Роддом. Сериал. Кадры 1–13 Соломатина Татьяна

Кадр шестой

Интерн

Утро понедельника началось традиционно. С двухчасовой «пятиминутки». Вернувшийся из командировки Семён Ильич сначала мрачно выслушал доклады дежурных врачей за сутки. А затем целый час гневно песочил Татьяну Георгиевну как исполнявшую во время его отсутствия обязанности начмеда. Она лично несла ответственность за всё про всё. За санэпидрежим. За огромное, просто какое-то нереальное количество кровотечений, произошедших в родильном доме на прошлой неделе. И, разумеется, за то, что сантехник из главного корпуса никак не дойдёт до родильного дома. А ещё за то, что поверх теплоэлектроцентрали, тянущейся под окнами отделения обсервации, змеилась надпись: «Котик, спасибо за доченьку. Твой верный Пёсик!» И за окурки в подвале и под приёмным покоем. Разумеется, и за окурки. За окурки особенно — Семён Ильич в очередной раз бросал курить. Ещё она несла ответственность — персональную! — за то, что жители окрестных домов выгуливают псов на территории чахлого скверика, раскинувшегося перед родильным домом. И, в отличие от «а у них в Америке», говно за своими домашними любимцами жители района в пакетики не фасуют. Хотят, чтобы всё было как «а у них в Америке», а с фасовки собственного дерьма начинать не хотят. Вот такие противоречивые наши дорогие россияне… Угрозой тотального обхода родильного дома Семён Ильич завершил пятиминутку. На часах было половина одиннадцатого.

— Татьяна Георгиевна, зайдите ко мне в кабинет! — всё ещё яростно буркнул распаливший сам себя начмед.

Она молча проследовала за ним в лифт.

— Привет! — радостно и где-то даже нежно и интимно прошептал Сёма, как только Татьяна Георгиевна закрыла дверь в его кабинет.

— Виделись! — Она шлёпнулась в кресло напротив стола.

— Кофе будешь?.. Я по тебе скучал.

— Кофе не буду. Я по тебе тоже.

— Что-то по тону не скажешь.

— Страсти, Сёма, дорисуй сам.

— Сейчас девочка поступит, скорее всего, шейку подшивать. А меня в горздрав вызывают. Сделаешь?

Разумеется, она сделает. Семён Ильич не очень любил эту достаточно простую, в принципе, операцию. Специалистом он был отменным. Но акушеры-гинекологи бывают иногда жутко суеверны. А у Семёна Ильича на ниве подшивания шеек была пара неудач.

— А чего ко мне, в обсервацию?

— Девица на учёт вообще не становилась. В двадцать пять недель явилась в женскую консультацию. Врач её на кресло, а там… Шейка раскрыта. Тестоватая херь какая-то пальпируется. Сильно детально она уточнять не стала. Оно ей надо, чтобы в консультации что-то случилось? В общем, девицу «Скорая» к нам везёт, со мной согласовано. Заведующая меня попросила, а у меня горздрав…

— Ты же сегодня всем обход начмеда пообещал.

— Вернусь и обойду, — он захихикал. — Там обойду, здесь обойду…

— Это всё, Семён Ильич? Я могу идти работать?

— Тань, ты чего замороженная какая-то? Я тебя чем-то обидел? Неужели за пятиминутку сердишься?

— Можно подумать, ты первый раз на меня орал. Все прекрасно знают, что ты на меня орёшь. Никто на тебя ни за что не обижался. Это у меня так… Всю ночь спала. Выспалась — вот и не в духе. Не обращай внимания.

— У меня в пятницу защита. Будешь?

— Ну, разумеется, буду.

— И на банкет придёшь?

— Ну, разумеется, приду.

— Ну я там это… Ты ж понимаешь…

— Сёма, я уже давно привыкла к совместным посиделкам с твоей женой. За столько-то лет! — Татьяна Георгиевна поднялась с кресла. — Я могу идти работать, Семён Ильич?

— Ну вот опять ты!.. А что я сделаю? Ты сама не хотела, чтобы я что-то делал!

— Успокойся. Да, я сама не хотела. Да, я сама дура. Всё сама. Я в курсе. Ты не хочешь, чтобы я приходила на банкет? Я не приду.

— Нет! — Начмед аж вскочил из-за стола. — Я хочу! Не вздумай не прийти. Я без тебя на том банкете совсем сдохну. Защита эта ещё, чистый фарс…

— Ой, я тебя прошу. Полчаса позора — и ты доктор наук.

— Ты тоже уже давай, кандидатскую свою добивай.

— Всё, не читайте мне мораль, дядя Сёма. Я пошла. И не кидайся ко мне с поцелуями, сто раз увидимся ещё. — Татьяна Георгиевна направилась к двери.

— У меня иногда впечатление, что именно ты моя жена, а не та женщина, что сейчас у меня дома.

— Это только впечатление, Сём, только впечатление… Ты же знаешь, что оно ложное. Вот бывает же так, что кажется — угроза, что шейку надо подшивать, а там — шеечная беременность! И хорош именно тот акушер-гинеколог женской консультации, что особо «туда» руками не лез. Вот и ты, Сём, не лезь глубоко во впечатления, ладно?

— Стерва!

— Я тебя тоже люблю, Семён Ильич…

Татьяна Георгиевна вышла из кабинета. Под дверью уже скопилась очередь. Беременные возмущались. Медперсонал смотрел в пол. Ещё бы, сплетничать за спиной — это вам не в лицо смотреть.

Настроение у заведующей стало распрекрасное. Совершенно непонятно почему. Может быть, потому, что спать всю ночь подряд — это замечательно. Хотя когда ночью тебя дёргают, будят, будоражат, покоя не дают — ночь кажется длиннее. А так что? Лёг. Встал. Возможно, долгий непрерывный сон залог красоты и здоровья, но время собственно жизни он сильно укорачивает. Зачем кому-то нужно сонное долголетие? Всё равно ведь в этом покойном долголетии ничего не происходит! Или у них, долго спящих, весёлые цветные сны? Сны — это для тех, кто не доживает наяву. Хотя нормальная физиология утверждает, что сон — относительно бессознательное состояние, пищеварительная активность снижается, моча концентрируется, бла-бла-бла… Толстеешь и отекаешь, короче. Что там о снах говорит нам всё та же нормальная физиология? Картинки возникают во время быстрого сна. В это время человека труднее всего разбудить. Татьяна Георгиевна давным-давно не видела снов. Во всяком случае, в те редкие моменты, когда ей удавалось проспать от и до. Видно, и тогда она была готова вскочить «в ружьё!» по первому писку из пространства. Полковая лошадь, а не баба! Вечно взнуздана, вечно готова. Кому нужна полковая лошадь? Всем нужна женщина, глубоко и крепко спящая рядом. И видящая во сне всякие милые глупости.

Воскресный вечер Татьяны Георгиевны был прекрасен. Она действительно отключила все телефоны. Иногда можно. Тем более что Сёма уже был в городе и если бы что-то случилось в роддоме — дозвонились бы. Так что она без зазрения совести отрубила связь с внешним миром. И долго-долго лежала в ванне, предварительно вылив туда столько жидкости для пены, что та стояла столбом чуть не до потолка. Затем она сервировала ужин на одну персону. И съела его медленно, с удовольствием и весь, без остатка. И совершенно неважно, что на ужин у неё была банка тунца и ржаные сухарики. Собственно, это всё, что было в доме. Но заезжать в супермаркет было лень. Главное — сервировать! Иначе зачем она покупала этот прекрасный столовый сервиз? Неужели чтобы есть из него консервированного тунца с завалявшимися в хлебнице сухариками? Нет, главное — чтобы никто не отрывал, не отвлекал и не вопил: «В приёмное! В родзал! В операционную! К телефону!»

По телевизору шёл какой-то старый фильм. Под его мерное гудение Татьяна Георгиевна ещё раз зашла в Интернет. Надо же! Она почти угадала! У худенького мальчика, мужа девочки Анечки, никнейм был не Demon@da, а Vlastelin_podnebesnoj. В своём блоге он писал, как счастлив быть отцом, какая у него прекрасная жена и дочурка. Всё это сопровождалось мутными фотками с обрезанными ногами. И даже Татьяна Георгиевна была на одной из них. С перекошенной мордой и сигаретой. Наверное, когда она ночью вышла в приём, а он тюльпаны раздавал, «властелин» хренов. Видать, шпионски щёлкнул телефоном. Хорошая реклама, ничего не скажешь. Странные они, эти мальчики и девочки. На роды денег нет. Судя по фоткам — на интерьеры и одёжки-коляски-кроватки младенцу — тоже. Всё пользованное, траченое. Зато у тощенького «властелина поднебесной» был самый последний продвинутый айфон. Мальчик радовался, благодарил всех и вся, а также голосил, как он благодарен Сети, потому что именно здесь он встретил свою ненаглядную Анечку, aka Djavolica. Татьяна Георгиевна усмехнулась, вспомнив тощеньких, стеснительных, нелепых «Властелина Поднебесной» и «Дьяволицу». И тут же попыталась представить себе, какой бы у неё был ник, если бы в её юности был Интернет. Так бы и написала, поди, Tatiana Mal’ceva. А Сёма бы обозвался Plovec или Chempion, потому что был в своё время призёром чемпионата Москвы по плаванию. И в голову бы им, сирым, не пришло бы назваться Belokuraja Bestija и Pokoritel’ Stihii. Интересно, вот… Ну, познакомились мосластый прыщавый «Властелин Поднебесной» и такая же, с явными стигмами авитаминоза, «Дьяволица» в Интернете. И договариваются о встрече… Как же, увидев друг друга, они животы от смеха не надорвали-то? Пусть будут счастливы. Смешные…

Зарегистрироваться, что ли, наконец, хоть где-то? Молодые докторишки, вон, безвылазно в Сети торчат. Интриги, скандалы, расследования!.. Кто-то даже научно-популярную муть несёт с академической непререкаемостью. В спикеры подаётся. Без году неделя врач, пятнадцать минут кандидат наук — а уже паспортного размера фото в глянце над постановкой диагноза по электронным письмам. Иные даже книжки тискают, это можно. От горшка два вершка, вчера из интернатуры, а уже пожалуйста — «Приключения доктора Всезнайкина в клизменной», тираж две тысячи экземпляров. Презентация в самой известной «на раёне» букинистической стекляшке. Самой, что ли, книгу написать? Ха-ха!.. Так что, зарегистрироваться где-нибудь? Veselaja blad’. Некогда… Да и не по рангу.

Впрочем, вкусно перекурив под рюмочку абсента, Татьяна Георгиевна зашла на какой-то сайт знакомств. Сайт знакомств не блог, речи произносить не надо. Так что зашла, побродила и зарегистрировалась. Как Татьяна Георгиевна. Без фамилии. Без детей. Без мужа и материальных проблем. Ищет мужчину от сорока пяти до пятидесяти, без материальных проблем, приятной внешности, с чувством юмора. Для приятного времяпрепровождения. Фотографию не повесила. Приняв ещё немного абсента, разыскала на свалке жёсткого диска своё фото за авторством Семёна Ильича. С какой-то мелкопоместной конференции. Ну как «своё фото»? Фотографию своих ног. Голени отменные, самое оно для приятного времяпрепровождения. Не говоря уже о туфлях от… стоимостью в… Похихикав сама с собой, захлопнула лэптоп и заснула, обняв старого плюшевого медведя, своего ровесника. И медведь и она родились в странах, давным-давно отсутствующих на политической карте мира. Он — в ГДР, она — в СССР. Это же какими раритетами считают их все эти «властелины» и «дьяволицы». Оборжаться, прости уже, Господи, полковую лошадь Мальцеву Татьяну Георгиевну!

— Доброе утро! — Заведующая отделением обсервации вошла в ординаторскую. — Почему акушерка не на посту?

— Здравствуйте! Она только что зашла. Анализы принесла. А мы вас ждём, Татьяна Георгиевна! Обход без вас не начинаем! — На неё уставился, радостно сияя невыносимо синими глазами, давешний интерн.

— Вы что здесь делаете, Александр Вячеславович?! — немного опешив от уверенности этого молодого нахалюги, поинтересовалась Татьяна Георгиевна.

— С сегодняшнего дня я прохожу интернатуру на базе вашего отделения. У вас тут и беременные, и роды, и послеродовые. Акушерство в полном объёме! Все бумажки у профессора и начмеда подписаны! — упредил он возможные выпады заведующей.

— Чего все хохочут? — зло поинтересовалась она.

— Ой, Татьяна Георгиевна, Александр Вячеславович такую смешную историю рассказал! — вытирая слёзы, выступила Марго. — Короче, родильный дом, под окнами бродит мужик. Баба его с четвёртого этажа ему из окна орёт: «Мне сделали кесарево и заодно удалили кисту!» А он ей в ответ: «Как это так, удалили пизду?!»

Все ординаторы валялись. И даже блюстительница языковой морали и нравственности молоденькая Светлана Борисовна — и та давилась смешками. Татьяна Георгиевна попыталась было сохранить строгий и грозный вид, но всеобщая смешинка накрыла и её. Ну и какие после этого разборки?

— Хрен с вами, Александр Вячеславович. Раз уж вы у профессора и начмеда всё подписали. Но имейте в виду, что тут работать — не сахар. Если вы хотите работать!

— Я хочу! — шутливо-подобострастно провыл интерн.

— И здесь не балаган! Соблюдайте для начала санэпидрежим! Я, конечно, понимаю, что ваши буйные чёрные кудри даже Маргариту Андреевну лишили её обычного хозяйственного запала, но на меня они не действуют. — Интерн тут же достал из кармана халата шапочку и натянул её чуть не на глаза. — Так что если вы решили, что здесь развлекаются, то…

— Татьяна Георгиевна, я буду лучшим интерном за всю историю этого отделения! — очень серьёзно заявил он.

— Ну что ж, идёмте на обход.

«Может быть, очень даже и неплохо, что будет в отделении этот яркий наглец. Пусть его… Посмотрим», — подумала она.

После обхода заведующая занялась поступившей из женской консультации девочкой «на подшивку». У неё обнаружился кровоточащий полип шейки матки. Татьяна Георгиевна тут же сделала полипэктомию.

— Отправьте на гистологию. Cito![12] — распорядилась она.

Постовая акушерка тут же унеслась выполнять. Вымуштрованностью персонала своего отделения Татьяна Георгиевна Мальцева могла гордиться по праву.

— Татьяна Георгиевна, вы же должны были у неё взять вначале коагулограмму! А вдруг бы она закровоточила? — спросил её интерн, решивший, похоже, намертво прилепиться к заведующей.

— А вдруг бы она скинула такую желанную беременность, пока бы мы дожидались анализов? — вздёрнула бровь Татьяна Георгиевна.

— Всё равно, надо было назначить токолиз и ждать анализов.

— Какие грамотные пошли юнцы! — хмыкнула она в ответ. — А то, что эта девочка боится, как ненормальная? То, что она хочет домой и всё здесь её пугает? Что она просто пошла становиться на учёт, а тут такое! И она звонит мужу, а он не может отпроситься с работы, и ей не просто страшно, а ужасно, невыносимо страшно? Вы не подумали об этом? Если бы она хоть сколько-нибудь была похожа на человека с проблемами гемостаза, то я… К тому же тройка[13] была сделана, Александр Вячеславович. Учитесь ориентироваться по необходимо-достаточным данным. Или сразу после интернатуры планируйте диссертацию, скоренько защищайтесь и сваливайте в Штаты, постдоком. А пока вы здесь — учитесь. Хорошему. Не учитесь у меня плохому. — Она улыбнулась. — Вам, разумеется, такое бы не простилось — удалять полипы без развёрнутой коагулограммы. Но вам, слава богу, пока никто не разрешает ни решений принимать самостоятельно, ни манипуляции-операции без надзора проводить. На то вы, мой милый, и интерн, а не врач.

— А вы будете её подшивать? — пропустив мимо ушей поучительную тираду, невинно уточнил интерн.

— Я дождусь гистологии полипа и понаблюдаю, как будет вести себя шейка матки. Кроме книжного знания, Александр Вячеславович, существует ещё опыт. Ремесленный опыт… И он мне подсказывает, что эту шейку не надо будет подшивать. А то, что я удалила полип сразу, избавило пациентку не только от лишних дней нахождения здесь, но ещё и от лишних треволнений из-за ожидания удаления полипа. Это иногда бывает важно. Когда женщина не успевает перепугаться. Непуганая биохимия лучше. Понимаете?

— Татьяна Георгиевна, а хотите, я закрашу надпись про верного пёсика? — вдруг спросил её интерн.

— Хочу! — Она рассмеялась.

— Я серьёзно!

— Я тоже.

Понедельник прошёл относительно спокойно. В отделении не было никаких форс-мажоров, поэтому Татьяна Георгиевна занялась писаниной. Ещё пару раз её вызвал к себе Семён Ильич. Затем — старый приятель хирург, сунувшийся в брюшную полость и обнаруживший там внематочную. Оказалось — литопедион. Или так называемый «окаменелый плод». Встречается очень редко. По какой-то причине плод подвергается петрификации — отложению солей кальция — и может находиться в организме долгие годы. Хирург шёл на острый аппендицит — и острый аппендицит в брюшной полости оказался. И даже перитонит. И ещё какая-то… Вот на эту «какую-то» и вызвали Татьяну Георгиевну. Как будто старый приятель сам не мог из брюха удалить всё, что угодно. У него такой опыт, что встреть он экстра-, интра-, мезо-, ретроперитонеально — как угодно расположенных марсиан, — и тех бы удалил, глазом не моргнув.

— Я подумал, дермоидная киста. Раз на яичнике — надо акушера-гинеколога звать. Положено!

Кроме «положено!», это было на самом деле интересно. Очень интересно. Редчайшая патология. Интерн прыгал до потолка, так и эдак вертя на языке слово «литопедион», с удовольствием разделывая макропрепарат в тазу. Этот явно рождён для акушерства и гинекологии, а не для дизайна. Хороший парень, любопытный. Интересно, кто из нынешних интернов слово-то такое знает — литопедион? И чего она так обрадовалась? Тому, что норма стала подвигом? Это даже студенты обязаны знать!

Осмотр поступивших… На втором этаже затемпературила послеродовая. Ничего особенного. Обычный день.

Ближе к вечеру к ней в кабинет вошла Маргарита Андреевна. Она была как-то нехарактерно для неё спокойна. Странная такая, задумчивая. Такой Марго бывала, только столкнувшись со сложной для неё ситуацией, только когда она взвешивала «за» и «против».

— Как тебе новый интерн?

— Да вроде ничего. Книги по акушерству читает, в отличие от многих. Внимательный. Руки не из жопы растут. Не без максимализма, но это пройдёт. В общем, пусть пока будет. Он, кстати, обещал надпись на теплоцентрали закрасить.

— Ага. Я как раз по этому поводу. Он закрасил… И если бы ты хоть иногда смотрела в окно…

Татьяна Георгиевна развернулась и тут же вскочила со стула. По проходящей вдоль всей задней стены родильного дома, прямо под окнами первого этажа обсервационного отделения, трубе теплоцентрали было каллиграфически исполнено белой масляной краской:

«Уважаемые пёсики, стоимость поздравительного места на трубе краской — пятьдесят тысяч рублей в сутки! На прилежащем к трубе асфальте мелом — пять тысяч. Обращаться в приёмный покой».

— Вот паршивец! — со смешком вырвалось у Татьяны Георгиевны. — Скажи ему, чтобы на глаза мне не попадался, пока не замажет свой прайс-лист!

— Тань… Всё равно пишут. Ты смотри, сколько нам в приём занесли… У пёсиков уже даже список, очередь… На трубу никто не претендует. А вот на асфальт… — Маргарита Андреевна вытащила из кармана несколько пятитысячных купюр.

Некоторое время Татьяна Георгиевна тупо смотрела на деньги. А потом подруги расхохотались.

— Марго! — наконец выдохнула Мальцева. — Пришли ко мне этого коммерсанта недоделанного. После того, как он уничтожит свои рекламные объявления, разумеется!

— Ну пусть уж те, кто сдал, на асфальте намалюют, ладно? На асфальте снега нет, там же теплоцентраль… В отделении как раз перчатки закончились. Я оформлю как благотворительность.

— Ага. А мне Семён Ильич потом оторвёт голову за такое… творчество!

— Не оторвёт. Он меня уже вызывал, орал. Интерна пригласил. Интерн ему расписал, как это будет здорово, если зимой устраивать конкурс снеговиков, а летом — рисунков на асфальте. Всё равно пишут. А у женщин младшие детки иногда имеются. Вот пусть летом и рисуют. Скажем, по воскресеньям. Всё равно постоянно боремся-убираем, а так хоть людям радость…

— И Сёма согласился?!

— Ты не поверишь — да.

— Начмед согласился с интерном?!!

— Ты знаешь, он такой обаятельный, этот Александр Вячеславович! — Маргарита Андреевна мечтательно закатила глаза. — С ним невозможно не согласиться! Он просто очарователен!

— Угу. И Семён Ильич решил по такому поводу поменять ориентацию на старости лет… Да он же администратор! Ему за это — трубы и асфальт — санкции грозят!

— Интерн сказал, что проведёт как мероприятия через какое-то там общество не то «Добрый город», не то «Счастливая область». Он там вроде как волонтёром состоит. Так что никто не придерётся, потому что кто же захочет быть против доброго и счастливого?

— Марго… — Татьяна Георгиевна хотела что-то сказать старой подруге, но лишь махнула рукой. — Делайте что хотите! Перчатки так перчатки! Если от этого город станет счастливее, а область добрее, то…

— А Светлана Борисовна стала за интерном ухлёстывать, как ненормальная! — не дожидаясь «того», тут же поменяла тему старшая акушерка отделения. — И ещё в него все акушерки влюбились. И даже старая санитарка приёма кормит его кренделями.

— Кто бы сомневался! Каждый хочет любви…

— Угу, кроме тебя.

— Я тоже хочу… Иди, Марго, не мешай мне работать!

Кадр седьмой

Каждый хочет любви

В девять часов вечера в кабинет непривычно приглушённо постучали.

— Да!

— Татьяна Георгиевна, это я! — в приоткрытую дверь всунулась голова всё того же очаровательно-нахального интерна.

— Вы что, сегодня дежурите?

— Вообще-то нет. По графику — не дежурю. Но мне здесь нравится.

— Что, дома не привечают? — усмехнулась Татьяна Георгиевна.

— Да нет. Кому привечать-то? Я один живу.

— Что ж так?

— А я не тороплюсь. Хотите кофе, Татьяна Георгиевна? Только не отказывайтесь, ради бога, а то я уже сварил! — Он толкнул дверь плечом. В руках у него были две чашки, из которых исходил соблазнительный кофейный пар.

— Чем же вы в дверь-то стучали, Александр Вячеславович?

— Я стучал в дверь… э-э-э… лбом. Да, пусть будет лбом!

— Садитесь, Александр Вячеславович. Я выпью ваш кофе. Раз уж вы так расстарались. Кстати, вы его действительно варили?

— Действительно. Терпеть не могу растворимый!

— И где вы его варили?

— В буфете.

— И Галина Ивановна пустила вас варить кофе в свой буфет?! — ахнула Татьяна Георгиевна. Ей сразу представилась грозная баба Гала, которая была грозной бабой Галой и тогда, когда Татьяна Георгиевна сама была интерном. Чтобы она вот так вот, за здорово живёшь, без году неделя юнца пустила в свой буфет?

— Я ей помог ужин развезти по палатам. Поболтали о том о сём…

— Поболтали?! — ещё больше удивилась заведующая. Баба Гала была дама не слишком разговорчивая.

— Ну да… — Наглец, устроившись на стуле со всеми удобствами, а вовсе не на краешке, как обычно тут сидели не только интерны, но и ординаторы, с удовольствием прихлебнул кофе. — О жизни, о любви…

— Ну что ж, похвально. Александр Вячеславович, раз уж вы здесь так неожиданно, с горячим кофе, сваренным в буфете, давайте сразу расставим все точки над i… — Зазвонил внутренний телефон. Татьяна Георгиевна взяла трубку: — Да?

— Тань, зайдёшь ко мне? — заканючил Семён Ильич. — Я так соскучился по тебе. Я не выдержу.

— Я занята! — нейтрально-строго ответила она.

— У тебя что, кто-то есть, да? Баба какая-нибудь ноет? Гони её! Ну, зайди ко мне, ну пожалуйста!

Господи, как же ей хотелось сказать Сёме что-нибудь вроде: «Подрочи, и всё пройдёт!» или «Иди домой и обслужи свою верную супругу, в конце-то концов!» Или про то, что трахаться в кабинете начмеда несолидно, несмотря на распрекрасную мягкую мебель. В клизменную её бы ещё пригласил за сексуальными приключениями! Умный же мужик, а как приспичит — дебил дебилом. Она ему что, резиновая кукла? Соскучился он, блин!

— Ваша проблема подождёт!

— Не подождёт! Не подождёт! Я специально тут караулил, когда все расползутся.

— Очень романтично! — вырвалось у Татьяны Георгиевны. Она мельком глянула на интерна. Тот делал вид, что ему очень интересно разглядывать стоящий напротив холодильник. Попросить, чтобы вышел? Раньше надо было. Теперь после её «очень романтично!» это совсем… Все дебилы, что старый, что молодой. Все мужики — дебилы. Надо соглашаться на Волкова. Он наверняка тоже дебил. Зато — дебил со стороны.

— Я тебя хочу! — завыл Сёма каким-то оленьим голосом. Татьяна Георгиевна не хотела смеяться, но, видит бог, это было так смешно, что она не удержалась и вся затряслась в утробном хохоте.

— Запишитесь на завтра!!! — взвизгнула она в трубку, давясь смехом. — Может быть, я смогу вам помочь!

— Ты что, ржёшь, скотина? — притворно надулся Сёма. — Танька, ты пизда с ушами! Тебе что, жалко?

— Да!

— Ладно… Но ты будешь гореть в аду за то, что мучаешь меня всю жизнь. — Кажется, Семён Ильич на сегодня смирился. — У тебя что, этот молодой бог в кабинете сидит? Мне всё доложили! Так что пиши на завтра заявку на кесарево, на пятом этаже, и присылай этого кадра ко мне с бумажкой на подпись.

— Какого чёрта ты не берёшь в ассистенты патологию или физиологию, если это пятый этаж? — возмутилась она, уже не обращая никакого внимания на интерна.

— Потому что я тебя хочу! — снова заныл Сёма. Но быстро прекратил и стал деловитым. — Пиши: Евсеева Ангелина Дмитриевна, сорок два года, беременность четвёртая, тридцать девять — сорок недель. ЭКО. Тройня. Мумификация одного из плодов. Теперь понимаешь, почему тебя беру?

— Анатолий Витальевич отлично бы справился! — буркнула она в телефон.

— А я хочу тебя. Таня, я тебя прошу, не трахайся с малолеткой! Умоляю тебя, не надо! — не совсем искренне заёрничал Сёма.

— Всё зависит от клинической ситуации! — ответила она, еле сдерживая снова подступающий к диафрагме хохот.

— Ладно… Шли бронеподростка с бумажкой. Я через полчаса уезжаю домой!.. Точно не зайдёшь?

Последнего Татьяна Георгиевна уже не услышала, потому что положила трубку.

— Начмед, — пояснила она отвлекшемуся от пристального изучения холодильника интерну.

— Я понял.

— Раз вы такой понятливый, Александр Вячеславович, я хочу…

— Расставить точки над i! — услужливо напомнил паршивец, сверкая потрясающими глазами.

— Да! — сказала Татьяна Георгиевна. И вместо расставления пресловутых точек над не менее пресловутым i протянула интерну бланк заявки на операцию. — Пишите! — Она продиктовала необходимое, включая хирурга и ассис-тентов.

— Ух ты, круто! Мумифицированный плод! Спасибо, что берёте! — опять по-щенячьи восхитился этот уже взрослый, в сущности, мужчина.

— Не думаю, что сама Евсеева считает, что это круто. Так что вы, Александр Вячеславович, воздержитесь от восторженных комментариев в операционной. Тем более что у нас, в отличие от ургентной главного корпуса, оперируют в основном под спинномозговой или эпидуральной, а не интубируют. Договорились?

— Татьяна Георгиевна, вы меня совсем дебилом считаете?

— Я всех мужчин, Александр Вячеславович, считаю дебилами.

— Да вы сексистка! — интерн состроил возмущённо-шутливую мину.

— Ага, она! — улыбнувшись, согласилась заведующая. Ну уж очень потешная была у интерна морда и уж очень он был, чёрт возьми, мил! Она расписалась в бумажке. — Вы тоже поставьте подпись напротив своей фамилии. А сейчас идите в кабинет к Семёну Ильичу. Главная виза на заявке в операционную — его. Всегда. В особенности когда он — хирург. Знаете, что такое «заказать операционную»?

— Надо позвонить на пятый этаж и сказать дежурной операционной сестре и заведующему родильно-операционным блоком физиологии.

— Правильно. Вот и умница. Идите, исполняйте. И чашки заберите. И помойте. Не то это будет ваша первая и последняя гастроль у бабы Галы.

Интерн козырнул, взял со стола чашки и вышел.

— Не закрывайте дверь, только прикройте! — сказала ему Татьяна Георгиевна.

И тут же погрузилась в очередные бумаги. Какие-то новые приказы, которые выдумывают не то от нечего делать, не то по полному незнанию нужд родильных домов в целом и обсервационных отделений в частности. Ещё что-то, требующее немедленного изучения… От попытки сосредоточиться на ватном казённом тексте её отвлёк мощный рык Галины Ивановны:

— Сашенька, оставьте чашки! Я сама помою. Вы же всё-таки доктор, а не посудомойка!

Чудеса да и только! Баба Гала даже на неё кидает испепеляющий взгляд, если она — заведующая! — посмеет оставить в буфете немытую чашку. Она ей, значит, посудомойка?! Мир сошёл с ума…

Татьяна Георгиевна поднялась, плотно прикрыла дверь, открыла окно и закурила. Всё суета сует, кроме синего морозного февральского вечера. Всё тлен, кроме природы и географии. Все мы — всего лишь биологический кунштюк.

Она довольно улыбалась совершенно непонятно чему. Наверное, снежной бабе, вылепленной кем-то прямо напротив её окна. На голове у бабы было алое пластмассовое ведёрко, на шее на широкой ленте висело красное плюшевое сердце. Куда-то вбок была воткнута бордовая роза. Чему же она улыбается? Неужто растрогалась? Нет! Она улыбается старому анекдоту! День святого Валентина, лавка подарков. Покупатель просит продавца:

— Дайте мне, пожалуйста, вот эту плюшевую жопу!

— Это сердце! — возмущённо отвечает продавец.

— Молодой человек, я двадцать лет работаю кардиохирургом! Я знаю, как выглядит сердце. Так что дайте мне, пожалуйста, вот эту плюшевую жопу!

Завтра День святого Валентина. Кто-то слепил своей беременной или уже родившей жене «валентинку». Сёмина баба с ЭКО хочет родить в День святого Валентина. Завтра молодые дурачки будут дарить друг другу дурацкие глупости. Ей, Татьяне Георгиевне, сегодня принесли собственноручно сваренный кофе в кабинет. И пригласили на случку в кабинет к начальству. И то и другое — всего лишь этапы одного и того же дурацкого пути. Какая такая любовь?! Увольте! Одна сплошная плюшевая жопа…

Она захлопнула окно. Села и, поёжившись, принялась за работу.

На следующее утро пятиминутка была проведена молниеносно. Ещё бы — первая операция была именно у начмеда.

— Ну идём, быстренько по кофе — и работать! — Семён Ильич чуть не за руку потащил Татьяну Георгиевну в кабинет.

— Только кофе! — строго сказала она старому… Старому кому? Старому другу? Старому любовнику? Старому начальнику?..

— Размечталась! Я прям разбежался и что-то кроме кофе! Похотливая самка! О работе думай!

Сёма споро заправил в кофеварку порошка и воды — и она, зловеще-припадочно всхлипывая, забулькала. Через две минуты суррогат был готов.

— Ты уже сказала поднимать?

— Интерн ещё до пятиминутки распорядился.

— Шустрый какой. Толк будет?..

— Не знаю ещё.

— Мне толковые нужны. Хотя куда я его впихну, даже если он гений? Штатное расписание не резиновое. Ладно… Слушай, у этой Евсеевой не жизнь, а чисто мыльная опера. Первый муж был любимый так, что искры из глаз. Совсем молоденькими поженились, она забеременела, он куда-то в горы полез — разбился. Маменька её настояла на аборте. Учёба, все дела, кому ты нужна с ребёнком… Второй раз вышла замуж лет через пять. Опять же по большой любви. Забеременела. Муж оказался слегка припадочным. И как-то, приревновав, натурально поколотил. Ногами. В том числе по животу — скинула. Развелась. Замуж долго не шла. Где-то к тридцати пяти ещё раз. И снова по большой любви. Забеременела. Двойней! Как-то уже в порядочном сроке пошли с очередным любимым мужем в ресторан. Поругались. Любимый её в ресторане кинул. По счёту заплатил, сам на такси сел, а ей даже денег на карман не оставил. И она пешком, ночью, с пузом, топала домой. Сквозь слёзы, сопли и прочую мглу. Дорогу переходила, а там… сбили, короче. Слава богу, сама жива осталась, но в больнице долго лежала. Двойня гикнулась, срок ещё был не самый витальный. Развелась. С сорока лет по ЭКО пошла, замуж больше не захотела. Она сама тётка не бедная, так что может себе позволить. В общем, с третьего раза получилось. И вот надо же какая планида, а? Один плод мумифицировался. Так что операция у нас трепетная во всех смыслах. Двойня, ещё и заклиненная ко всему прочему. Я бы её, разумеется, с таким анамнезом, в таком возрасте, да после ЭКО, с мумифицированным, да ещё и с заклиненной двойней, не пускал бы в роды, естественно. Уговаривал ещё недельку подождать. Но тут её саму заклинило. У неё там мальчик и девочка. Хочет назвать Валентином и Валентиной…

— Идиотка.

— Желание идиотки — закон. Кровь заказали? Плазму?

— Сёма, всё заказано.

— Антибиотики она купила. В общем, допивай, пошли. Кто там наркотизатор?

— Сёма, это ты не меня спрашиваешь, да? Это ты сам себе напоминаешь, что днём на плановых у нас работает тот же, кто и всегда работает днём на плановых, — Аркадий Петрович Святогорский.

— Да? Почём я знаю, может, ты тут революцию кадровую в моё отсутствие устроила, пользуясь служебным положением! И сместила Аркашу с должности заведующего отделением анестезиологии и ПИТ. Давно пора… С такой фамилией мог бы не быть таким рвачом.

— Сёма, Аркаша не рвач. Он — врач! И преотличный! И ты это знаешь.

— Знаю, знаю… Идём.

В лифте ехали молча. Семён Ильич любил ездить в грузовом лифте. Ещё с интернатуры. Казалось, это добавляло ему значимости. Тогда. Сейчас осталось привычкой. А при грузовом лифте положена санитарка. Зачем она там? Совершенно непонятно. Вообще-то она санитарка приёмного. Ещё и приёмного. Хотя в приёмном — своя санитарка. А эта — по совместительству. В общем, в том штатном расписании давным-давно черти ноги поломали и хвосты поотрывали вместе с копытами.

— Доброе утро! — хмуро буркнул в пространство предбанника операционной Семён Ильич. Это он любил — хмуро буркать. Все сразу затихали, и атмосфера становилась чуть более торжественной, чем положено. Настолько торжественной, что, пожалуй, даже мрачной. Ещё и поэтому Святогорского нельзя было никуда «смещать». Потому что он один мог шутить в присутствии начмеда. Это немного разряжало обстановку. А кому нужны шутки анестезиолога? Пациентке в первую очередь. Женщина лежит на столе, как на сцене, обнажённая, всего боится… А тут ещё весь «партер» так торжественен, как будто гимн исполняют.

— Что-то вы, господин паж, много себе позволяете! — вдруг взвился начмед, зайдя в операционную с воздетыми намытыми руками.

Интерн уже обложил операционное поле. Не сам, разумеется, а с операционной сестрой.

— Вы чего, Семён Ильич?! — удивилась давным-давно проверенная сестра, работающая по давным-давно же отработанному алгоритму.