Роддом. Сериал. Кадры 1–13 Соломатина Татьяна

— Не очень-то ты стремишься меня видеть! — буркнул он.

— Хочешь кофе? — улыбнулась она.

Они пошли в кафе.

— Таня, я люблю тебя!

— Я тебя тоже люблю, — она была так же равнодушна.

— Ты всех любишь! — Он опять скатился в идиотские обиды трёхлетнего малыша.

— Далеко не всех! — рассмеялась она. — Только очень некоторых.

— Таких, как тот мужик?

— Таких, как тот мужик, — согласилась с ним его Танька Мальцева.

Она вовсе не хотела его злить. Ни сейчас, ни тогда, когда целовалась с кем-то на балконе. Это просто было её естественным состоянием. Она и правда не понимала, в чём виновата. А ещё она не понимала, в чём он-то, Семён Панин, может её, Татьяну Мальцеву, обвинять. Ни тогда не понимала, ни — тем более! — сейчас. Такой у Мальцевой был дефект, если угодно. Она и правда совершенно искренне не понимала, почему мужчины такие странные. Вот взять, к примеру, цветы. Роза не нервничает, если тебе нравятся ещё и маргаритки. И не уколет тебя специально шипом. Маргариткам плевать, что ты без ума ещё и от хризантем, и они, маргаритки, не будут гневно посыпать тебя пыльцой за твоё хризантемное безумие. Цветы, возможно, и борются за место под солнцем. Но само солнце они любят, не ревнуя его друг к другу. Не до ревностей, быть бы фотосинтезу.

Панин ненавидел себя за дальнейший диалог. За то, что он наговорил. И за то, что он сделал. Ненавидел все годы.

— Ты что, просто спала со мной в Карпатах? Это ничего не значило?

— Я спала с тобой не просто, а с удовольствием. Значило, Сёма. Это очень много для меня значило.

— И что это для тебя значило?!

— Прекрасно проведённое время. А для тебя это значило что-то другое? И что может значить больше прекрасного во всех его проявлениях?

— Дрянь! Какая же ты дрянь!

— Панин, у тебя беременная жена. Я думала, ты хочешь просто развлечься, просто отдохнуть.

— Не лги! Ничего ты такого не думала!.. А как же те слова, что ты мне шептала по ночам, говорила по ночам, орала по ночам?

— Чего только ночами ни нашепчешь, ни наговоришь, ни наорёшь… — саркастически усмехнулась она.

Панин вскочил и дал Таньке пощёчину. И пошёл к выходу. Даже не расплатился. Не до таких мелочей, как счёт, когда такие страсти.

— Варе привет передавай! — крикнула ему вслед Мальцева.

Много позже он узнал, что у неё тогда с собой не было денег. И ей пришлось просить бармена разрешить позвонить. И долго вызванивать того самого мужика. Чтобы он приехал за ней. Потому что у неё нет денег, и кровоподтёк на щеке, и вообще глаза красные и морда опухла. От слёз.

Тот самый мужик к тому моменту был мужем Таньки Мальцевой. Она Панина на свадьбу не звала. Она вышла замуж по любви, и ей Панин на её свадьбе был не нужен. Она вообще никого не звала.

Танька с мужем прожила немало счастливых лет, а потом он разбился ночью на трассе. На очередной «крутой тачке». Мужик очень любил Таньку и всё ей прощал. Медленно, терпеливо дрессировал, воспитывал. Прощал ей то, что у нормальных людей принято называть «ошибками», «изменой» и… И только подлости в Таньке Мальцевой не было. Злость была, задиристость, ехидство, наглость. Слишком огромное любопытство, иными трактуемое как «жажда жизни». Мужик любил Таньку Мальцеву безусловно. Научил не спешить — насколько Таньку вообще можно было научить терпению… Настоящий мужик, не то что Панин, у которого, несмотря на все фигуры-фактуры, кишка оказалась тонка выждать Таньку Мальцеву. Выждать, вытерпеть, выстрадать… Но мужик разбился ночью на трассе, и Танька Мальцева замуж больше не вышла. Потому что второго такого, способного выдержать все её «закидоны», больше, видимо, не было… Был! Семён Панин. Он научился, он повзрослел. Но Мальцева его не захотела.

К тому же, когда они снова встретились — в интернатуре, — Варя Панина была беременна во второй раз. Она получила тихую, милую, скромную, симпатичную терапию, шесть лет отсиживалась в декрете, а затем забеременела в третий раз. Так что у Семёна Ильича Панина было трое детей и прекрасная жена-мать-хозяйка Варвара Степановна.

Когда случилась интернатура — Панин и Мальцева тут же, в первый же день, заперлись в той самой раздевалке интернов с хлипкой дверью, на какой-то очередной коробке «на постоять»…

— Господи, как же я тебя люблю! Боже, как же я люблю тебя! — стонал Панин, тогда ещё далеко не всегда Семён Ильич. Фигуристый, красивый Панин. Мощный, весёлый, с густыми жёсткими волосами… — Я жить без тебя не могу!

Танька молчала. Ей всё это нравилось. Ей нравился Панин, хлипкая дверь в раздевалку интернов и даже эта коробка «на постоять». Для неё это было очередным любопытным приключением. Но тогда ещё был жив муж. И он, муж, был частью Мальцевой. Частью Мальцевой, а не частью жизни Мальцевой. Что такое «часть жизни»? Что-то вроде коробки «на постоять»… Своего мужа Мальцева любила, как любят только часть себя. Никогда и ни к кому так не ревновал Панин Таньку, как к её мужу. Особенно после того, как тот погиб. Он до сих пор — сколько лет уж! — безумно ревновал Таньку к покойному мужу. Ничему Панин так и не научился! Ну не мог он привыкнуть к огромному его портрету на стене Танькиной спальни. К его фотографиям в рамочках на кухне. К нему, каждый раз неожиданно-пристально смотревшему на Панина со стены, когда включался свет в коридоре. Особое бешенство вызывало то, что Танькин покойный муж и он, Семён Панин, похожи… Просто этой твари нравится один и тот же — внешне — тип мужчин, нечего выдумывать! Она вышла за него замуж не потому, что он был похож на тебя. Она к тебе потянулась, потому что ты был похож на образ в её сердце!

После того как Танькин муж погиб, а оба они — и Мальцева и Панин — были уже старшими ординаторами, всё стало… таким, каким и оставалось по сей день. С поправками на плюс-минус быт, плюс-минус жизнь и плюс-плюс-плюс работу. Мальцева тогда, после похорон мужа, весь вечер пила с Паниным в ресторане, а всю ночь и даже следующий день — трахалась с Паниным. Иначе не назовёшь. Она трахалась. И трахалась она с остервенением. И делала она это не с Паниным. Ирония, но за Варину первую брачную ночь ему отомстила Танька Мальцева. В первую ночь после похорон своего мужа, остервенело сношаясь вовсе не с ним, не с Семёном Паниным. Варя, впрочем, проживала в счастливом неведении. Она не знала, что первую брачную ночь любили не её. Потому и знание об отмщении ей было и вовсе уже ни к чему. Во многом знании вообще много печали, как написано в одной неглупой книжке.

Знала ли Варвара Степановна Панина, что её муж ведёт такую сложноподчинённую двойную жизнь? Наверное, знала. Варя была тихой, милой, скромной, симпатичной… Но законченной кретинкой она не была. Разумеется, догадывалась. Но о перипетиях, извилистостях, лабиринтах сложноподчинённости и близко не подозревала. Самое мерзкое во всём этом было не то, что Варя «терпела из-за детей» или потому, что «а куда я денусь?», нет! Варвара Степановна боготворила своего мужа так же, как боготворила ещё до того, как он подошёл к ней и сказал: «Варя, что вы делаете сегодня вечером?» — и пригласил в кино. Если Сене — так она его называла — нужна Мальцева, значит, она ему нужна. Варя приняла бы его уход. Приняла, продолжая боготворить. И именно поэтому он не мог от неё уйти. И ещё потому, что Мальцева не хотела, чтобы он уходил от Вари. Точнее — не хотела, чтобы он приходил к ней. Переходил. Да, именно. Иногда казалось, что Мальцевой вообще всё равно, от кого уйдёт Панин, куда он пойдёт… И при этом женщины живее и любопытнее, жизнеспособнее и пробивнее, чем Татьяна Георгиевна Мальцева, невозможно было себе представить. Умная, организованная, чувственная, совершенно не стареющая, в отличие от Вари… Мадам Панина вообще давно плюнула на свою внешность. Хотя и прежде ею особо не интересовалась. Варвара Степановна интересовалась кухней, детьми, школами для детей, одеждой для детей, английским и танцами, престижными вузами — для детей. И не вмешивалась в жизнь мужа.

— Привет! — радостно встретила Татьяну Георгиевну Варвара Степановна. Мальцева только-только приехала к зданию кафедры, где проходили заседания спецсовета, и как раз поднималась по лестнице на второй этаж.

Панина была в строгом костюме. Шерстяном. Юбка, пиджак. Давно уже слишком бутылочные ноги в омерзительно светло-телесных колготках. Какие-то корявые туфли. На Варе даже самая хорошая обувь выглядела коряво. Она совершенно ничего не умела носить. Одежду в том числе. На лацкане пиджака уже красовалось какое-то паштетное пятно. Ну, разумеется, локальный последиссертационный фуршет — читай «предварительное застолье» — всегда на диссертанте. Кто-то нанимает повариху, кто-то заказывает из ресторана. Семён Ильич об этом вообще не думает, потому что у него есть Варвара Степановна, его вечная ключница, мать его, блин, детей.

— Танька, я жутко волнуюсь! Всю ночь не спала, готовила. Сегодня вот всё завезла и не знаю, когда накрывать, чтобы не заветрилось. Защита пока задерживается. Это всегда так?

— Всегда, Варя, всегда… Привет! — Татьяна Георгиевна поцеловала Панину в щёку. — Варя, ну какого чёрта лысого ты сама готовила, а? Назвала бы своему бугаю сумму и заказала бы. Привезли и накрыли бы в лучшем виде.

— Да что там из тех ресторанов привезут? Вдруг несвежее! Хочется, чтобы вкусно и домашнее…

— Варя! За такими столами в основном пьют. И общаются. Закуска — вторична.

— Сене приятно, что я…

— Объясни ей, что мне приятно, когда моя жена похожа на человека, а не на утомлённую кухарку! — выскочил из дверей зала, где проходили заседания специализированного диссертационного совета, Семён Ильич. — Привет! Не могла не опоздать?

— Судя по тому, что ты ещё не на трибуне, я не опоздала, — улыбнулась Татьяна Георгиевна и глянула на часы. Двенадцать пятнадцать. Начнётся всё в лучшем случае без пятнадцати час. Пока пробубнит свои речи секретарь, пока пафосу прольёт председатель, пока научные консультанты выскажутся… Сёма до трибуны доберётся дай бог к двум. Соскучится Варькина закуска, побледнеет. — Я вообще не понимаю: зачем я здесь, Семён Ильич?!

— Тань, ну ты что! Ему же нужна поддержка старых друзей и коллег!

Нет, иногда всё-таки казалось, что Варвара Степановна кретинка. Причём клиническая. Она что, в самом деле за своей закуской и прочими бессмысленными хлопотами не видит, как её Панин смотрит на Мальцеву?

— Таня, ты такая красивая сегодня! — восхищённо сказала ей Варвара Степановна. — Нет-нет, ты всегда красивая, очень красивая, но сегодня — просто невероятно красивая! Вся светишься! Просто сияешь!

Иногда клинический кретинизм не отличить от слишком глубокой житейской мудрости. В любом случае и первое и второе — залог успешной (не путать со счастливой) семейной жизни. Просто в первом случае меньше болит.

— Татья-а-ана Гео-о-оргивна! — вышел из дверей один из официальных Сёминых оппонентов, по совместительству — старый товарищ. — Боже мой, как вы прекрасны, целую ручки! — И достаточно крепкий ещё, молодой, настоящий, в отличие от Елизаветы Петровны Денисенко, профессор, отличный клиницист и блестящий учёный, действительно стал целовать Татьяне Георгиевне ручки. Судя по всему, он уже слегка принял — или после поезда минералочки и не минералочки немало выпил — и был в прекрасном расположении духа. — Идёмте в кабинет к заведующему, идёмте же немедленно! — оторвался он, наконец, от лобызаний конечностей. — Ещё не все собрались, и микрофоны налаживают, мы успеем опрокинуть за встречу!

— Варька, обнови там, в кабинете профессора! — тут же радостно подхватил Панин.

— Да-да! — Варвара Степановна метнулась исполнять.

— Семён Ильич, ты свинья! — прошипела ему Татьяна Георгиевна.

— Танька, ты в этом наряде крышесносна! — наклонившись к самому уху, прошептал ей Панин. — И у меня…

— Идёмте, Михаил Александрович! Я так рада вас видеть! — Татьяна Георгиевна взяла профессора под ручку.

В кабинете заведующего этой кафедрой уже сидела компания. И Елизавета Петровна была тут, а как же!

— Как вы прекрасно выглядите! — с ненавистью прошипела она.

— О да! — зашёлся в искренних восторгах, в отличие от денисенковских, Сёмин товарищ-профессор. — Татьяна Георгиевна ослепительна, ослепительна!

— Вам не жарко, Елизавета Петровна? — ласково улыбаясь, поинтересовалась Татьяна Георгиевна, не отказав себе в удовольствии укусить профессоршу.

— Да, может, откроем окно? — спросил кто-то из присутствующих. — Что-то Елизавете Петровне нехорошо… Мы тут слишком накурили.

— Спасибо, я в порядке!

Ах, эти милые научные сборища. Все признаются друг другу в любви, все сожалеют, что так редко встречаются. Некоторые действительно искренни в своих привязанностях, иные — искренне же ненавидят друг друга, большинство — инерционно, без искренности, по привычке. Что тут Татьяне Георгиевне вообще? Она ремесленник. Ей бейджики не нужны. Зачем она цепляет эту несчастную Елизавету Петровну? Почему ей жалко эту никчемную Варвару Степановну с её смешными закусками и желанием всем угодить? Какого она здесь?! Из-за Сёмы, да… И потому что Елизавета Петровна Денисенко настаивает, что аспиранты, соискатели и все-все-все должны ходить на защиты. А в родильном доме сейчас, может, случай интересный привезли. Или Маргарита Андреевна, как всегда неожиданно, привела «свою девочку». А она, заведующая обсервацией, тут. Сидит вся элегантная, как рояль, на подлокотнике кресла. А в кресле, между прочим, Семён Ильич. И рука его, между прочим же, уже пару минут как на Танькиной заднице. Он даже сам не заметил, что его рука уже там. Нежно поглаживает замшу блатнейших штанов. Он это делает совершенно на автомате, но с совершеннейшим из удовольствий. Так поглаживают давно и законно свою вещь. Может быть, им и в самом деле надо было пожениться? Когда у него было всего лишь трое детей. Или позже — когда уже было трое достаточно взрослых детей… Достаточно взрослых для чего? Не стал бы он своих детей в их жизнь пихать, всё-таки Панин уже очень хорошо, даже слишком хорошо знает её, Татьяну Георгиевну Мальцеву. Даже когда были Карпаты… И был поезд в Карпаты и ночь в СВ… Тогда они не говорили ни о его Варе, ни о её беременности. Как позже не говорили о его детях. Но когда были Карпаты и ночь в СВ, в его жизни уже были Варя и даже их ребёнок у неё в животе. И мужчина в жизни Мальцевой тоже был. И о нём они тогда не говорили. Как никогда позже о нём они тоже не говорили слишком много и слишком многого. Они с Паниным вообще мало говорили. Разве что шептали и кричали. А кто обращает внимание на шёпот и крики? Внимание обращают только на разговор. Тихий негромкий разговор с женой о ботинках младшенькому и машине старшенькому. Тьфу! Не стоит заморачиваться. Обычные банальные истории, каких в мире миллионы. Он женат. У него есть любовница. У всех свои жизни.

Татьяна Георгиевна сняла Сёмину руку и пересела на соседний стул. Варвара Степановна суетилась у стола. Официальный оппонент глазел на щиколотки Мальцевой. В дверь постучали. Секретарь научного секретаря трепетным и где-то даже благоговейным шёпотом провещал:

— Всё готово! Скоро будем начинать!

В час начали. И, как положено, первым зачитал регламент учёный секретарь. Правильный носатый серьёзный юноша. Из вечных доцентов-теоретиков. Затем пламенную речь толканул глубокоуважаемый Председатель. Затем в сахаре с сиропом захлебнулись Сёмины научные консультанты.

Татьяна Георгиевна сидела на одной из задних парт. С одной стороны сидел Юрий Владимирович Матвеев. Что, в общем-то, было правильно и в соответствии с табелью о рангах. Доцент Матвеев не был глубокоуважаемым членом специализированного диссертационного совета. Он пришёл поддержать начмеда, коллегу и где-то даже друга. А с другой стороны от Татьяны Георгиевны примостился официальный оппонент соискателя учёной степени доктора медицинских наук по специальности акушерство и гинекология Семёна Ильича Панина. Вот уж кому-кому, но официальному оппоненту от века положено торчать в первом ряду и делать умное лицо. Но оппонент примостился сзади, а про лицо вообще забыл. Он шептал Мальцевой какие-то сплетни из жизни его больницы и его кафедры и постоянно пытался погладить по ноге. Татьяна Георгиевна руку с бедра сбрасывала. Тогда официальный Сёмин оппонент начинал снимать несуществующие пушинки с её белой блузки. Всё-таки она надела белую блузку, так что пусть Елизавета Петровна захлебнётся в своих ядовитых замечаниях, выплёвываемых с отравленной патологическим климаксом слюной! А ещё Мальцева сегодня, наконец, выгуляет ни разу не надёванную шубку-свитер. Это никакая, разумеется, не шубка. И точно уж не свитер. Это именно что шубка-свитер. Как-то специально выделанная норка «на трикотажной основе», как было написано в сертификате к изделию. Да там один сертификат громче всех степеней и званий профессора Денисенко. Пусть умоется! И чем Елизавете Петровне блузочка Татьяны Георгиевны нехороша? Тем, что она такое лет сто как не может натянуть на себя? Эх, жаль, профессорша ещё шубку-свитер не оценила! Ну да ничего, вечер в ресторане впереди. Очень даже может быть, что после таких «доброжелательных» взглядов шубку-свитер пожрёт какая-нибудь космических размеров моль, причём — заглотнёт в один присест. Но, ей-богу, удовольствие того стоит! А так бы, при её образе жизни, моль пожрала бы самая обыкновенная. Просто долго и медленно. И вообще, после первого выгула «на мероприятие» даже такую сильно сертифицированную вещь уже можно носить просто «в люди». Это любая женщина знает! Ну, разве что кроме такой женщины, как Варвара Степановна, — той вообще всё равно, что напялить. Ах, какой будет эффект, когда Татьяна Георгиевна выйдет на первый уличный перекур в перерыве, натянув шубку-свитер. Через голову. Можно сделать вид, что слегка заплутала в воротнике-хомуте — пусть мужики пялятся на голый живот и кидаются на помощь — вытаскивать Татьяну Георгиевну из тончайшей выделки норкового «капкана»…

Мальцева улыбнулась. Приняв улыбку на свой счёт, официальный Сёмин оппонент снова хищно набросился на её бедро.

— Миша, отстань! Это дорогущая замша, ты мне её всю засалишь!

— Если ты найдёшь время снять штаны…

— Отстань! Слушай! Твой друг, между прочим, в муках на трибуне корчится. Ты его официальный оппонент. А я — его официальная любовница. Давай проявим уважение, он на нас уже криво косится. Я уже не говорю о председателе с учёным секретарём!

— Та ну их, мы же тихо!

— Мне тихо снять штаны прямо на специализированном диссертационном совете? Мишка, это даже для меня слишком!

Официальный оппонент хихикнул громче положенного. Председатель метнул в него прицельный гневный взгляд, и Михаил Александрович Сергеев, действительный член Академии медицинских наук, профессор и прочая и прочая и прочая, принял, наконец, соответствующий его званиям и должностям вид. И стал похож на Ивана Васильевича Буншу, временно исполняющего обязанности Иоанна Грозного.

Но тут ожил доцент Матвеев. И, маякнув Мальцевой, мол, слышь, чего скажу! — стал нашёптывать:

— А между тем это был ведь человек умнейший и даровитейший, человек, так сказать, даже науки, хотя, впрочем, в науке… ну, одним словом, в науке он сделал не так много и, кажется, совсем ничего. Но ведь с людьми науки у нас на Руси это сплошь и рядом случается[30].

— Я в этом романе, Юрий Владимирович, — прошептала Татьяна признанному эрудиту и интеллектуалу Матвееву, — больше всего люблю одну короткую, но ёмкую фразу: «Впоследствии, кроме гражданской скорби, он стал впадать и в шампанское…»[31]

— Вот за что вас люблю, Татьяна Георгиевна, так вовсе не за то, за что любимы вы всем этим яйценосным сбродом. Люблю вас, Танечка, за то, что с вами не только можно, но и есть о чём поговорить! — и доцент Матвеев, почтительно кивнув своей соседке по парте, откинулся на спинку стула и сделал вид, что внимательнейшим образом слушает Семёна Ильича.

Панин распинался с трибуны с видом весьма значительным. Актуальность… Задачи… Группы обследования, сравнения, контрольные… Методы… Основные результаты… Выводы… Практические рекомендации. Глубокоуважаемые члены специализированного совета и просто вольные слушатели-гости терпеливо пережидали. Ясно же, что единогласно! Давай уже, Сэмэн, сворачивайся! Хорош народ слайдами с диаграммами и графиками умучивать. Кому это надо?! Ну, схватил, как обычно въедливый, старичок Степашин твою диссертацию со стола, ну что-то там читает сам себе, сам себе же ручкой гневно машет, сам себе же оппонирует. Ну, смотрит старуха Марусина в твой автореферат брезгливо, как будто не буквы там с цифрами, а раздавленные клопы. Ну да кто их слушает?! Они тут пожизненные почётные глубокоуважаемые члены до тех самых пор, пока смерть не разлучит их с этим специализированным диссертационным советом. Два городских сумасшедших. Юродивые при давным-давно коррумпированном храме науки. Ну, так ты же ж, Сэмэн, умный, да? Старухе Марусиной новую стиральную машинку подогнал. Старичку Степашину раритетную книжицу презентовал. Так что все «за», Сэмэн. Единогласно!

Официальные оппоненты сделали без огонька пару незначительных замечаний. Потому что так надо. Оппоненты же, в конце концов. А затем ещё раз сказали, как важна и значительна и всяко прочее актуальна поднятая Семёном Ильичом Паниным тема. Поднятая и разработанная, и просто-таки новое научное направление… Особенно нахваливал панинскую диссертацию действительный член Сергеев, разумеется.

Семёну Ильичу задали положенные вопросы. Семён Ильич дал положенные ответы. Всех гостей и вольных слушателей и самого соискателя учёной степени доктора медицинских наук отпустили на перерыв. А глубокоуважаемые члены остались на голосование. Но ровно через пять минут и они стали вываливаться на перекур. Так что на бенефисе шубки-свитера был полный аншлаг. Специализированный диссертационный совет, член на члене, действительный на корреспонденте! А девочки и мальчики — всегда девочки и мальчики. Ну, кроме разве что Степашина и Марусиной. Да и им ничто человеческое…

После объявления решения — единогласного! — о присвоении соискателю Семёну Ильичу Панину учёной степени доктора медицинских наук по специальности акушерство и гинекология состоялся, наконец, «внутренний» фуршет. Ну и слава богу, а то Варя чуть с ума не сошла, крыльями горлицы прикрывая паштет.

Сперва, конечно же, все жали Панину руки, поздравляли и обнимали. Татьяна Георгиевна терпеливо выстояла очередь. Она здесь была далеко не первым лицом. Скорее даже лицом никаким. Просто гостем диссертанта, заведующей обсервационным отделением родильного дома, входящего в состав крупной многопрофильной больницы. Мелкая сошка. Тут. Да.

— Выглядишь потрясающе! — прошептал ей Сёма, протокольно обнимая и целуя. — Потрясающе выглядишь, стерва. Но ведёшь себя отвратительно!

— Поздравляю! Поздравляю! Вы, Семён Ильич, давно достойны! — громко сказала Мальцева, а в ответ ему прошептала, продолжая горячо жать руку: — Сёма, ты не мусульманин, а я — не покорная младшая жена. Ты кому в ответной речи спасибо говорил? Любимой альма-матер, первому учителю ремесла, академику такому-то и профессору сякому-то. И любимой супруге Варваре Степановне, без которой… Так что отъебись!

— Танька, это же просто тупой стандартный протокол! — не выпуская её руку, вслух сказал Семён Ильич, немного опешивши. Он привык к большей сдержанности своей Мальцевой на людях.

Кто-то оглянулся. Кто-то замолчал. Татьяна Георгиевна вырвала руку и отошла в сторонку.

На внутреннем фуршете Мальцева не пила. Надо было ещё дорулить до ресторана. Зато уж накокетничалась от души. Какие они всё-таки смешные, эти учёные мужи. Что уж говорить об учёных девах!..

В ресторане и вовсе уж беспредел творился. Что, впрочем, было вполне прогнозируемо и ожидаемо. Нет-нет, для начала все, разумеется, выпили — и за медицинскую науку, и за свежеиспечённого доктора этой самой медицинской науки, и за школу, и за учителей, и за соратников, и за тех, «без кого бы мы никогда…». Затем пили за красивых женщин и мужественных мужчин. Разбивались по группкам, сплетничали. Перегруппировывались и снова сплетничали о тех, с кем только что сплетничали об этих. Всё как обычно. Ну и, разумеется, танцы-шманцы-обжиманцы.

— Как вы, Татьяна Георгиевна, на таких копытах ходите и не падаете?! — горя бордовым румянцем, поинтересовалась Елизавета Петровна, кивнув подбородком в элегантные ботильоны Мальцевой. Взмокшая, употевшая, расхристанная, но тем не менее не уходящая домой профессорша. Как же! Вдруг что без неё случится. Она даже плясала, колыхая пространство потрясающей даже видавших виды акушеров-гинекологов кормой.

— О, ну что вы, Елизавета Петровна! Это очень удобная обувь. Всё дело в колодке. И в фирме-производителе. На обувь, Елизавета Петровна, никогда не надо жадничать! Эти, к примеру, вызвавшие ваш горячий живой интерес «копыта», я купила на Пятой авеню в Нью-Йорке, в магазине, где никогда не бывает распродаж, — ласково улыбнулась ей Мальцева.

— Всё выпендриваетесь, Татьяна Георгиевна? — перекрикивая музыку и шум, парировала Елизавета Петровна.

— Всё выпендриваюсь! — согласилась Мальцева не менее громогласно.

— Миша! — попыталась оторвать действительного члена от этой мерзкой Татьяны Георгиевны Елизавета Петровна. — Миша, идём танцевать!

— Этот тур за Мальцевой! — вцепившись мёртвой хваткой в руку Татьяны Георгиевны, стонал хмельной Сергеев.

— Потанцуй с профессором, сволочь! — отцепил его от Таньки подошедший Панин. Казалось, что он и не пьян совсем. — Мы с Татьяной Георгиевной выйдем на воздух, поговорим.

— При живой жене! Постеснялись бы!.. — начала было профессор Денисенко, но друг в беде не бросит, и хмельной действительный член Михаил Александрович Сергеев увлёк пыхтящую профессоршу на танцпол.

Мальцева и Панин вышли на улицу. Он прикурил ей сигарету. Чего не делал уже очень давно. Во-первых, потому что давно. Во-вторых, потому что бросал курить… Даже сейчас только прикурил, разок затянулся и отдал Татьяне Георгиевне. Сам не стал.

— Тань…

— Не говори ничего. Пожалуйста. Ничего не говори, не надо! Всё и так давным-давно ясно и давным-давно всё обговорено. Не будь мудаком, молчи. Я прекрасно знаю всё, что ты мне можешь сказать. Даже то, чего ты ещё не придумал, о чём ещё речи в башке не выстроил. Ну, любишь… Ну, хочешь… Ну, давай поженимся… Ну, веду себя как блядь… Ты мне, я — тебе. Опять поссоримся. Потом — опять помиримся. Складывай обиды в свой непомерно огромный сундук молча, Панин. Надоели мне безмерно эти бла-бла-бла и все дела…

— Не язви.

— И ты не язви. Давай просто молча постоим. Не язвя.

— Спать сегодня с Сергеевым отправишься?

Татьяна Георгиевна молча выкинула сигарету и вернулась в ресторан.

— Тань, иди к нам! — крикнула ей Варя. — Тут Юрий Владимирович анекдоты рассказывает. Мы уже полчаса хохочем!

— Да-да, идите к нам, Татьяна Георгиевна! Достаточно вы уже поуделяли внимания всем заезжим-переезжим и прочим, кому вашего внимания и так достаточно. Идите к нам, Танечка! — Мальцева села в компашку, где солировал-лидировал доцент Матвеев. — Ну вот, теперь Таня с нами. Выпьете, Татьяна Георгиевна? — доцент налил. — Вот такой вот, Варенька, сейчас расскажу вам анекдот… Какой же? — театрально ахнул Матвеев. — Ну, бородатый, про «наша-то лучше всех!», вы наверняка знаете. А такой вот, с поправкой на современные, так сказать, технологии… Мужа вечером долго нет. Жена переживает, места себе не находит. В конце концов шлёт sms-ку его любовнице: «Волнуюсь, поздно уже. От тебя давно ушёл?» Получает ответ: «Извини, задержались. Уже одевается». «Тогда скажи ему, чтобы хлеба купил».

— Ахахаха! — искренне залилась от хохота пьяненькая от усталости, треволнений и спиртного Варвара Степановна.

— Так давайте же выпьем за наших женщин! — дождавшись, пока Варя отсмеётся, предложил тост Юрий Владимирович.

«Ну да… Он у нас известный мерзавец. Впрочем, чего ты хотела? Когда он над профессоршей издевается — тебе забавно. А когда над тобой?.. Тоже забавно. Над Варварой вот только зря. Потому что она либо дура полная, либо актриса гениальная. Так за столько лет и не поняла…» — подумала Татьяна Георгиевна, автоматически чокаясь и опрокидывая «за женщин».

— Алаверды, Юрий Владимирович, — спокойно улыбнулась ему Татьяна Георгиевна. — Просто тост, без анекдотов. За мужчин!

Все опрокинули, а Матвеев пристально и несколько недоумённо посмотрел на Мальцеву. Она ему махнула, мол, пустое, надоело психологическое карате, переквалифицировалась на психологическое айкидо. Все и так знают, Юрий Владимирович, что вы говно. Умное, образованное, рукастое — но говно.

Пересидев ещё пару полных рюмок и пустых тостов, Татьяна Георгиевна вышла на улицу и позвонила Маргарите Андреевне:

— Марго, привет! Что в отделении? Всё в порядке?.. Ну и отлично. Марго, метнись ко мне в кабинет и разыщи на столе визитку этого… Волкова. И скинь мне его номер телефона sms-кой… Защитился… Всё нормально… Сама поздравишь… Избавь меня от подробностей… И от вопросов тоже избавь. Давай, жду.

Через пять минут Татьяна Георгиевна набрала номер.

— Иван Спиридонович? Это Татьяна Георгиевна Мальцева… Да-да, именно та, что занята по вечерам на всю оставшуюся жизнь. Но сейчас уже не вечер, а почти ночь. А про ночи я вам ничего не говорила. Так что записывайте адрес, откуда меня можно изъять ещё живой…

Кадр одиннадцатый

Ночь

Ночь в родзале — это нечто особенное. Ночь в пустом родзале — это отдельное спасибо, как говорится.

— Татьяна Георгиевна, кофе? — тихо уточняет первая акушерка смены.

Все давно знали о чудаковатой привычке заведующей сидеть ночью за столом в пустом родзале и лицезреть стенку перед собой. Нет бы спать пойти! Но никто такого не спросит. Знают, что начнётся! От опроса по приказам до воплей про санэпидрежим. И о том, что они сюда на дежурство не спать пришли, а работать. Так что лучше всего тихо предложить кофе, и пусть себе сидит. Вот бабские разговоры поразговаривать иногда можно. Что у внука аденоиды, например, — и Татьяна Георгиевна договорится о консультации с ЛОР-врачом. Или что муж писает редко, мало и криво — и назавтра лучший уролог примет твоего мужа без очереди и без понтов. Нормальная она баба, Татьяна Георгиевна. Только немного… ненормальная. Что она там видит, на той стеночке?

А ничего не видит. Стеночку. Иногда — всё видит. Все свои двадцать лет в этом родовспомогательном заведении. Но в основном она — слышит. Слушает своё отделение. Это самое интересное ночью, когда родзал пуст, — слушать. Кто-то по коридору проохал. Кесарская, что ли, из третьей палаты, наконец, встала?.. Татьяна Георгиевна поднимает трубку внутреннего телефона:

— Оля, почему кесарская из третьей сама по коридорам бродит? О чём на обходе просила?! И почему ты не на посту? Я пять гудков ждала… Чтобы сидела за столом! Какой буфет! Ночью жрать вредно! — Положила трубку. — Да, Савельевна, сделай кофейку…

— Уже, стоит перед вами, Татьяна Георгиевна.

— Себе тоже сделай и посиди со мной. А помнишь, Савельевна?..

Савельевна чего только не помнит. До трёх слоёв штукатурки и до восьми слоёв краски она эти стеночки помнит. Она помнит, как в каком-то году за сутки было тридцать родов. Тридцать! И не забывает, как когда-то тут краниотомию делали чуть не раз в неделю, а щипцы — так чуть не каждый день накладывали. Да не какие-то там выходные, а самые натуральные полостные! А теперь, чуть что, доцента Матвеева вызывают из его давно заслуженной гинекологии. Вот и получается, что и в «старых» методиках, и в новой этой вашей эндоскопии Юрка, гад, — царь и бог. Талантливый, не отнять! А какой по юности кобель был! Савельевна машет руками. Тут в родильном доме ни одной бабы, им не прихваченной, не осталось. Ты не поверишь, Татьяна Георгиевна, даже я… Эх, давно это было! Долго ещё будет сказки рассказывать Савельевна своим уютным голосом…

— Тань, иди спать, ей-богу! Под утро обязательно что-то будет… Отдохни!

— Так ты тоже не спишь!

— Я старуха, Тань, мне спать уже ни к чему. А ты — молодая девка.

— Да ладно, старуха! Не кокетничай.

— Так давно на пенсию пора. Главная, вон, давеча опять орала…

— Марго тебя на пенсию не отдаст. Кто работать будет? А учить? Так что подожди со своей пенсией.

— Сама не хочу! — усмехнётся Савельевна. — Как жить-то с той пенсии?.. Иди спать, Таня, иди!

Такое, кроме Савельевны, только Маргарита Андреевна заведующей сказать может.

— Ладно, пойду…

Пойдёт она спать, как же! Через приём на улицу. Замотается в синий халат и пока три сигареты подряд не втопит, пока не окоченеет… Потом пойдёт к себе в кабинет — не забыть чашку потом забрать, а то все уже к себе поперетаскала! — и будет перед монитором зависать. Потом в койку ляжет и будет лежать, уставившись в потолок. К пяти заснёт… И вот тут как раз обязательно что-нибудь будет!

— Татьяна Георгиевна! — в кабинет Мальцевой постучал второй дежурный врач. На часах было три пятнадцать. И сегодня ночью заведующей в обсервации «официально» на работе не было. — Татьяна Георгиевна! Роженицу привезли. Похоже, тяжёлый гестоз. У неё контракт с другим роддомом, но врач «Скорой» привёз её к нам как в ближайший. Давление двести десять на сто тридцать. Отёки нижних конечностей…

— Двести десять на сто тридцать — это уже отёк мозга, Михаил Вениаминович! «Похоже, тяжёлый гестоз»! Вы акушерству на скамейке, что ли, обучались? Тяжёлый гестоз у неё был раньше. Точнее — преэклампсия. Потому что уже давным-давно, Михаил Вениаминович, нет гестозов, а есть — преэклампсии. А сейчас у женщины эклампсия. Слыхали о таком диагнозе? Принимайте срочно, а не бегайте по кабинетам! Какого чёрта вы вообще ко мне пришли? Надо было из приёма звонить ответственному дежурному врачу! Меня тут сегодня де-юре нет! — Татьяна Георгиевна захлопнула лэптоп и встала из-за стола. — Идёмте!

— Я пытался позвонить и вызвать. Но сегодня ответственный дежурный врач — заведующий патологией беременности, Владимир Яковлевич. А его в родильном доме не оказалось. Так что… — договаривал ординатор заведующей на бегу.

В приёмном отделении на кушетке лежала женщина — уже без сознания. Муж её орал на акушерок приёмного. Врач «Скорой» прихватил Михаила Вениаминовича чуть не за грудки и зашипел: «Да будет уже хоть кто-нибудь что-нибудь!..»

— Давно хотела проверить, не отсырел ли где контакт… — первым делом Татьяна Георгиевна нажала на кнопку ургентного звонка. — А вы, — проорала она персоналу приёмного, перекрикивая безумный истошный звон, раздавшийся в тихой роддомовской ночи, — все строем будете сдавать зачёты по неотложным состояниям в акушерстве и тактике оказания помощи, идиоты! — При слове «идиоты» она выразительнейшим образом посмотрела на это ничтожество, это протеже профессорши Денисенко, Михаила Вениаминовича. Он не только «мясник», как верно окрестили его девочки в Сети, но ещё и непроходимый тупица.

Анестезиологическая бригада, слава тебе Господи, ещё не утратила навыков моментального прибытия в приёмный покой по ургентному звонку. Врач, анестезистка, чемодан, каталка.

— На пятый? — только и спросил Святогорский.

— Обменная карта есть?

— Есть, есть! — виновато хором заголосили акушерка приёмного и Михаил Вениаминович.

Аркадию Петровичу хватило одного взгляда, чтобы отдать распоряжения. Через пять минут женщина была интубирована. Через пятнадцать — оказалась на операционном столе.

В ассистенты Татьяна Георгиевна взяла интерна Александра Вячеславовича, которого нынче в родильном доме иначе как «паж Мальцевой» и не называли. Спасибо Семёну Ильичу за очередное клейкое словцо, мать его так-перетак! Михаил Вениаминович остался разбираться с врачом «Скорой», Татьяне Георгиевне было не до бумажек. А затем поднялся на пятый, заказывать плазму и кровь. Да и роддом совсем без врача не бросишь, гинекология не в счёт — располагается в главном корпусе, да и давным-давно забыл тот горе-доктор, что сегодня в гинекологии дежурит, что есть на свете такое ремесло — акушерство.

К шести утра закончили. Женщину стабилизировали, оставили в палате интенсивной терапии. Новорождённого отправили в реанимацию.

Ответственный дежурный врач Владимир Яковлевич Миронов так до утра и не появился. Так что пятиминутка была томной. После того как Татьяна Георгиевна Мальцева доложила о единственных родах за ночь в операционной физиологического отделения и обо всех подробностях неслаженной работы самого первого звена — приёмного покоя и дежурных врачей, Семён Ильич долго и смачно орал. И было за что. Женщина с гипертонической болезнью — что отражено в обменной карте, с тяжелейшей эклампсией… «А вы, Михаил Вениаминович, не знаете, зачем у нас ургентный звонок существует? Вы полагали, он существует для красоты?! Сегодня же рапорт ляжет на стол главному врачу!!!» Никуда, разумеется, рапорт не ляжет. Сёма сор из избы предпочитает не выносить. По мере возможности. Всё нормально с женщиной? Вот и хорошо. Готовьте, Татьяна Георгиевна, случай к клиническому разбору. Ну, спасибо, Семён Ильич, удружили-с… Не делайте ничего хорошего — всё равно ничего хорошего из этого лично для вас не выйдет! Затем ещё Владимир Сергеевич масла в огонь подлил, своим вечно бубнящим тихим голосом сообщив, что у новорождённого, того, что в реанимации, подозрение на родовую травму. Потому как, видите ли, на УЗИ картина кровоизлияний в головной мозг. Ну, было бы удивительно, чтобы при такой эклампсии тех кровоизлияний не было. Что ж ты, Владимир Сергеевич, не подождавши, как себя те кровоизлияния в динамике будут вести, сразу на меня всех чертей вешаешь, а? Тебе что, твоя жена-медсестричка сегодня не дала? «Я не могу пока сказать наверняка, но, скорее всего, имеет место родовая травма. Хотя, разумеется, Татьяне Георгиевне, как обычно, всё сойдёт с рук. Обнаружится букет инфекций группы TORCH, или на эклампсию всё спишут». Ах ты ж, паскуда! И ладно бы, гад, только тут такое говорил — пятиминутка и не такое терпит, но он же сто процентов уже и мужу родильницы сказал: «Я не могу пока сказать наверняка…»

«Как обычно, всё сойдёт с рук…» Нет, ну надо же!

— Вы не слишком-то забывайтесь, Ельский, — холодно отчеканил Семён Ильич. — И родовыми травмами ни во врачей, ни в родственников не разбрасывайтесь без нужды. Я давно за вами эту «любовь» к родовым травмам замечаю. В первые же сутки родне лепите «родовая травма!» — они сами вешаются и врача повесить готовы. А тут вы, рыцарь в серебряных доспехах, сообщаете им, что только ваша забота и лечение… Вы у нас просто гений, Владимир Сергеевич, руками своими золотыми родовые травмы разводите и детей здоровыми выписываете. Разумеется, радостный и не виноватый в своей медицинской неграмотности обыватель благодарен вам по самые… колени. Если узнаю, что вы и мужу рассказали про это ваше — «не могу пока сказать наверняка, но, похоже, родовая травма», — неприятностей не оберётесь. Из заведующих детской реанимацией в момент вылетите. И супруга ваша с работы вылетит. Потому как очень любит спать на ночном дежурстве. Я как-то раз внезапный обход начмеда устроил в её ночное — так даже памперсы на время запретил, чтобы детские медсёстры не забывали, что такое младенцам жопы мыть. Она, конечно, ваша жена, но жена заведующего детской реанимацией и профессия «детская медсестра» — не идентичные понятия. — Ох, не удержался Сёма. — Так что если уже выскочила из вас любимая ваша «родовая травма» с УЗИ-картинками перед носом и без того ничего не соображающего новоявленного папаши — так бегайте теперь за ним и читайте внятные лекции по тяжёлой эклампсии!

Ельский промолчал. А что он мог сказать начмеду? Но выражение морды лица у него было… как у арабского скакуна перед выездкой.

Панин попросил с пятиминутки средний медицинский персонал и интернов, и врачи были преданы такой жестокой сварке… Пардон, разбору полётов.

— Зайди ко мне! — рявкнул Семён Ильич по окончании утренней врачебной конференции.

Татьяна Георгиевна спустилась в подвал, перекурила и только после этого зашла.

— Чтобы история этой бабы была вылизана, как я не знаю что! — начал он без приветствий и расшаркиваний.

— Хорошо, Семён Ильич.

— И обиженную из себя не строй!

А вот это было совершенно лишнее.

— Вам бы этого хотелось, Семён Ильич?

— Где этот пидорас Миронов?! — пропуская мимо ушей, продолжил Панин. — С дежурства удрал! Это уже ни в какие ворота! Я смену в патологии прижал — говорят, весь день был, ушёл вечером, сказал, будет через пару часов — и пропал! Мобильный не отвечает. Домашний никто не берёт. Всё, моё терпение кончилось. При всём уважении — выкину из заведующих на хер! В простые дежуранты у меня пойдёт! В обсервацию!

— Только не в обсервацию, Семён Ильич…

— Что ты мне Семён Ильич, Семён Ильич… Заладила, как попка! Какой я тебе Семён Ильич?!

Татьяна Георгиевна благоразумно молчала.

— Там нет родовой травмы? Ну… на самом деле, не дай бог?

— Извлечение было без затруднений.

— Что ты мне тут односложно отвечаешь? Я что, тебе враг? Я спрашиваю, чтобы твою жопу прикрыть, если что!

— И часто вы мою жопу прикрывали с родовыми травмами? И со всем остальным? — поинтересовалась Татьяна Георгиевна. И, не удержавшись, добавила: — Семён Ильич.

— Тань, хорош уже! Не часто.

— Ты мне скажи, я заведующая, потому что я твоя любовница?

— Нет. Ты прекрасно знаешь, что нет.

— Да. Я прекрасно знаю. Ты прекрасно знаешь. Святогорский прекрасно знает. Даже гад Ельский — и тот прекрасно знает. Потому что они хотя бы помнят, что заведовать обсервацией я стала раньше, чем тебя начмедом сделали. Пусть ненамного, но раньше. А вот молодые доктора и всяческий разнообразный персонал… Так что ты, Семён Ильич, когда в следующий раз захочешь высказаться в ответ на чьи-либо намёки, сто раз подумай и вспомни, что на пятиминутке я тебе не любовница, а заведующая обсервационным отделением. Сама дура, осталась тут на ночь, идиотка… Хотя если бы на ночь не осталась, то… Этот Наезжин понаковырял бы. Я тебя об одном прошу за этот мой бессмысленный и беспощадный подвиг с этой эклампсией, от которого мне теперь одни неприятности, — Михаила Вениаминовича из моего отделения убери.

— Да куда я его уберу?!

— Куда хочешь, Сёма. Должна же я, в конце концов, иметь какие-то выгоды от того, что я твоя любовница!

— Хорошо, я подумаю.

— Подумай. А я пошла работать. И, если ты не против, я накатаю дефектуру той ЖК, где эта баба наблюдалась. Они её с диагностированной ГБ ни разу на плановую госпитализацию не отправили и даже в группу риска по развитию эклампсии не отнесли. Нет, я, разумеется, понимаю, что они ей госпитализацию наверняка предлагали, а она отказывалась. Но ни одной записи об этом нет. Не умеют убеждать — пусть хоть документацию учатся вести. Муж её у меня пока спросил только, сможет ли он забрать бабки из того родильного дома, где его супруга рожать собиралась. Так что он крайне недоволен врачом «Скорой», оказавшимся настолько грамотным, что его жене жизнь спас.

— Так чем именно он недоволен?

— Семён Ильич, ты меня слушаешь? Недоволен тем, что его жену не в тот родильный дом завезли. Врач «Скорой», сообразив, что до заведения, с которым заключён контракт, он довезёт в лучшем случае растение, в худшем — труп, к нам зарулил. А тут этот дебил Наезжин вместо того, чтобы на ургентный жать, коридорами топтался. Инициатива наказуема — все знают, но отсутствие инициативы в иных случаях — преступление.

— Слушаю, слушаю, Тань… — нормальным человеческим голосом сказал Панин. — Мне самому этот Наезжин как кость в горле. Да не мог я его выкинуть, пока не защитился. Документы справлю — и привет. Выкину на хер, мне профессорша теперь никаким боком не упала. Да и её с помещениями подвину… Я, Тань, всё-таки беспокоюсь за Вовика… Доиграется он… Иди работать.

В полночь Татьяна Георгиевна сидела в родильном зале. В родах было двое. Всё было хорошо и спокойно. Зазвонил мобильный. Панин:

— Тань, Миронова убили. Прошлой ночью. Доигрался, пидорас… Нашли в луже крови в пустой хате. Он снимал для какого-то не то Ахмеда, не то Мурата. Нового своего, короче. Следствие, все дела. Так что всех нас вызовут. Наверное… Понятия не имею, кого теперь патологией заведовать назначить. Хоть бы со стороны никого не прислали распоряжением сверху. Надо срочно думать. Ты что молчишь?!

— Я… Я не молчу. — Татьяна Георгиевна вылетела из родильного зала, пронеслась через приём и выбежала на улицу, даже не надев синий байковый халат. — Я не молчу, Сёма. Я плачу! — всхлипнула она и, нажав отбой, прикурила сигарету.

Миронова убили! Владимира Яковлевича. Вовика… Ну да. Ну пидорас. В хорошем смысле слова. Был… Боже, в голове не укладывается. Что был. Может, ошиблись? Да нет. Именно что Мурата. Вовик сам радостно всем рассказывал про нового своего Мурата, которому он даже квартиру снял, потому что к себе пускать не хотел. Мурат и издалека-то сильно ревнивый был, так что под бок пускать и вовсе взрывоопасно. Да всё равно, кем там Вовик… был. Как без Миронова себе этот родильный дом представить?! Он такой же неизменный атрибут этой местности, как кислородный баллон. Или как тот агрегат, что включается в подвале всегда неожиданно, да так мощно, что двадцать лет подряд подпрыгиваешь каждый раз, как в первый. Особенно ночью…

А сколько ночей тут проведено с Вовиком… Владимиром Яковлевичем. Сколько дел переделано, сколько разговоров переговорено! Миронов был тут, когда глянцевых младенцев в капусте по стенам и близко никто не развешивал. Миронов тут ещё до компьютеров списки резервных доноров от руки писал своим круглым красивым женским почерком. Миронов оперировал, как бог!..

Пока ещё ориентацию скрывать надо было — был Миронов Владимир Яковлевич человеком. А как только поголовная толерантность наступила — как с цепи сорвался. Любовников скрывать перестал, чуть не в кабинет к себе водил. Сколько ему Панин внушений не делал, какие только санкции не применял… Только уже когда на месяц из заведующих выкинул, Вовик немного опомнился. Ну так хрен редьки не слаще — с дежурств стал срываться, идиотина великовозрастная. Великовозрастная — мягко сказано. А может, то и не толерастия, а просто срубило Владимира Яковлевича климаксом. У мужчин же есть климакс? Есть. А у мужчин-гомосексуалистов, поди, в три раза более патологический, чем у мужиков природой положенной ориентации. Они и так-то на всю голову тронутые, те гомосексуалисты. Взять хотя бы их лозунг борьбы с последними выборами: «Геи и лесбиянки против партии жуликов и воров». Нарочно не придумаешь. Это уже даже не про хрен, который редьки не слаще. Это клоунада. Даже не клоунада — идиотизм чистейшей воды. Ну да не про это… Политика Татьяну Георгиевну не интересует. Хотя если вспомнить, что им запретили выписывать женщин именно на эти долбаные выборы! С ума сойти! А она выписала. Семён Ильич ей жуткий скандал учинил. Потому что было распоряжение: «Не выписывать!» От него. Но перед этим — ему. От главного врача. А главному врачу — сверху. А тому «сверху», что главврачу, — с ещё большего верху. Потому что хочет больница ремонт какой-никакой, например? Вот и чтобы никого не выписывать, и чтобы все — единогласно за кого надо. А то вообще не выпишут! Бред… А Татьяна Георгиевна выписала. Да ещё и сказала мужу выписанной, чтобы в газету тиснул про запрет на выписку. Тот журналистом оказался. Сёма так орал, что за пересып с другими мужиками так ни в жизни не бесился. Дорожит креслом начмеда. Понять можно. И даже простить можно. Подчиняться только не обязательно. Потому что нет такого закона в Российской Федерации, что запрещает выписку в день выборов. Она хотя политикой не интересуется, но законодательством — очень как раз даже. Не про это…

И не про то, что Владимир Яковлевич всегда интернов мужского пола предпочитал. Никаких предложений им не делал. Ни жестом, ни взглядом, ни полунамёком. Просто любил, чтобы интерн при нём был мужского пола. Красивый. Просто любил, чтобы рядом красивый мужчина был. Женщины тоже такое любят — чтобы рядом красивый мужчина был. И это вовсе не значит, что они на него немедленно кидаться будут с раздвинутыми ногами наготове.

Совсем мысли в голове у Татьяны Георгиевны смешались. А слёзы и сопли на лице замёрзли.

На лестницу вышла Маргарита Андреевна. С синим халатом в руках.

— Накинь. И не реви. Знаю уже, знаю… Жалко падлу. Глупо как. Акушер-гинеколог, заведующий отделением. Оперировал гениально. А сдох, как какой-то маргинал голимый!

— Марго!

— Да что мне, проще тебя? Мне самой Вовик руки ставил. Он всё умел. Всё про баб знал. А баб не любил. Но всё равно — сам нарвался! — зло сказала Маргарита Андреевна. — Целый год носило его по кому попало, и всё больше по каким-то мусульманам-гастарбайтерам. Что у них, хер, что ли, как у ишаков? — злилась Марго вовсе не на Вовика и даже, наверное, не на «ишаков». Злилась на смерть. На смерть, которая не всегда умна и всегда не вовремя. — Да тут половина роддома — Вовкины ученики. Столько говнюков чуть красивее обезьяны в люди вывел. Пул самых красивых, грамотных и умелых акушеров-гинекологов мужского пола создал. Да он должен был помереть в своей постельке, в окружении благодарных учеников. А закончил жизнь на съёмной хате, с ножом в сердце, в луже крови! Тьфу! Идём, накатим по стакану. Ты в роддоме остаёшься?

— Да. Куда мне ещё. К тому же двое в родах. Одна из них — моя…

— А я домой поеду.

— Как Светка, кстати? — спросила Татьяна Георгиевна, перестав, наконец, всхлипывать.

— Ты не поверишь! — обрадованно встрепенулась Марго. — Пообещала мне, что будет восстанавливаться в академии. Пару раз мне сделала чай. А однажды даже пса выгуляла! Представляешь?

Обе были рады перемене темы.

— Ладно, Марго, давай, катись до хаты. Тебе есть к кому.

Даже лучшей своей подруге не призналась бы Татьяна Георгиевна, что сегодня ночью ей лучше здесь, чем дома. В сущности, она так же одинока, как Владимир Яковлевич. Можно, конечно, уехать домой. И даже вызвать Панина — прискачет. Но чем Панин лучше случайных любовников Вовика? Тем, что он постоянный? Или тем, что «натурал»? Ничем не лучше. Всё равно все умрём.

Странно это — сидеть ночью в родзале, когда уже тихо и родильницы переведены в палаты. Сидеть и размышлять о смерти именно там, где только что присутствовал при появлении на свет двух новых жизней.

— Татьяна Георгиевна, кофе? — тихо уточняет первая акушерка смены.

Она сделает ей кофе. И заведующая будет сидеть и пялиться в стенку под аккомпанемент уборки родзала, грюканье инструментов, проходящих предстерилизационную обработку, под шарканье рожениц по отделению, под грохот предрассветных швабр. Будет сидеть и пялиться в стенку. И слава богу, что сегодня дежурит не Марго и не Савельевна. А хорошая, но ещё достаточно молодая акушерка. Она не в курсе, сколько ночей просижено здесь с человеком, который так глупо погиб. Ну и хорошо. С ней Татьяна Георгиевна не захлебнётся в соплях. А просто выпьет кофе и поднимется в палату интенсивной терапии. Посмотреть, как там прооперированная эклампсия. А потом в детскую реанимацию — уточнить, что именно ей «в очередной раз сойдёт с рук».

Никому ничего в этой жизни с рук не сойдёт.

Это особенно ясно ночью. Когда нормальные люди спят и не ведают, как причудлив рисунок недавно появившейся трещинки на одной из стен родзала… Или, скажем, морга. Велика ли разница?.. «Жизнь и смерть». «Трещина между мирами»… Чушь какая-то! Разница лишь в частоте ремонтов. Она же заведующая, чёрт возьми! И трещины на стене — это не трещины в жизни. Зашпаклевал, покрасил, и будь здоров!

Кадр двенадцатый

Только не смейтесь!

Приближалось двадцать третье февраля…

— Что-то будем делать? — деловито уточнила накануне Маргарита Андреевна у заведующей, зайдя после обхода к ней в кабинет.

— Ничего. Надоело. Каждый год одно и то же! Семён Ильич орёт на пятиминутке, что никаких празднований, а ближе к вечеру мы собираемся — ну где ещё, да? — в изоляторе обсервационного отделения. И я потом имею вырванные годы. В первую очередь — ну от кого же ещё, да? — именно от нашего драгоценного, всеми обожаемого начмеда!

Страницы: «« « 23456789 » »»