина еще вспомните! Вон, у нас его валят на мостовую!

– Так говорили-то одинаково, слово в слово: власть народу, будущее счастье! А взяли кровь! Тех молодых, таких же! Вашу кровь! А вот себе-то, обещанное… ухватили! Бандеру тоже, было время, валили! Теперь – ставят! А у вашей девушки… ведь будет… будет чужой ребенок…

Однако пара уже не слушала его. Как никто и никогда. Вечная карусель заблуждений своими чудовищными жерновами перемалывала знакомые и одинаковые в веках жертвы. Сначала с усмешкой и песнями. Потом со стрельбой и кровью. А в конце с плачем и похоронами – свобод, знамен и обещаний. Но этих молодых людей захватили другие голоса, другие песни, другие обещания. Так им казалось. Как и миллионам прежде.

Андрей попытался улыбнуться, но только расстроился, и тут же остолбенел: брусчатка стала розовой. Мужчина мог поклясться: ее цвет минуту назад был обычным, серым. Он присмотрелся: стыки между камнями наполнялись красноватой жидкостью, которая, растекаясь, заполняла новые и новые углубления, ямки и выбоины. Он поднял глаза, выдохнул, соображая, что делать, и бросился в группу людей рядом.

– Смотрите! Смотрите! – закричал он, расталкивая их и указывая вниз. – Это кровь! Кровь! Уже! Нужно что-то делать! Боже! Ну, как же так?! Опять! В который раз! Уходите отсюда! Уходите!!!

Но никто не видел, не хотел и не старался. Несменяемый круговорот событий, веры и надежд, по сути и назначению объединяющий их, представился Андрею сатанинской пляской, оргией крушения мысли, разумности и смысла.

Люди расступились, удивленно переглядываясь. Кто-то, усмехаясь, жал плечами, кто-то отвернулся. Молодая женщина с коляской, укоризненно посмотрела на него:

– Стыдно, мужчина! Такое происходит, вон, даже с маленьким… чтобы помнил. Будущее наше… а вы с шутками!

Она покачала головой и помахала рукой артистам – там уже грохотал рок.

«Ты-то как сюда попала?» – мелькнуло в голове парня, но вырвалось другое:

– Да не происходит, а творится! Творится! Понимаете?! Женщина! Не создается, а рушится! Не в жизнь, а на смерть зовут они вас… – и вдруг осекся: из всей толпы, на огромной площади, чей-то взгляд был остановлен на нем. Только один. Будто кто-то понял, что не зря этот человек появился здесь, не зря оставил себя, лишил самого дорогого. Андрей осторожно, боясь спугнуть незнакомое внимание, повернул голову.

Мальчик стоял один.

Как он попал сюда? Что вытолкнуло его в эту необузданность страстей, лжи и лицемерия? Какое великое начало в человеке, сохраняя ребенку зрение и лишая того же взрослых, привело его сюда?

Среди скачущей и ревущей толпы, среди флагов и песен, дыма, фейерверков и речей, только одно существо в толпе широко раскрыло глаза, будто найдя второго, такого же. Кто понимал, чувствовал и удивлялся вместе с ним, ища ответа и помощи в отчаянном крике смысла. Только этот ребенок знал, как мама и он останутся без отца, который давно укрыт от них знаменами и призывами, и которого отнимет у них чудовище революции. Руками галстуков и шляп, людьми, что покинут бушующее море на лимузинах и под охраной. Понимая для чего сделают отца, мужа и любимого временно героем временные люди временных перемен. Скрывая цели и обманывая народ. В этом взгляде ребенка, который нельзя ни вынести, ни оттолкнуть, укрылась правда жизни. Укрылась от масок, прикладов и пуль. Правда, в которой пропасть между отцом, матерью, семьей и опьяненных «кровавой» платой лидеров. Горем, беспощадно сеянного ими. Расчетливо и продуманно. Холодным сердцем и грязными руками. Именно такое сочетание выбирал рок.

Но мальчик рассмотрел правду, будто только ему было доступно видеть страшное время безвластия, растоптанной жизни, ее распятия и погибели. Будто только он обнимал изнасилованную сестру, бабушку в слезах, укрывая от каких-то злых дядек с оружием, избивающих мужа соседки палками и прикладами. Выкрикивая при этом жуткие слова. Слова, которые слышит и сейчас: «Слава Украине!» Слышит не как все. Слова, под которые смеются, поют и ликуют призраки на сцене, и от которых будет стыть кровь чуть погодя, у самих взрослых.

Андрей видел уже эти глаза. Не потому что они были знакомы, или встретились когда-то, а потому что одинаковы у детей. У всех на земле. И одинаковость та, незаметная в обыденной жизни, бросается к вам в переломах ее, режет, умоляет и стыдит. Просит остановиться и прижать. Глазам страшно – они страницы истории. Настоящие. Искренность страха, такая знакомая людям, всегда обманывает их… но не детей и строки. Они знают финал. Просто первые не могут сказать, а вторые – ждут. Им уже показали тот день, в прошлом и будущем мира. Одинаково беспощадного. Одинаково бессмысленного. Одинаково отчаянного…

Мальчик подошел к Андрею:

– Дяденька, верните меня к дельфину. Мне не нужен парафиновый рай. Я не хочу жить среди вас.

Сознание медленно покинуло мужчину.

Ветер

– Слушай, Галя, Андрюха как-то говорил, если живешь в России, обязан прочитать «Войну и Мир», – Бочкарев лежал на диване с газетой. – Иначе, так и не станешь ее частью…

– И что с того?

– Да я ему – ведь никто не читает! А он… круг, говорит, у тебя не тот. Молод. Роман читать нужно после сорока, да и то, мол, рано. А тебе что, уже больше, спрашиваю? Представь, отвечает: да.

– Ты, что же? Удумал прочесть?

– Я просто… вспомнил…

– Однажды мой знакомый… – Галина Андреевна сделала паузу, – назовем, его господин N… как-то в поезде услышал другое. Один из пассажиров, по всей видимости, человек с претензиями, заявил, что не знает никого, кто бы прочел все три главных романа Толстого.

Она наклонила голову и стала внимательно рассматривать ногти, поймав себя на мысли о неуместности примера из своего прошлого.

– И?

– Что «и»? Да ничего, – женщина встала и взяла пилку. – Просто этот знакомый ответил: такой человек перед вами. «Неужто читали?» – был следующий вопрос. «Не просто читал. Изучал» – ответил тот. Вот и всё.

– Так он, наверное, филолог?

– Никакого профессионального отношения к литературе.

– А кто это? Я его знаю?

– Нет. Да быльем поросло, – Галина с досадой отложила пилочку. – Я же сказала: вот и всё.

– Ты как будто что-то скрываешь… – раздраженно бросил Бочкарев. – Сама же говорила… никакой ревности…

– Не говорила, а просила…

– Договорились ведь.

– Дорогой, я ничего не скрываю… просто не хочу вспоминать некоторые события и фамилии. Тем более они вычеркнуты, а лица стерлись…

– И все-таки упоминаешь. Я заметил – ты смутилась.

– Послушай, если ты о чем-то рассказываешь и цепь твоих рассуждений упирается в факт посещения туалета… причем его не миновать – он играет определенную роль, ты смутишься? Ну, чтобы деликатнее это изложить? А?

– Да никакой это не туалет… – с досадой бросил мужчина. – Ладно… проехали. – И махнул рукой.

– Виктор… Витя… – Галина Андреевна пересела к нему на диван и положила руку на голову, – зачем ты так? Ведь из мухи слона. Разве всё, что было… для этого? Ради такого напряга… не из-за чего? Просто поздно, ты устал. – Она улыбнулась. – Ох, уж это полнолуние. Мужчина, – игривость тона развеяла сомнения, – давайте-ка я вас лучше поглажу… – и ласково добавила: – отвлеку, успокою…

– Ну, ну… обожгу и утомлю… – проворчал всё еще недовольный Бочкарев, но прикрытые глаза выдавали согласие.

Слова и ладонь, вместе с тихим голосом стали будто отдаляться, исчезать, превращаясь в летящие бабочки, которые колыхались из стороны в сторону, разбрасывая разноцветье крылышек по небосводу дня… а зайчики от них начали выхватывать домики, дома, улицу и неожиданно нарастающий гул мотора в темнеющем полукруге арочного проезда.

Автомобиль буквально вынырнул оттуда, резко свернул, огибая угол арки, резина завизжала, и человек, цеплявшийся за крышу, отлетел на стену. Распластанное тело, потеряв инерцию и размякнув, медленно сползло на тротуар.

– Ну как? – Галина убрала руку с головы Виктора. – Веришь?

Бочкарев вздрогнул, очнулся и глубоко выдохнул: – Ну, ты даешь!

– Не я милый, не я.

– А кто же?!

– Тебе лучше не знать.

– Не узнаю тебя… иногда…

– И не надо. Главное – ты не помнишь неприятности. Я постараюсь избавить тебя от них. По мере надобности… включая прошлые. Ведь роль женщины именно в этом? Не так ли? – Она усмехнулась. – А теперь постарайся уснуть. Завтра мы идем в гости к Самсонову или… к Самсоновым, помнишь?

– Уже и это вылетело… – мужчина потянулся прямо на диване.

Странное видение, надвигаясь и обволакивая, снова затягивало его в мерцающую темноту, где большой стеклянный фиолетовый шар в руке хозяйки, испещренный подобием трещин изнутри, чуть вспыхивал, когда та касалась его такой же палочкой. Наконец, в глубине начали проступать чьи-то глаза.

Самсонов раздраженно высморкался.

– А у нас есть дома эвкалипт? Или облепиховое масло?

– Нет. Но их полно в свободной продаже, – халат жены бесшумно проплыл мимо.

– О, да! Я забыл столь замечательное свойство! С месяц назад, помню, в одиннадцать вечера, я хотел поставить перцовый горчичник – раскашлялся… Так он, негодяй, тоже оказался в «свободной» продаже. Не много ли на нее выставлено сегодня?!

– Где, в мире? Или только в нашем городе?

– Я серьезно!

– Ты чем-то раздражен, милый? – Людмила остановилась и как всегда спокойно и понимающе улыбнулась.

– А что? Неужели заметно?! – Самсонов, как и все мужчины, чуть кашлянув, раздражался настолько, что полагал – весь мир просто обязан быть у ног больного.

– По-моему вода с содой для ингаляции уже согрелась. Пойдем, я капну йода. А потом погреем ноги в горчице.

– Да вот… как-то всё сразу… – бунтовщик обмяк, принимая полотенце, и даже попытался улыбнуться. – И насморк, и гости… завтра…

– Завтра ты будешь уже здоровым, родной.

Через сорок минут он мирно посапывал на чистой постели.

Утро, тишиной выходного дня, совершенно одинаково заглянуло в окна всех квартир старого сибирского города. Свежий воздух, прикидываясь ветром, так же одинаково ровно одарил собою людей и всю природу, как и делал это, уже бог знает сколько тысячелетий. Еще его пращур, сын древних лесов, обнимая деревья и пригибая их в своей озорной молодости, пробовал силу-силушку, успокаиваясь с возрастом и уступая место внукам. Нынешний тоже был стар. И в ожидании морозов, когда и шевелиться-то старику лень, он заглядывал своим легким дыханием в лицо каждого прохожего в то тихое утро. И огорчался, почему их было так мало.

Тут он заметил женщину с мужчиной, которые шли явно расстроенные, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. «Непорядок» – подумал старик и подхватил в свои могучие объятия двух внуков, игравших с рощицей у реки, унося их на утренний урок милосердия.

Не давая опуститься шалунам до земли, он верхом прошел по невысоким березкам и веткам осин с желто-красными листьями, уговаривая тех наклониться к дорожке аллеи, по которой и шла замеченная пара.

– Смотри, – Галина улыбнулась, – будто кланяются!

– А внизу ветра совсем нет. Надо же! – удивленный спутник тоже улыбнулся. – Чудесная погода. А воздух! Как в Саянах!

– И никого… Аллея, березки и мы одни…

Они переглянулись. Мужчина сжал руку женщины, и пара зашагала дальше в удивительном для внуков настроении.

Урок состоялся. Ветер оказался умнее многих из нас.

Уже миновав улицу Грибоедова и выходя к проспекту, они успели поздороваться с двумя соседками по дому, где жил Бочкарев. Виктор выглядел бодрым, но любезности, рассыпаться в которых необходимости по мнению спутницы не было, заставили улыбнуться и женщин. Через мгновение Галина незаметно оглянулась, вскинула голову и, чуть приподняв брови, бросила укор немым вопросом, сделавшим то же самое соседкам. Она всегда, при случае, а их, навскидку, у каждой из вас, милые читательницы найдется с дюжину, давала понять, что счастье – не предмет обсуждения и зависти. Правда, именно ее счастья.

Наконец, пара вышла к университету.

– В Академгородок!

Таксист кивнул.

Через десять минут они были на месте.

Пока гостья с хозяйкой носили горячее в комнату – из закусок был только холодец, а хозяин расставлял, любовался и передвигал рюмки с бокалами, Бочкарев, закинув нога на ногу, листал в кресле журнал, ожидая приглашения… как и тяжелый графин своего выхода. Вдруг он рассмеялся и громко, чтоб слышно было на кухне, крикнул:

– Вы только послушайте!

– Не кричи, мы здесь, – Галина Андреевна вытирала руки полотенцем.

– «Жан Поль Готье – известный кутюрье, простоватый, как и все его собратья, заявил, что не любит полных женщин, на которых, к тому же необоснованно, тратятся бюджетные деньги. И чернокожий президент Америки даже не обиделся: ведь основная преступность за океаном, впрочем, как и на родине кутюрье – цветная. Выходцы из Африки, латиноамериканцы буквально «пожирают» бюджеты и там и в Европе. Такие вот второсортные типы людей завелись вокруг высокой моды.

Еще ему не нравятся некрасивые. К примеру – наши мужчины. «Если бы я был русской женщиной – я бы стал лесбиянкой», – заявляет он. Но пока он французская женщина и не скрывает этого, занимаясь, слава богу – своими. Правда, Лев Толстой – а его грубые черты лица стали бы определяющими для вердикта «простоватых», – не обидится. Поздно. Да и на кого?

Угадаю дальнейший ход мыслей горе-кутюрье: третьим сортом назвал бы малоимущих, пятым с физическими недостатками – заметьте, все претендуют на бюджетные деньги! Так что выход один: экономить. Как? Что? Или на чем? Деньги? Или на жизнях? Если последнее, то на жизнях сограждан или чужих? Этот более склонен оценивать чужие. Один из подобных, по такой причине, начал вторую мировую войну. На призыв под знамена которого, кстати, с необычайным рвением откликнулся собрат нашего кутюрье – Хуго Босс. Он сшил для нелюдей форму. А вот за что получил деньги – за раскраску фасада или идей, осталось за кадром. Но круг «деньги – Жизни» замкнулся как обычно. Однако, без одобрения идей – не заплатили бы. Поэтому оказался смышленым, как и сегодняшний. Этакая смышленая простоватость.

Ну, что за беда с «душками» Готье?! Или все-таки она свойственна этому типу? Пора увеличить на них траты. А то снова начнут шить форму. Впрочем… уже начали… и совсем рядом.

Вот наш, некий Дибров – тоже один из «кутюрье», задающих тон на «Первом канале», и отнюдь не одеждой, – заявил на передаче у Меньшовой что деньги ему нужны, дабы обеспечить сыну самое счастливое детство – по-простому: лучше, чем у других. Что уж говорить об улавливании безнравственности в самой возможности пользоваться отдельному человеку более качественной медициной, в то время как остальным она недоступна. Не уловит… и Толстого с этим утверждением не поймет. Ведь недоступна она только «голодранцам», как называет эта личность семьи, проживающие в «хрущевках» – то есть, половину России! Чьи, кстати, деньги и получает, «работая» на «госканале». Обирая этот «третий сорт» по классификации таких же, и с легкостью тревожа слова «корни», «духовность», «православие», «русский народ», к чему никакого отношения давно не имеет. Какой уж там дух? Ну, какой народ? Инфицированная тельцом душа не выносит такой маскировки, и время от времени отталкивает, сбрасывает маску. Её растление, без способов, которыми пользуются маньяки – особый, иезуитский дар, точнее, обретенная за что-то услуга зла. Будь он женщиной, вырвалось бы: «Да… о ней не скажешь, что она пораскинула умом». Беда, беда со штанами на «Первом»! Где уж тут приструнить Готье».

– Нет, каково? А?! Всем по пинку!

– А ведь так и есть… И кто автор заметки? – Людмила по-матерински заботливо сложила руки на животе.

– Да какой-то «прохожий».

– А че? Молодец! Если тычут в рыло… надо уклониться и дать сдачи! – Самсонов разглядывал на свет бокал. – Люд, протри еще… – А Меньшова чаровница… самое элегантное лицо канала.

– Ну, в твоих оценках, думаю, не нуждается, – ревниво заметила жена. – Просто наследственность.

Страницы: «« « ... 1415161718192021 » »»