Роддом. Сериал. Кадры 1–13 Соломатина Татьяна

Кадр тринадцатый

Защитники отечества в женский день

Утром двадцать третьего февраля пятиминутка была серьёзная. И даже мрачная. Никаких форс-мажорных ситуаций в родильном доме не было. Всё было тихо и спокойно. Но в джинсы, наконец, нарядились и самые отсталые слои населения. А если безо всяких придурочных иносказаний — господин Панин узнал, что на свете существует Интернет. Потому после того, как доложились все, кто докладывался тут каждое утро — а именно: физиологический родильно-операционный блок, послеродовое физиологии, отделение патологии беременности, обсервационный родильно-операционный, собственно обсервация и отделение новорождённых, Семён Ильич как-то слишком торжественно извлёк из папочки пару листиков и начал зачитывать с какой-то уж и вовсе советско-радийной претенциозной вычурной дикцией:

— Пятнадцатого февраля этого года я родила прекрасную дочь Ярославу в роддоме… — Он прервался и медленно осмотрел всех присутствующих на пятиминутке. Выдержав необходимую паузу, он пояснил своим обычным «начмедовским» — сильно административным и потому всегда несколько недовольным голосом: — Я вижу на ваших лицах недоумение, коллеги? — На лицах не было недоумения. «Лица» сидели, потупившись в пол, потому что, только зайдя в конференц-зал, где всегда проходили пятиминутки, поняли, что сегодня начмед встал не с той ноги и вдогонку его ещё и муха укусила, которой вожжа под хвост попала. — Разумеется, что это не я родил прекрасную дочь Ярославу пятнадцатого февраля в нашем родильном доме. Просто мой средний сын, развлекаясь, набрал в поисковике мою фамилию, имя и отчество. И первое, что выпало, как он выразился, «по дате», был именно этот текст. Я продолжу, если вы, коллеги, не возражаете!

Кто ж возразит начмеду? Особенно если он суров, как ответственный за техническое обеспечение на премьерном спектакле недавно реанимированного Большого. Вопрос, разумеется, был риторическим. И со значительностью Левитана, объявляющего сводку от Совинформбюро, Семён Ильич продолжил:

— Примерно на тридцать второй неделе беременности я познакомилась с врачом акушером-гинекологом Татьяной Георгиевной Мальцевой, заведующей обсервационным отделением и родильным залом этого отделения. Обратилась к ней по рекомендации врача, которая вела мою беременность. С Татьяной Георгиевной мы сразу нашли общий язык. Она показалась мне профессионалом в своем деле, и, поскольку речь шла о возможном кесаревом сечении, немаловажен был её большой опыт и стаж работы. Через несколько дней я заключила договор с этим роддомом на роды с Татьяной Георгиевной по программе номер три — то есть самый полный перечень услуг, послеродовая палата люкс с возможным круглосуточным пребыванием родственника. До родов я была на приеме у Татьяны Георгиевны ещё один раз. Тогда и подтвердилось, что рожать я буду при помощи операции. Причина в проблемах с глазами — у меня тяжёлая миопия, и в родах могла произойти отслойка сетчатки. — Панин снова осмотрел присутствующих на пятиминутке. И обратился к Мальцевой, вложив во фразу как можно больше сарказма: — Татьяна Георгиевна, я рад, что ваша квалификация так высока, что показывать беременную с высокой степени миопии начмеду вы уже не считаете нужным!

— Я не считаю, Семён Ильич, что таких женщин не нужно показывать начмеду. Но дело в том, что как раз тогда вы были в зарубежной командировке от Минздрава. И обязанности начмеда временно исполняла я, — спокойно ответила Татьяна Георгиевна.

Панин так посмотрел на заведующую обсервацией, как будто пытался прожечь в ней дыру. Но ничего не сказал и вновь вернулся к торжественной декламации.

— У меня была назначена следующая встреча с Татьяной Георгиевной — на тридцать девятой неделе, но судьба распорядилась так, что роды начались естественным образом…

На словах «но судьба распорядилась так» по залу прокатился нервный смешок. Панин замолчал, и смешок тут же издох, потому что ну его к чёртовой матери с Сэмэном заводиться, когда он и так на взводе, что тот палец малолетки на спусковом крючке «калаша».

— …Но судьба распорядилась так, — медленно повторил начмед, — что на тридцать седьмой неделе в шесть утра я приехала в роддом уже с большим раскрытием. Татьяна Георгиевна, слава богу, была в родильном доме и около восьми тридцати взяла меня на операцию, а уже в восемь пятьдесят три благополучно родилась моя дочка. — Семён Ильич прервал чтение и снова уставился на Мальцеву. — Я хочу вас спросить, Татьяна Георгиевна, почему вы постоянно исключаете потужной период в подобных ситуациях именно с помощью операции кесарева сечения? Почему не накладываете щипцы? Почему не применяете вакуум-экстракцию? Совсем руками работать разучились?!

Татьяна Георгиевна молчала. А что она должна была ему сказать? Что и вы, Семён Ильич, в подобных ситуациях исключаете потужной период родов именно с помощью операции кесарева сечения? Потому что и вы, Семён Ильич, прекрасно знаете, что интранатальные осложнения, приводящие к тем самым пресловутым родовым травмам, куда выше именно при наложении щипцов или вакуум-экстракции плода? И это не говоря уже о том, что кесарево сечение выполняется именно что руками, а вовсе не ногами. Если, конечно же, кесарево сечение делает Мальцева, Панин и многие другие, но только — тьфу-тьфу-тьфу! — не Михаил Вениаминович, например. Можно было бы, конечно, ещё вопросительно-утвердительно интонировать примерно такое: «Сёма, ты что, окончательно тронулся?!» Но Татьяна Георгиевна предпочла промолчать.

— Молчите, Татьяна Георгиевна?! Ну-ну! — Панин снова принялся за своё песнопение: — Ярославу сразу мне показали и унесли в палату, где находились мой муж и мама, при них произвели все необходимые обследования. После этого я попросила меня усыпить и проснулась уже в палате реанимации. Хочу выразить огромную благодарность за профессионализм и душевное отношение ко мне во время родов и после них — Татьяне Георгиевне, а также анестезиологу-реаниматологу Аркадию Петровичу и анестезистке не то Алёне, не то Леночке, к сожалению, не знаю полного имени, но они её называли и так и так, — про выражение благодарностей Панин прочёл смазанной тихой скороговоркой. — В палате реанимации я пробыла сутки. Из наркоза я вышла постепенно, без осложнений, давали обезболивающее и ставили капельницы, а встала через двенадцать часов после начала операции и сама дошла до туалета. — Семён Ильич со злостью швырнул листочки на стол. — Вот сколько раз уже говорено и переговорено! Мы — за раннее вставание! Мы — за профилактику тромбоэмболий и так далее! Отчего у вас баба валяется полсуток, когда поднимать после неосложнённого кесарева можно уже спустя шесть часов. А через восемь-девять — вы просто обязаны её поднять! А вы — ленитесь! И потом у нас тромбоэмболии и прочие неприятные осложнения и гепарины с фраксипаринами рекой льются!

— Семён Ильич, наши женщины не всегда хотят слишком рано вставать. Нежные. Да и клиническая ситуация не всегда позволяет… — подал голос из зала Святогорский.

— Помолчите, Аркадий Петрович! Всем прекрасно известно, что вы всегда найдёте себе оправдание! Я могу продолжать? Спасибо, что так уважаете начмеда, что делаете ему одолжения, выслушивая то, что касается непосредственно вашей работы! — И Сёма снова взял тон чтеца-декламатора: — Как только я пришла в себя, в палату сразу позвали маму и мужа, по очереди — мне это дало колоссальную эмоциональную поддержку. Дочку принесли, как только та проснулась, и сразу приложили к груди, после чего мы не расставались до двенадцати часов ночи, а затем её отнесли спящую обратно в детское отделение на ночь, чтобы дать мне отдых. Спасибо внимательному медицинскому персоналу, дежурил анестезиолог-реаниматолог Владимир Сергеевич Ельский. Очень хороший специалист. За всё время пребывания здесь я ни разу не испытала каких-то слишком серьёзных трудностей, мне сразу оказывали помощь и не оставляли без наблюдения. На роды я брала с собой только документы, тапочки, носки, мобильный телефон и фотоаппарат. Телефон оставался у мужа во время операции, а затем мне его дали в палату реанимации, фотоаппаратом муж сделал первые снимки дочери, когда её вынесли из операционной.

— Семён Ильич, ты нам тут до вечера собрался это интернет-досье читать, а? Девица же вроде всем довольна. Хочешь, я завтра утром на пятиминутке анестезиологические анекдоты почитаю? Может, пойдём уже работать? — подал реплику Аркадий Петрович. Но Панин сделал вид, что не заметил, и продолжил читать:

— На следующее утро мне разрешили позавтракать, и после того, как были получены хорошие результаты анализов, меня вместе с дочерью без проволочек перевели в послеродовое отделение, и я вздохнула с облегчением, но, как выяснилось, рано… Начну с хорошего: у меня была послеродовая палата люкс на втором этаже, просторная и комфортная: отдельный санузел — правда, там плохо работал слив унитаза и были проблемы с регулировкой воды в душе, — большая двуспальная кровать с тумбочками, пеленальный комод, две раковины, телевизор, кормительное кресло — я им не пользовалась, кормила в кровати, лежа на боку, — стол со стульями, полки с разноцветными контейнерами и вазочками, две большие прозрачные вазы для цветов — если для кого-то это важно, кулер — кипяток и холодная питьевая вода, микроволновка и холодильник. Для ребёнка всё давали: слипики…

— Чего давали? — вырвалось у Святогорского.

— Для ребёнка всё давали, — Панин был торжественен и непреклонен, как титановый гвоздь. — Слипики — были и с закрытыми ручками — пользовались ими. Распашонки, шапочки, подгузники «Либеро», много пелёнок, влажные салфетки, крем под подгузник «Мустелла», гель для мытья «Мустелла». Так что, думаю, ничего своего привозить из дома не нужно, разве что если захочется ногти подстричь или подгузники получше. Только одёжку на выписку. Утеплять чем-то дополнительным ребёнка не пришлось, в палате было очень тепло, плюс двадцать шесть постоянно. Для меня тоже почти всё необходимое было: ночнушки — правда, только унылого зелёного цвета…

— Семён Ильич, мы не в борделе, чтобы весёлого цвета ночнушки заводить! — взвилась присутствующая на пятиминутке старшая акушерка обсервационного отделения. Начмед на неё даже внимания не обратил и, не прерываясь, продолжил:

— Два банных халата — приятного позитивного персикового цвета, прокладки, одноразовые трусики, впитывающие одноразовые подкладки, полотенца, зубные щетки, гели и шампуни, одноразовая бритва, фен. Из своего стоит взять: фотоаппарат, может быть айпад или ноутбук — я выходила в Интернет с телефона, домашний костюм, если не нравится в зелёной ночнушке…

— Не нравится им! — пробурчала Марго.

— …тапочки, носки, зубную пасту и щётки, расческу, может быть, косметические средства. Мне было не до этого, использовала только бальзам для губ. Свои гель и шампунь, на всякий случай прокладки. — Тут Семён Ильич остановился и вперил взгляд прямо в Маргариту Андреевну. И прочитал следующее предложение с нажимом: — Пару раз мне недокладывали новой пачки и приходилось использовать свои. — Он замолчал.

— Семён Ильич, знаете что… — возмущённо начала Маргарита Андреевна. — Мне им в одно место бегать заглядывать каждые две минуты? Да они вагонами эти прокладки изводят!

— Тем, кто по контракту, — бегать и заглядывать, Маргарита Андреевна! Каждые две минуты! Изводят вагонами — приобретайте составами! — В голосе начмеда зазвучал такой металл, что старшая обсервационного отделения, несмотря на весь свой характер, предпочла заткнуться. У Сэмэна гон. Лучше промолчать. Танька вон молчит, гнида.

— Может быть, более мощный фен… — продолжал Семён Ильич.

— Ага, может, ещё и строительный им там подвесить, с температурой подогрева до тысячи градусов?! Фен им не нравится, совсем оборзели. Что ещё может быть нужно после родов, как не более мощный фен! — всё-таки пробурчала себе под нос Марго.

— …Ещё мне муж привозил трубочки и одноразовые стаканчики — из них удобно пить воду, не отрываясь от кормления. Может пригодиться своя подушка для сна и кормления. Я не привозила. О питании тоже только приятные слова: кормили с учетом того, что можно кормящей после операции, при этом было не просто съедобно, но и вкусно, в достаточном количестве — большое спасибо шеф-повару роддома! На столе были постоянно пакетики кофе, чёрного и зелёного чая, сахар. Но докладывали нужное количество только после просьбы. — Последнее предложение Семён Ильич продекламировал, как смертный приговор.

— Да, блядь, домой себе ношу, Семён Ильич! На чём же мне ещё нажиться, как не на пакетике зелёной пыли!

— Татьяна Георгиевна, ваша старшая акушерка слишком много себе позволяет.

— Маргарита Андреевна! — наконец отмерла Мальцева. — Вы слишком много себе позволяете!

В зале раздался смешок.

— Теперь о наболевшем и пережитом, — резко повысил голос начмед. — К сожалению, комфортная палата и приличная еда не смогли компенсировать бездушного, формального отношения и бросающейся в глаза низкой квалификации врачей и среднего медицинского персонала обсервационного послеродового отделения. Когда меня перевели из послеоперационной палаты, я чувствовала себя бодрее и лучше… — Святогорский театрально раскланялся, — …чем после трёх дней, проведённых в послеродовом отделении. Мне зачем-то вливали лошадиные дозы капельниц с антибиотиками, глюкозой, железом, какие-то питательные растворы — при этом не принимались в расчёт моя конституция и вес в сорок три килограмма, а также нормальная температура, хороший анализ мочи, хороший результат УЗИ живота и осмотра на гинекологическом кресле!

— Семён Ильич! Так не было бы у неё нормальной температуры, хороших анализов мочи и хороших результатов УЗИ и так далее, если бы не «лошадиные дозы»! — не выдержала Мальцева. Сорвалась! И тут же на себя разозлилась. Можно подумать, Панин этого не понимает. Устроил тут… пионерские чтения!

— Мне ставили множественные уколы и, помимо этого, мне приносили таблетки. Это всё было назначено заведующей обсервационным отделением Мальцевой Татьяной Георгиевной без объяснения необходимости данного объёма лекарств.

— Что-то я не понял, Сэмэн! — Аркадий Петрович продолжал нагло саботировать и ронять авторитет начмеда. Впрочем, Сёмин авторитет хрен уронишь. И что позволено Святогорскому… — Не понял, Семён Ильич, эта твоя киса из Интернета Татьяну хвалит или хает?

— Из-за огромного количества жидкости у меня раскалывалась голова, — грозно продолжал Панин.

— Ну, то известное дело. Надо меньше пить. Из одноразовых стаканчиков, гы! — неутомимо гнул свою линию Святогорский.

— …подскочило обычно низкое давление, и я едва могла встать с кровати, — ещё громче и ещё более грозно продолжил начмед. — Кроме того, акушерка Светлана не смогла попасть мне в вену на левой руке, и из-за этого у меня образовался большой отёк, и компресс с мазью не поставили не сразу! Акушерка Татьяна, не имеющая, судя по сайту роддома, стажа работы, не смогла поставить катетер ни на правую, ни на левую руку и пошла за помощью. На мне хотели потренироваться, что ли? Зачем я платила за контракт?!

— Семён Ильич, с венами той бабы даже я с трудом справился. А я с венами чёрных голодающих женщин проблем не имел — так в первый срок моего контракта с Эфиопией натренировался. А я там три срока отсидел — машину купил, чёрную, простите, «Волгу», квартиру кооперативную… Вот как я, Семён Ильич, круто вен наколол. Так что нечего на акушерок кивать, коли вены такие кривые, что и я с трудом справился!

— Увы, — с упорством танка, решившего проехаться по деревне от околицы до околицы, упорно декламировал Панин, пропуская мимо ушей ремарки Святогорского, — оказалось, что и более опытная акушерка поставила катетер неправильно, и у меня началось воспаление, к счастью, вовремя замеченное мной. Потому что начались боли! Представьте себе моё состояние и ощущения, когда постоянно нужно кормить и ухаживать за ребёнком, вставать, есть что-то самой, по ночам укачивать дочь, которую мучил животик, при этом у меня болели рубец и живот после операции, плюс на меня свалились еще и нестерпимые головные боли, дикая слабость, боли в локтевых сгибах и запястьях из-за повреждённых вен. Из-за всего этого у меня была истерика, и каким-то чудом не пропало уже появившееся молоко. В то же время, несмотря на моё явно плачевное состояние и якобы плохой анализ крови, меня планировали выписать уже на четвёртый день после операции. Когда я отказалась от капельниц, врач Мальцева практически меня не наблюдала, пришла ко мне в палату один раз с минутной беседой не о моём самочувствии, а с советами, которые могут пригодиться через несколько месяцев — например, о противозачаточных средствах. О решении меня выписать я узнала не от неё, а от какой-то серой мыши, которая требовала, чтобы её называли Светлана Борисовна!

Тут уже и Татьяна Георгиевна не выдержала, хрюкнула. А «серая мышь» Светлана Борисовна Маковенко надулась как… ну, собственно, как мелкий грызун на крупу.

— Маковенко пришла ко мне вечером накануне выписки с заполненным больничным листом без даты выписки, которая так и не была проставлена, что создало проблемы на работе при сдаче больничного листа. Кроме того, были ошибки с исправлениями в других документах. Ещё один малоприятный момент — при мне врач Мальцева обсуждала выписку, просматривая документы пациенток, и меня резанула её фраза, брошенная в адрес другой женщины: «А вот у этой муж-испанец, поэтому она ещё пусть полежит, выписывать не будем». Я была в шоке, интересно, какими словами она обсуждала за глаза меня? Я выписалась на пятый день, совершенно не пришедшая в себя, с головными болями, издёрганная и с расшатанной нервной системой, про внешний вид я даже не говорю. Вместо фотосессий, шариков и шампанского я фактически схватила дочь под мышку и как можно быстрее покинула стены роддома. Мне даже не хотелось, чтобы ребёнка одевали и выносили детские медсёстры… Никаких напутственных добрых слов от работников послеродового отделения я не услышала. Детская медицинская сестра, постоянно работающая в дневную смену, несмотря на просьбы, не показала, как правильно ухаживать за ребёнком, ссылаясь на вечерние смены и обходы врачей-педиатров. Единственная, кто реально мне помог с проблемой кормления в первые сутки и научил держать и подмывать дочку, а также показал позиции, чтобы лучше отходили газики у ребёнка, это акушерка Маргарита Андреевна Шрамко. За что ей большое спасибо! Надеюсь, что мой отзыв окажется полезным и сможет пригодиться при выборе роддома, спасибо за внимание.

В наступившей тишине раздалось злобное шептание:

— Ну, обвинили в том, что пакетики с вонючим кофе по карманам тырю, зато поблагодарили, что такие, право, мелочи разрулила. — Марго была зла, как гюрза перед броском.

— Вы кончили, Семён Ильич? — смиренно поинтересовался Аркадий Петрович.

Зал грохнул. Но быстро умолк.

— Вы у меня посмеётесь. Вы у меня все посмеётесь! — изрыгнул в наступившую тишину Семён Ильич. — И Татьяна Георгиевна Мальцева, и Маргарита Андреевна Шрамко, и Владимир Сергеевич Ельский. Все сегодня же объяснительные на стол!

— По какому поводу, Семён Ильич? — Мальцева поднялась с кресла. — Из-за того, что какая-то баба где-то в Интернете понаписала, какие мы тут все создания мрака? Мало ли что могут в Интернете написать. Вам поступали какие-то жалобы от пациенток, Семён Ильич? Конкретные жалобы, с именами и фамилиями? На обыкновенной бумаге, которая, впрочем, тоже всё терпит, но не до такой степени, как Сеть. Поступали?

— А какого такого испанского мужа вы ждали, Татьяна Георгиевна?! — резко взвился Сёма.

Ну, идиот! Совсем уже на смех себя выставляет. Все уже еле сидят. Что ему ответить? «Поебаться хотела!»

— Моё должностное нарушение, Семён Ильич. Готова написать объяснительную. Если вас не устроит моё прилюдное устное объяснение. «Испанского мужа» я ждала, потому что он непременно хотел, чтобы без него жену не выписывали. И даже если бы я захотела её выписать — она бы не согласилась. Потому что тоже ждала своего «испанского мужа». Из, простите, именно Испании. А моё должностное нарушение заключается в том, что я позволила себе это обсуждать в присутствии кесарской. Которая, впрочем, на тот момент была нежна, как кроличий хвостик, и никаких жалоб ни на головные боли, ни на пакетики с кофе не предъявляла. Что касается вен и прочего — я сама лично ставила капельницы этой даме. И они ей были необходимы. И я ей объясняла почему. Долго, подробно и доступно. Готова приготовить случай на клинический разбор. Но если мы, Семён Ильич, возьмём на вооружение этот модус — по каждому истерическому воплю, раскопанному в Сети, проводить клинические разборы и прочие расследования, — то с собственно работой нам придётся распрощаться навсегда. Тут нас и найдут, в конференц-зале, похороненными под грудой ненужных распечаток, бессмысленных рапортов и оправдательных рецензий. Если вы считаете, что я или Маргарита Андреевна допустили какие-то нарушения, то аргументы, пожалуйста, приводите более весомые, чем вопли из Интернета. Там в любой момент могут написать, что Мальцева ребёнка убила, Шрамко роженицу на органы продала, а Ельский вообще глава банды педофилов. Извините, я пошла работать!

Татьяна Георгиевна вышла за дверь. И даже этой самой дверью хорошо так прихлопнула. Вслед ей донеслось забористое ржание Святогорского, злоголосье Марго и по ноте от всех остальных присутствующих. И крики Панина, пытающегося переорать этот хор. Слава богу, в подвале их не было слышно. Мальцева зашла в неприметный уголок. Закурила и… расплакалась. Дура! Из-за чего? Из-за того, что её несправедливо обвинили в какой-то ерунде? В первый раз, что ли? И в более серьёзных вещах обвиняли — и ничего. Из-за ерунды обиднее? Тоже чушь. Из-за того, что её кристально честную Маргошу, Маргошу-командиршу, Маргошу, надёжную как закалённая сталь, обвинили в том, что пиздит по-мелкому? Случается, Маргоша прилично зарабатывает. Именно зарабатывает, что бы там ни говорили эти умники про «кто сколько даст». Да, Маргоша, любимая Маргоша, и суммы в лоб объявляет — тем, кому стоит те суммы в лоб объявлять. Зарабатывает Маргоша. Тяжким неженским, преимущественно ночным трудом. Но чтобы прокладки или чай в пакетиках тырить? Неужели ему не стыдно?! Он Маргариту Андреевну сто лет знает. Да если бы не она, не старшая акушерка обсервационного отделения Шрамко, не было бы этого самого обсервационного отделения в том самом виде, в каком оно нынче есть. Не было бы этих трёх люксов, не было бы семейного родзала… Много чего бы не было! Конечно, всего этого не было бы и без Панина, и без Мальцевой. Но и без Марго — не было бы! Её энергия воплощала идеи и распоряжения. Её знание жизни и умение находить нужных людей в нужное время. И не только людей, но и кожаный диванчик со скидкой, и банку краски нужной марки и требуемого колеру. А он какую-то цидульку из Интернета читает. Средний сын, видите ли, папину фамилию в Сети набрал и номер родильного дома, лгун несчастный!.. Да гори ты в аду, Панин! Будь ты проклят, Семён Ильич!.. Приди в себя, идиотка Мальцева!

— Что ты ржёшь, что ты ржёшь?!! — в заветный угол уже неслась Маргарита Андреевна. — Этот мудак совсем охуел, да?!

— Нет, Марго, нет… Он не мудак. И он не охуел. — Татьяна Георгиевна совсем уже успокоилась и даже развеселилась. — Он просто только недавно узнал, что Сеть — это не только его корпоративная электронная почта, не только глючный сайт нашей больницы и родильного дома — но и многое другое.

— Нет, ну меня! Меня!.. И в чём?! В воровстве пакетиков чая и прокладок! Зла не хватает!

— Да успокойся! Что у него, первый раз такое, что ли? Мало он нас песочит в хвост и в гриву?

— Нет, ну по работе — святое. За дело — это закон. Мы с тобой сами администраторы, помимо всего прочего. Так что за дело — это понятно! Но из-за того, что какая-то мандавошка написала на заборе, что ей прокладки с чаем вовремя не принесли?! А с венами этой чумы засушенной всем отделением носились — и что в благодарность? Антибиотики ей самые лучшие выписывала на её посевы, где чуть не гонококки колосились, — так она недовольна! У неё, вишь, температура нормальная была. Разумеется, была. Блин, зла таки не хватает. Хоть ты меня убей! Он что, теперь будет по ночам в Сети сидеть и отзывы каждой такой манды распечатывать?

— Мандалы! Лы-лы-лы! — рассмеялась Татьяна Георгиевна. — Не будет, Маргарита Андреевна, успокойся! Это новая игрушка, ненадолго. И не всерьёз.

— Ну, Сёма обычно у нас долго играется, — тут же успокоилась старшая. И прищурившись, добавила: — Если игрушка полюбится.

Татьяна Георгиевна только махнула рукой. Мол, не начинай!

— Ага! «И с помощью жестов объяснил, что его зовут Хуан»… А что у тебя там с этим, из той самой, из «Мандалы»-лы-лы-лы!

— Ничего! Отстань!

По выражению лица Маргариты Андреевны было ясно, что она не отстанет.

— А как тебе этот мальчик, Александр Вячеславович? Он же в тебя по уши втрескался!

— Марго, он именно что мальчик!

— Какой такой мальчик! Ему двадцать пять лет! Это же прикинь какой кайф! И уметь уже — что-то умеет, и стоит ещё не как в под полтос, а круглые сутки.

— Маргарита!!!

— Что «Маргарита»?!! Сёма уже долбанулся, судя по сегодняшней пятиминутке, где он выступил с сольным номером гражданской песни и пляски. Ты — на подходе к умалишению. Тебе нашего прекрасного юношу даже соблазнять не придётся — он сам шлёпнется к твоим ногам, как Лошарик!

— Как кто?

— У тебя что, такой игрушки в детстве не было? Ты что! Лошарик — это такой грустный хорошенький бычок. Складной. На такой кругляшке. Если снизу на кругляшку надавить — бычок складывался. Если отпустить — снова торчком становился. А ещё у меня был набор открыток про Лошарика. Лошарик в цирке выступал… Я его так любила, Лошарика. А потому папаня мой, падла, бухой в жопу и злой на меня за что-то, выкинул его в мусоропровод. Я так плакала… Вначале ключи у дворничихи попросила и всю помойку перерыла, но Лошарика не нашла. А потом меня оттуда мама вытащила. Мне маму было жалко, и я с ней пошла. А Лошарика всю оставшуюся жизнь жалко… — Марго вздохнула. — Слушай, а моему папашке-то пиджак волковского сыночка подошёл, как влитой. У пацана явно руки из того места растут. На одежду!

— Лошарика у меня не было. Был Пиф. Деревянный. Пиф — это такой пёс. Он был раскрашен коричневым и жёлтым. У него были глаза бусинки и морда торчком…

— Да что я, Пифа, что ли, не знаю?! Рассказывает она! У меня тоже такой Пиф был. Но Лошарика я любила больше.

— А я любила Пифа. У него в деревяшках были просверлены сквозные такие эти… каналы, чёрт. Сулькусы, да. И через эти сулькусы… То есть по ним, через форамены — были продёрнуты связки… Блин! Не связки, а резиночки. И ступни и руки… то есть лапы… были этими резиночками прикреплены. И одна из них совсем истрепалась, потому что я любила дёргать Пифа за лапы… За резиночки. Ну и нога потерялась. Я тоже так плакала. Но очень любила Пифа, и он даже спал со мной. …А волковский белобрысый сынишка таки очень талантливый. Я видела сшитое им тряпьё. Реально гений.

— Танька! — заливисто захохотала Маргарита Андреевна. — Если бы нас сейчас кто-то слышал… Две взрослые бабы. Вполне себе такие не последние люди на свете. И что? Лошарики с Пифами.

— Я вас слышу! — К ним подошёл Панин.

Обе женщины сделали очень серьёзные лица, всем своим видом давая понять, что ему тут не рады.

— Хорош уже курить! Какой вы пример всем показываете?! Я недавно отловил двух беременных дур, куривших на пятом этаже. У хранилища кислородных баллонов!

— Мы не курим на пятом этаже! — вызверилась Маргарита Андреевна. — И «беременных дур», как вы изволили выразиться, Семён Ильич, этому не учим! И будьте осторожны, Семён Ильич. Вдруг тут где-то крадётся беременная, а? Вот услышит, что начмед такого прекрасного родильного дома господин Панин обзывает беременных дурами, — всё, приплыли. Тут же настрочит в Сети… Как про «испанского мужа».

— Марго, хорош уже! У меня и так жизнь не сахар!

— Да, бедный несчастный Сеня! — весьма похоже пародируя законную жену Варвару, поиздевалась Маргарита Андреевна. Когда никто не слышит — можно. Они все двадцать лет вместе. В разных ситуациях были. Это там, наверху, они начмед Панин и старшая акушерка Шрамко. А здесь, в подвале, они Марго и…

— Сёма! Не называй меня так, Маргоша, у меня челюсти от Сени сводит.

— Что-то долго тебе челюсти сводит. Скоро уже серебряный юбилей сведённых намертво челюстей!

Панин махнул рукой. Если Маргарита Андреевна попала на язвительно-ехидную волну, то… Это круче тихоокеанского прибоя в сезон серфинга.

— А ты что молчишь? — обратился он к Татьяне Георгиевне.

— А что мне говорить?

— Ты расскажи ей, расскажи! — кивнул он на Маргариту. — Расскажи, как я у нас стал таким интернет-грамотным!

— Ей-то какая беда?!

— Немедленно рассказывай! — Марго тут же забыла про то, что надо кошмарить Сёму. Любопытство пересилило.