Роддом. Сериал. Кадры 1–13 Соломатина Татьяна

От перемены месторасположения тела Леночкин фонтан не иссяк. Она пообещала Татьяне Георгиевне, что осветит все вопросы, которые могут казаться важными акушеру-гинекологу и тем более доктору, который будет принимать роды. Начала Леночка издалека:

— Ой, Татьяна Георгиевна, получилось у нас с мужем сразу! Поэтому когда я увидела две полоски, то первые мои мысли были: «Круто, всё сработало!»

Опять двадцать пять — две полоски. «Всё сработало»… Ну чисто бурундук. У мужа сработало, что ли? Какое счастье. Одним, когда «всё срабатывает», — счастье, другим — слёзы.

А Леночка тем временем трещала как по писаному, припадочной экзальтированной графоманкой. Говорила, что сперва «осознание того, что вот теперь я стану мамой и что во мне живёт маленький человечек, никак не приходило!». А затем живот у Леночки «резко стал неприлично большим!».

«Многоводие?» — Татьяна Георгиевна перевела свои автоматические размышления в беззвучный режим.

— На какой именно неделе живот «резко стал неприлично большим»? Ваша обменная карта при вас?

— Она у мужа, он в приёмном! — слегка недовольно оттого, что сбилась с мысли, выпалила Леночка и продолжила тарахтеть: — Меня страшила мысль, что этот непомерно огромный живот навсегда останется со мной! Я поправилась всего лишь на пятнадцать килограммов, но мне казалось, что живот размером с земной шар!

«Гестоз? Многовато — пятнадцать килограммов при таком росте».

Про обменную карту Татьяна Георгиевна уже даже не спрашивала.

— Леночка! — попыталась она вклиниться в поток неиссякающей восторженной речи.

— И не только этот непомерно огромный живот, но и букет растяжек. Ужасные, ужасные растяжки! Я мазала их сначала маслом миндаля, потом — розмарина, и коктейлями из масел, и дорогими кремами! У меня ужасные, ужасные растяжки! Скажите, Татьяна Георгиевна, они после родов пройдут?

— Они будут не такими багровыми, эти стрии. И, разумеется, сморщатся. Но не пройдут.

— А какой вы посоветуете мне крем после родов?

— Самый обыкновенный. Если у вас сухая кожа и вам нужен крем.

— Нет, не от сухости, а от растяжек! Я накупила целую кучу хороших дорогих кремов. На них было написано: «Для применения во время беременности. Значительно снижает риск появления растяжек и борется с уже имеющимися». Раз есть крем для применения во время беременности, значит, должен быть крем для применения после родов. Вы такой не знаете? Чтобы растяжки прошли?

— Крема такого не знаю. Но я знаю хорошего пластического хирурга. Но и он ничего совершенно радикального не сделает с вашими растяжками. Они останутся с вами навсегда. Просто изменят цвет, форму и размер… Леночка, что вы мне голову морочите своими растяжками! — очнулась наконец Татьяна Георгиевна. — У вас шейка матки укорочена. Без пяти минут, простите, сглажена.

— Но у меня ПДР только через две недели! Я ходила наблюдаться к хорошему акушеру-гинекологу! Работа у меня приличная, оплачивают и ведение беременности, и родовспоможение. Но, увы, список клиник обслуживания ограничен, и хотя от работы можно было наблюдаться в хорошей женской консультации, я наблюдалась по знакомству у очень хорошего акушера-гинеколога. Она ещё и гинеколог-эндокринолог, вот! И она мне даже гормональные мази давала от растяжек! А вы что, и правда никаких ни мазей, ни кремов от растяжек не знаете? Правда так и будут на животе эти ужасные страшные полоски?

— Лена! Их будет меньше! И они изменят размер и форму! — почти прикрикнула на хлопотливо-болтливую Леночку Татьяна Георгиевна. — Вы слышите, что я вам говорю? Сосредоточьтесь! Раз, раз! Раз-два-три, приём!!!

— Ой, врачи все такие шутники! — захихикала Леночка. — В общем, наблюдалась я у акушера-гинеколога-эндокринолога, а в тридцать недель ушла в декрет с превеликим удовольствием, и я всё время терзала себя мыслями, где же мне рожать. В тех клиниках, что по страховке от работы, — не хотелось, и девочки мне посоветовали Маргариту Андреевну…

— Лена! Молчать! Лена! У вас сглажена шейка матки. Вы скоро вступите в роды. Скорее всего — сегодня. Надо госпитализироваться!

Премиленькая пышечка Леночка поморгала накрашенными глазками и наконец, кажется, сообразила, о чём речь.

— Так что они мне, две недели декрета подрезали?

— Не беда, потом добавят, — успокоила её Татьяна Георгиевна. — Если вы хотите рожать у меня, и рожать без проблем, надо сегодня госпитализироваться. Желательно сейчас. Ещё более желательно, чтобы ваш муж немедленно оплатил контракт. Именно вот в этот момент есть свободная одноместная палата «люкс». С собственным туалетом, с собственным душем и с собственным семейным родзалом.

— А как же это я буду рожать, если ПДР только через две недели? Врач умная, эндокринолог… Она сказала. А я вчера окна вымыла, у меня тусэ с друзьями было, прогулка по меге… Может, из-за этого? Я из-за этого сегодня Маргарите Андреевне позвонила, её телефон девочки по тэгу «акушерка» друг другу передают… Я подумала: а вдруг у меня преждевременные?

— Лена, у вас абсолютно доношенная беременность! — сказала Татьяна Георгиевна скорее в пространство, потому что Лена была на своей волне и ничего не воспринимала.

— Ой, мы же за городом живём! Шоссе почти всегда мёртво стоит!.. А ещё уже неделю что-то коричневое из меня лезет, слизистое, малыми порциями, я все тэги перерыла по теме предвестников, но из них так и непонятно, какая она, эта слизистая пробка… Хоть бы кто сфотографировал… А сегодня пробки вообще ужасные! Как же мне сегодня рожать?..

Татьяну Георгиевну передёрнуло.

— Леночка, ку-ку! Какие пробки?! Леночка, вы уже в родильном доме!.. Посидите здесь, сейчас я пришлю к вам Маргариту Андреевну.

Марго лучше разбирается с этими бурундуками, куда лучше Татьяны Георгиевны ориентируется в растущих тэгах, в прогулках по меге и прочих «тусэ с друзьями». Совершенно какой-то птичий язык. Ну, неспособна Татьяна Георгиевна к птичьим языкам. А Маргарита Андреевна — та любой свист идеально воспроизводит, талант! Так что обломится ей сто пятьдесят и баю-бай. А пса соседка выгуляет.

— И, Марго, будь любезна, объясни мужу этой… погремушки, что контракт надо оплатить. Если он любит свою жену и хочет, чтобы она была в комфорте и одиночестве. И не кривись!

— Нам ничего не останется с твоими контрактами!

— От меня вообще ничего не останется, если Семён Ильич узнает — а он узнает непременно! — что я тут принимаю с улицы без контракта вполне себе социально адаптированную гражданку. Господи, на какой же такой работе она работает? И кем? Неужто таких пустоголовых трещоток берут в приличные конторы, оплачивающие по страховкам и беременность и роды?

— Она, между прочим… юрист! — Маргарита Андреевна порылась в обменной карте, отобранной у мужа.

— О, мой бог! Я, наверное, всё-таки безнадёжно устарела и чего-то в этой нынешней жизни не понимаю!

— Чего, например?

— Например, чудодейственные патентованные кремы от растяжек.

— Людям свойственно верить в чудеса.

— Даже если они юристы?

— Даже если…

— Ладно, может, я и необъективна. Может, у девчушки прогестерон рулит…

— Тань, давай без контракта, а? — Подруга попыталась воспользоваться лирическим перерывом в строгом настрое Татьяны Георгиевны.

— Марго, ты сама громче всех орёшь ординаторам про контракты, когда они приводят наконец-то, бедолаги, выстраданного взлелеянного клиента «на себя».

— Сравниваешь! Это злоупотребление служебным положением! Но на благо родильного дома!

— Вот именно, злоупотребление. Мы с тобой в две хари злоупотребляем служебным положением. И если бы тут был другой начмед…

— Да-да-да. И другая заведующая, и другая старшая акушерка, то родильный дом давным-давно развалился бы.

— Не преувеличивай. Незаменимых нет. Турнёт меня Сёма под зад коленом. Но если ты будешь совсем уж наглеть — я тебя быстрее турну. Контракт на палату «люкс» с семейным родзалом — сто двадцать тысяч. Вопросы?

— Тань! Ну, давай хоть за семидесятник оформим!

— Ага! А ночью поступит кто-нибудь со стодвадцатитысячным, и будут тут песни с плясками. Особенно если там тоже юрист окажется. Сто двадцать, я сказала! Заполни с ними бланк — и будем принимать! Как только подпишут — мне неси. Пойду к Семёну Ильичу, пока он на работе ещё. Всё!

— Хорошо! — согласилась Маргарита Андреевна. Но выражение её лица было такое, как будто она только что пообещала переспать со всем Стамбулом. Причём — безвозмездно.

— Семён Ильич, можно? — всунулась Татьяна Георгиевна в приоткрытую дверь.

— Заходите, Татьяна Георгиевна! У вас что-то срочное?

У Семёна Ильича были люди.

— Подпишите контракт. — Она положила Сёме на стол документ, раскрытый на последней странице.

«Поставь подпись, и я уйду!.. Поставь подпись, и я быстро-быстро уйду!..»

— Присаживайтесь, Татьяна Георгиевна. Я сейчас отпущу людей, и мы с вами поговорим.

«Чтоб ты сгорел!»

Пока Семён Ильич ещё в течение получаса разговаривал о каком-то оборудовании с представителями фирмы, Татьяна Георгиевна листала справочник «Гомеопатия при неотложных состояниях в акушерстве». Ха-ха-ха! Полная херь. Насколько бы ни был целебен подорожник, а с ДВС-синдромом[24] он не справится. Да и гнойный мастит с температурой под сорок капустным листом не возьмёшь! Неужто Сёма такое себе прикупил? Да нет. Подарили, наверное. Ходят тут всякие!.. И не пошлёшь куда подальше, сразу СМИ заголосят. Потому и изображают даже очень умные люди, что их лояльность формируется и формируется, формируется и формируется! Ага! Сформированная лояльность профессиональных акушеров-гинекологов ко всякого рода альтернативщикам такая же фикция, как тот снеговик под окошком с плюшевой жопой на шее. Снеговик, который растает при первых звуках ургентного звонка. Тьфу ты!.. При первом же повышении средней температуры по палате. То есть — за окном. И останется одинокая грязная плюшевая жопа в луже плавать. Символом беспомощности паров кофе и ароматических масел перед тяжёлой нижнедолевой пневмонией… Татьяна Георгиевна так увлеклась сумбуром в собственной голове вперемешку с прочтением не слишком вменяемых советов на предмет вовсе не таких уж и неотложных состояний в акушерстве — составители справочника понятия не имели, что такое неотложные состояния, — что и не заметила, как Семён Ильич выпроводил гостей. Он закрыл за ними дверь. Выждал минутку и щёлкнул собачкой замка. Затем подошёл к Татьяне Георгиевне и провёл рукой по её лицу.

— Ты что, с ума сошёл?!

— Да. Уже да. Я уже не могу! Можешь орать сколько хочешь, всё равно все знают, что мы сто лет с тобой любовники. Мне уже до одного места. Не хочешь у тебя, не хочешь в гостинице, не хочешь здесь… Нигде не хочешь! — Говоря это, Семён Ильич наступал, по дороге расстёгивая халат.

— Жалюзи на окнах задёрни. Белый день! — кивнула Татьяна Георгиевна на окно. Кабинет начмеда располагался на первом этаже.

— Танька, я тебе контракт не подпишу. Танька, я тебя с работы уволю. Танька, я тебя опозорю. Тебе будет не на что жить, а я стану принцем-благодетелем… Я не могу работать, у меня всё время стоит! Ты на пятиминутке сидишь, с интерном своим перешёптываешься — стоит. Ты в приём выскочила, мимо пронеслась — у меня стоит. Ты перекурить вышла, я из окна увидел — у меня стоит. Кто-то произнёс «Татьяна Георгиевна» — у меня стоит. Заведующий патологией на тебя пришёл наябедничать — так у меня на фамилию Мальцева — встало! Хватит надо мною издеваться!

Он повалил её на диван.

Татьяна Георгиевна рассмеялась.

— Сёма, закрой жалюзи! Там только что санитарка из приёма под окнами протопала. Семён Ильич, у тебя не приапизм часом? Это патология. А впрочем, что мне, жалко? Ты мне всегда очень нравился. И нравишься. Ты отлично сохранился, пловец! — Она провела рукой по его бедру…

— Блядь, пиздец! Я кончил!

— А это уже, Сёма, импотенция! — засмеялась Татьяна Георгиевна.

— Какое там!.. Я бы рад. Сразу бы жить стало легче.

— Сёма, импотенция — это неспособность обслужить даму, а не отсутствие желания!

— Всё смеёшься? Я чуть не лопнул, так тебя хотел. Я хочу только тебя. Я ждал, что с годами это пройдёт… Но у меня всё только обостряется и обостряется. Может, поженимся, к херам собачьим?! Мы ещё, в принципе, вполне молодые люди!

— Вот именно, что «в принципе». Вообще, всю жизнь всё дело в этом — «в принципе»! Семён Ильич, подпишите контракт, не морочьте мне яйца!

— Танька, ты так брезгливо вытерла об мою штанину свои прелестные пальчики, что я снова…

— Сёма!

— Ладно, ладно… Не жизнь, а какой-то фарс! Собачья свадьба. Хоть бы ты уже провалилась!

Семён Ильич поставил размашистую подпись в соответствующей графе.

— Сёма, это очень смешно.

— Что тебе ещё смешно, мерзавка?

— Смешно, что начмед подписывает контракт в одних зелёных штанах. Без куртки. И без халата. А на зелёных штанах у него мокрые пятна. Скорее даже полоски… Может быть, вы оденетесь, Семён Ильич, прежде чем я выйду?.. Кстати, как тебе удаётся так красиво матереть, но при этом не жиреть, а?

— Комплиментами не отделаешься! В пятницу чтобы была на защите. И на банкете! Одна! Без кобелей! — бурчал Семён Ильич, приводя себя в божеский вид. — Иди отсюда скорее, бога ради! Ни жрать, ни спать, ни думать, ни работать из-за тебя не могу!

— Будешь знать, как меня на конгрессы в Австрию с собой не брать!

— Ты что, серьёзно?! А кого я тут за начмеда оставлю?

— Тогда терпи! И не веди себя больше как обезьяна! Это один раз мило. А все остальные — противно! — Татьяна Георгиевна показала Семёну Ильичу язык и выскочила из кабинета.

Девицу с тэгом болтливости приняли на второй этаж, в палату «люкс» с семейным родзалом. Мужа отослали за всем ей необходимым.

Но вместо того чтобы лежать, она попыталась перезнакомиться с беременными из соседней палаты. И Маргарита Андреевна установила у Леночки индивидуальный пост. В виде ангелоподобного интерна Александра Вячеславовича.

А ближе к вечеру, как и ожидалось, у Леночки-юриста началась родовая деятельность. Вполне себе такая регулярная. И вроде муж был при ней неотлучно. И Маргарита Андреевна со второго этажа не выходила. Но Леночкин выбор пал на тэг «Молодой красивый доктор».

— В тубз хочется! А-а-а!!! Доктор, очень в тубз хочется и тошнотики! Идёмте, идёмте!!!

Бедный муж понятия не имел, как ему себя вести. Не, ну было бы дело в ночном кабаке, на дискотеке, на гулянке… А тут? К доктору как приревнуешь?

— Лена! — уговаривал её Александр Вячеславович. — В туалет вам лучше пойти с мужем!

— Не-не-не! А-а-а!!! Я с вами хочу! А вдруг чего не так!..

И что тут сделаешь?

Марго периодически выскакивала в коридор, чтобы вволю насмеяться. Нигде таких картинок не увидишь. Какие страсти! Точно у иных баб крышу сносит набекрень во время родов. Вот подай ей, понимаешь, «в тубз» Александра Вячеславовича. А она после клизмы… Вот так вот, малыш-интерн! Тут тебе не розы. Но самое смешное — муж. Умора просто! Благоверная в родах романтически тащит красавца-доктора «в тубз», а у того вид настолько растерянный, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Прям сейчас расплачется.

— А-а-а!!! — вопила Леночка. — Доктор, а можно мне ещё клизму?! Мне так понравилось! Я вообще человек с вечной проблемой… Этой самой… А уж в последние недели!

— Нет, хватит вам клизм! — строго, вполне себе по-докторски отвечал Александр Вячеславович, кидая извиняющиеся взгляды на супруга. — Татьяна Георгиевна и Маргарита Андреевна запретили!

— О-о-о!!! Как при месячных больно, только хуже! Гораздо хуже! Вы знаете, Александр Вячеславович… Господи, какое у вас сложное отчество, язык поломаешь! А можно я буду вас называть просто доктор Саша? — строила кокетливые глазки Леночка.

— Лена! Александр Вячеславович врач! — строго говорил муж, снова и снова пытаясь оторвать жену от интерна.

— Да я тут, похоже, дула![25] — смеялся интерн.

— А ты думал?! — тоже смеялась Маргарита Александровна.

— А-а-а!!! — стонала Леночка. — Давайте мне уже анестезию! Эпидуралку мне давайте, я по тэгам читала! Не все девочки без обезболивания выдерживали! Но я горжусь теми, кто выдерживал… Но я слабая! Ах, доктор Саша, вы такой хорошенький! У-у-у, доктор Саша, мне так больно, а-а-а!!!

— Милая, милая… Успокойся, потерпи, сейчас придёт анестезиолог! — уговаривал Леночку муж.

— Ты — скотина! — шипела на него Леночка. — Ты всегда хотел групповуху с двумя девочками, но когда я сказала, что согласна на групповуху, но с двумя мальчиками, как ты орал!.. Доктор Саша, я тогда даже пост запостила в girls_only с тэгом «групповуха». Все девочки сказали, что у них то же самое! Все самцы такие эгоисты! Доктор Саша, вы бы какую групповуху хотели? А-а-а?!! — стонала Леночка, корчась в схватке.

— Лена, опомнись! — уговаривал её муж.

— Я предпочитаю индивидуальные занятия любовью. В смысле — парные. Ну, в том смысле, что одна девочка и один мальчик. Тьфу ты! Мужчина и женщина, конечно же! — Тон интерна вполне соответствовал ситуации. Чуть серьёзности, чуть шутовства. Лишь бы роженице радость.

Маргарита Андреевна еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос.

Татьяна Георгиевна посмотрела Леночку на кресле.

— Зовите дежурного анестезиолога, открытие достаточное…

— И не читайте мне ваши трактаты о последствиях! — заголосила Леночка, едва анестезиолог зашёл в родзал. — Я по тэгам читала, всё знаю! Делайте быстрее!

— По чему она читала? — несколько оторопело спросил наркотизатор.

И Маргарита Андреевна и интерн только махнули рукой. А Татьяна Георгиевна сказала дежурному:

— Геннадий Львович, это такой новый способ чтения.

— Электронная книга, что ли?

— Хуже!!!

Несмотря на всю свою болтливость и бесконечную суету, Леночка была послушной и правильной роженицей.

— О-о-о!!! — стала как-то эйфорично стонать она после эпидуралки. — О-о-о!!! Мне стало легче! У меня глаза прояснились! У меня же уже не такие мутные глаза, доктор Саша? — вскидывала она ресницы на интерна.

— Александр Вячеславович, Лена! — строго выговаривал ей муж. — Как ты себя ведёшь!

Сидевшую с ними Татьяну Георгиевну вызвали в приёмный покой.

— К вам дочка Маргошина пришла. Говорит, вы договаривались, — шепнула старая санитарка приёма. — Я уже её к вам в кабинет отвела.

— Да. Всё нормально. А сколько времени?

— Без четверти десять.

— Вот паршивка! И тут элементарно не может…

Заведующая прошла в кабинет.

— Раздевайся! Пошли на кресло!

— Чего это я буду на кресло идти?

— Ну, если девятнадцатилетняя кобыла не знает, что на свете существует контрацепция, то она залетает. Если она залетает — врач должен определить срок. Рожать собираешься или аборт делать? Пошли, осмотрю тебя в зеркалах, бимануально потискаю, признаки Горвица-Гегара[26], Пискачека[27], Гентера[28] и Снегирёва[29] поищу… Что смотришь, как баран на новые ворота? Если бы тебя из медицинской академии не попёрли после первой сессии, узнала бы, что за признаки такие. А так… Что тебе остаётся? Только плодиться и размножаться, матери на шею байстрюков сажать. Пошли, кровь из вены возьму, мочу катетером пожёстче. Чтобы в первом приближении представляла себе, что такое мини-аборт! Идём!

— Татьяна Георгиевна, не надо на меня орать! — огрызнулась Светка. — Я не беременная. Я на тест подружку попросила пописать, чтобы мать напугать. Подружке хорошо. Она замуж вышла. А мать меня уже достала! — фыркнула избалованная этой самой «доставшей» матерью до беспредела Светка.

— Если ты не перестанешь издеваться над матерью, которая тебя вырастила в одиночку, которая уже просто падает, не зная, как бы ещё тебя ублажить, которая пашет как ломовик для тебя же, но испытывает муки совести за то, что «мало тебе внимания уделяла», видимо, потому, что пахала всю жизнь и продолжает пахать, — я в ноль секунд сделаю твою жизнь невыносимой, — спокойно сказала Татьяна Георгиевна.

— И как же вы это сделаете? — развязно усмехнулась деваха.

— Очень просто. Ты даже не представляешь, насколько мне это просто. Для начала, во-первых, я запрещу твоей матери принимать роды не в свою смену. А по графику она дежурит в родзале всего лишь двое суток в месяц. Она же старшая акушерка отделения. Во-вторых, пару моих рапортов начмеду — и твоя мать вылетает из старших. В-третьих, я вообще выживаю её из отделения. И идёт она на пятый этаж… Ой, нет. Там своих навалом. Устраивается твоя мать в ЖК…

— А мне-то что до того?

— Ты гораздо глупее, чем я даже могла себе представить, — вздохнула Татьяна Георгиевна. — Хорошо, объясню на пальцах, как для тупых учеников вспомогательной школы. Света, сколько стоят твои сапоги? А твоя куртка? А джинсы? А вот это колечко, что твоя мама трепетно выбирала тебе в ювелирке на восемнадцатилетие? Меня с собой потащила, хотя я ничего не соображаю в бриллиантах. Мне сорок с гаком лет, Света, я отлично зарабатываю. Я купила себе квартиру, машину, тряпки я давно не считаю, но я ничего, Света, не понимаю в бриллиантах. А ты, дрянь, закатила матери истерику, что это-де не бриллиант, а жалкий осколок. У меня даже «жалких осколков» нет. За свои. Бриллианты мне мужчины дарят. А сама себе я драгоценности не покупаю. Потому что на них мне не хватает. Я лучше машину посвежее выберу. Если, конечно, несвежую продам. А ты, когда я всего за две недели устрою то, что сказала, будешь между чёрным и белым хлебушком выбирать. А не между бриллиантами и мехами, преподносимыми тебе матушкой! Всё ясно?

— Вы такое никогда не сделаете с мамой! Вы же с ней столько лет дружите!

— Вот именно поэтому и сделаю. Дружбу на плаху положу, но сделаю. На то она дружба и есть. Мне — время болячки залечит. Зато она сразу узнает, почём нынче фунт дочерней любви в розницу, когда она не сможет тебя, как принцессу египетскую, обслуживать. И за выводами у неё не заржавеет. Она баба умная, поверь. И когда она сдаст тебя в израильскую армию — потому что в дом ребёнка тебе уже поздновато, а к престарелым рановато, — чтобы быть уверенной наверняка, что ты одета и накормлена, — я её обратно возьму. Может, конечно, и не помиримся. Зато тебя рядом уже не будет. Марго вполне заслужила немного покоя и жизни для себя.

— Я маме расскажу, что вы мне тут говорили! — выкрикнула Светка, но уже скорее оборонительно — как вечно обиженный несправедливостью мироустройства подросток. Тон, каким Татьяна Георгиевна всё это произнесла, не оставлял никаких сомнений в искренности её обещаний.

— Валяй. Можешь хоть всю жизнь выкаблучиваться — тоже по-своему «профессиональный» выбор. А можешь устроиться на работу. Или в академии восстановиться. А ещё лучше — восстановиться в академии и устроиться на работу. Тоже выбор. Правда, профессиональным он не сразу станет. Зато стабильно. А что ты выберешь — не моё дело. Но я, ежедневно перекуривая и попивая кофе с твоей мамой, буду уточнять, как там Светочка, свет очей её, и тоже буду определяться с выбором. Со своим. По обстоятельствам. Так что я не могу сказать, что выбор за тобой. При данном раскладе он как бы за нами. Повязаны мы теперь с тобой. И обе — против воли. Это жизнь, ничего поделаешь. — Татьяна Георгиевна вытянула из пачки сигарету, прикурила и молча предложила Светке. Та взяла. — Ну что скажешь, голубка сизокрылая? — спросила она, протягивая той зажигалку.

— Я подумаю! — та скорее истерично пискнула, чем саркастично окрысилась. Взъерошенная, раскрасневшаяся от непривычки к таким раскладам, но взяла, похоже, себя в руки.

«Всё-таки Маргошин характер зацепился за пару-тройку генов», — удовлетворённо подумала Татьяна Георгиевна.

— Нечего думать. Домой топай, кобыла. А когда придёшь — копытами не бей и ноздри не раздувай. Собачку выгуляй, сложно, что ли? А не жди, когда мать с работы ненадолго забежит, чтобы псина, которую когда-то давно ты «очень хотела», не обоссалась на твои очередные брендовые и немытыми в коридоре брошенные сапоги. Понимаешь, о чём я? Я о ласке и заботе. Если уж и не обо всём живом, раз широты души не хватает, так хотя бы о ещё живом близком. Мать хоть и орёт порой, да только она как кенгуру — орёт, а из сумки сытой и тёплой не вынимает, как вечно беременная. А ты шипишь, как змея. И слюной брызжешь, как гиена. А это, знаешь ли, привлекательности ни одной барышне не добавляет. Смотри — привыкнешь. Это ведь смотря какой мужик потом попадётся. А то, знаешь, пошипишь так разок — а он тебя за шкварник и в мусоропровод! Всех нас порой чего-нибудь да бесит. Не можешь мать любить? Тогда как психологи в книжках завещали — будь умней. Не можешь быть умней — будь хитрей. И тебе толку больше, и всем спокойнее. Всё. Топай. Ещё раз вызову — натурой буду брать за приём. Пара малопохоженных сапог — за академический час. Шантаж твой дешёвый с беременностью на первый раз между нами останется. Но когда рожать придёшь — когда бы ни пришла, — я тебе его припомню. Очень хочется узнать, до какой степени твоя морда краснеть умеет. Кобыла ты, кобыла и есть. Необъезженная. Всё. До свидания.

— До свидания, Татьяна Георгиевна. — Светочка затушила сигарету и пошла к выходу. И уже взявшись за ручку, она обернулась. — И сами вы… кобыла! — брякнула она с почти детским хулиганским выпадом и юркнула за дверь.

Татьяна Георгиевна с наслаждением потянулась и сказала висящим на стене многочисленным свидетельствам об окончании курсов, ООНовских тренингов, специализаций, квалификаций, участий в съездах и конференциях и так далее и тому подобное:

— И то правда.

— Татьяна Георгиевна! — в дверь заглянул Александр Вячеславович. — Вас Маргарита Андреевна в родзал срочно зовёт!

— Интерн! Вы совсем обнаглели. Вообще-то надо стучать, прежде чем заходить в мой кабинет. Особенно когда дверь закрыта. Может, я накраситься не успела к вашему приходу. Какой конфуз! А про то, что меня Маргарита Андреевна в родзал зовёт, вы могли и по внутреннему телефону сообщить, раз уж на мобилке денег нет.

— Деньги есть. И я не наглый, а быстрый. Просто я хотел вас проводить. В родзал. Но через перекур. А вы разве краситесь?

— У меня просто нет слов, Александр Вячеславович, до того вы мне надоели! Пошли, наглый мальчишка! Тётя Таня с тобой покурит. Потому что ты забавный, красивый и не дурак.

— Да, я такой! — подбоченился интерн. — И вовсе я не мальчишка. Я здоровый мужик. Мне четверть века! И все дела!..

— Пошли, четверть века! Только ушами не прядай! А то как бы тебя за юнца тридцатилетнего кто не принял! Со всеми делами! — Татьяна Георгиевна легко вскочила со стула.

— Татьяна Георгиевна! — притворно ужаснулся тот. — Вы со мной кокетничаете?!!

— Да-а… Кокетку нашёл. Я над тобой смеюсь, дубина! — Она действительно рассмеялась и отвесила Александру Вячеславовичу шутливый подзатыльник.

У него были очень приятные на ощупь, густые, жёсткие волосы.

— А вы умеете кататься на лошадях, госпожа заведующая? — спросил интерн в приёме, подавая ей синий байковый халат «для выхода» так галантно, как будто это был норковый палантин.

— Не только умею, но и катаюсь! Не так часто, как хотелось бы, но катаюсь. У меня даже есть собственная лошадь. Кобыла. Терпеть не могу жеребцов!

— Это вы про меня?

— Не умничайте и не рассчитывайте, Александр Вячеславович! Я просто очень последовательный человек. Идёмте, быстренько заправимся никотином и поднимемся в семейный родзал.

Перекурили молча. И быстро. Татьяна Георгиевна даже не успела себя отругать за то, что — да-да-да!!! позор!!! — действительно кокетничала с интерном.

— Чего-то тут какие-то кровянистые выделения… Тань, посмотри девушку на кресле.

Татьяна Георгиевна надела стерильные перчатки.

— У неё геморрой, Маргарита Андреевна, — укоризненно посмотрела заведующая на старшую акушерку. — Всего лишь геморрой! Ладно, раз уж я надела стерильные перчатки… — Татьяна Георгиевна выполнила внутреннее акушерское исследование. — Воды потекли. Маргарита Андреевна, помогите Александру Вячеславовичу развести оболочки. Если, конечно же, Леночка не против.

— О-о-о! Пусть доктор Саша делает со мной что угодно! — обрадовалась раскинувшаяся на кресле женщина. В родах. С подкравливающим геморроем. Муж Леночки вцепился в волосы.

— Вы не переживайте, дорогой мой! — нежно и тихо обратилась к нему Маргарита Андреевна. — У девочек в родах всякое бывает! Они частенько в докторов, особенно красивых, влюбляются. А как родят — сразу проходит. Прям через полчасика буквально. А девочкам потом стыдно. Так что вы особо-то на ум не берите — это всё чистая химия.

— И ничего не стыдно! — прокричала с кресла Леночка.

— Подержите свою супругу, мы с доктором отойдём в сторонку на минутку, обсудим наши акушерские вопросы.

— Значит, так, — вытащила Александра Вячеславовича из родильного зала в палату люкс Марго. — Вводишь во влагалище два пальца правой руки, как положено. Нащупываешь оболочки плодного пузыря. Как бы такие плёнки и сопли почувствуешь на головке. И вот как нащупаешь — левой рукой вводишь браншу пулевых щипцов. Но не куда попало женщину в это самое место тыкаешь, и уж тем более не в голову ребёночку. А аккуратно вводишь по пальцам своей правой руки. И, контролируя этими же пальцами, отводишь крючком оболочки в стороны с головки. Оболочки тормозят продвижение предлежащей части плода! Потому их необходимо развести. Это не так сложно, как кажется. В общем, руками всё поймёшь!

— Хорошо, Маргарита Андреевна.

У интерна всё отлично получилось.

А через пять часов Леночка подошла к полному раскрытию, и всё было так, как самым нормальным физиологическим акушерством положено. Потом Татьяна Георгиевна продиктовала интерну историю родов, и Маргарита вытащила её на перекур:

— Ну что?! Была Светка?

— А то ты не знаешь, Марго! Как это ты ещё так долго продержалась?

— Это не я продержалась. Это ты от меня бегала. Зашла в родзал, посмотрела, смылась. Меня тренером при своём интерне оставила. Я к тебе в кабинет спускалась, тебя не было. Где была? На пятом?!

— Вот! Ты всё знаешь. Короче, пришла твоя Светка, жива-здорова. Ночевала у подруги. У какой-то замужней и беременной.

— Есть такая. Я ей звонила. Она сказала, что не знает!

— Ты что, первый день родилась?! Они же, бывает, друг за друга горой. Бывает — по-умному. А бывает — и по-тупому! И не беременная твоя Светка.

— Точно?

— Точно. Я её на кресле посмотрела и ещё один тест дала.

— А чего ж то утром было?

— Марго, тесты — не последняя истина. Конечно же, ложноотрицательные результаты встречаются чаще, но бывают и ложноположительные. Ну вот редко случается, но попался твоей Светке некачественный тест. Просто некачественный тест. Так бывает… У меня однажды у самой как проявились те пресловутые две полоски — так я чуть почвы под ногами не лишилась. А там и так-то той почвы… Это когда мы с Сёмой на Гавайи вместе летали. Я головой об пальмы бьюсь, а этот дурак давай плясать, планы строить, замуж уговаривать. После того, как он, разумеется, от жены уйдёт. В общем, задержка была от смены часовых поясов, от перелёта, от стресса вообще, а потом оказалось, что никакие это не две полоски, а просто…

— А просто ты — бурундук! — заржала уже куда более радостно, чем днём, Маргарита Андреевна.

— Ага! — рассмеялась Татьяна Георгиевна. — Он самый! Задержка, некачественный тест — и вот ты не святая-беременная, а просто бурундук. И Сёма не развёлся, мы просто прекрасно отдохнули, а вернувшись, расползлись по своим бурундучьим норам. Всякое бывает, — глубоко вздохнув, повторила Татьяна Георгиевна. — Ладно, Марго. Иди спать.

— Я домой поеду. Там Светка… Она же дома?

— Дома.

— Ну и пёс…

— Как знаешь. Я пойду отрублюсь. Чего мне домой-то ехать, два часа уже. Посплю, а завтра сорвусь пораньше. Переодеться там, всё такое. У Сёмы защита, потом банкет. Буду такая красотка, что ой, — грустно улыбнулась Татьяна Георгиевна. — Иди, Марго, иди. А я в койку. Спокойной ночи…

Кадр десятый

Защита, банкет, все дела…

Защита была назначена на двенадцать часов дня.

Обычно на заседании диссертационного совета рассматривалось как минимум две работы. Например, докторская и кандидатская. Или кандидатская и кандидатская. Иногда со свистом проносились три кандидатские, ибо уж слишком много в последние десятилетия развелось аспирантов, соискателей и прочих, жаждущих получить заветное «к. мед.н.», которое, как известно, очень украшает бейдж на халате и резюме, рассылаемые за границу в поисках вакансии постдока. Но если три, то именно кандидатские и именно со свистом. Потому что глубокоуважаемые члены специализированного диссертационного совета так успевали в перерывах обрадоваться встрече друг с другом, так наполемизироваться и накулуариться, что мама не горюй! И уже к началу второй защиты начинали хихикать, как школьники, заговорщически перешёптываться, строить друг другу глазки — в общем, вести себя далеко не академически. Нет, ну а как ещё себя вести, если оппоненты, приехавшие из других городов (за счёт, разумеется, соискателя учёной степени), мечтали, чтобы эта тягомотина побыстрей закончилась. А дальше — отдых, ресторация, приятные прогулки по городу. Или приятные посиделки в гостиничном номере «люкс» (оплаченном, разумеется, всё тем же соискателем учёной степени).

Но Семён Ильич Панин — совсем другое дело. Он со своими же научными консультантами и официальными оппонентами столько водки по дружбе, по жизни и даже «по санавиации» выпил, что выдержать после его защиты ещё кого-нибудь?

Так что защита была сегодня одна, и она была назначена на двенадцать. В три планировался лёгкий послезащитный фуршет. А в шесть вечера — гульбище в пафосном ресторане. Закрытом на спецобслуживание, вот так-то!

Татьяне Георгиевне не очень хотелось сидеть на самой защите. Сёма, конечно, публично чушь давным-давно не боялся нести. Но всё равно сидеть с умным видом на несении с умным же видом чуши… Но никуда не денешься! Обидится на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, он всю жизнь на неё обижается «на всю оставшуюся жизнь». Ничего нового. Как и ничего нового не будет в суете вокруг неё и Сёминой жены, этой вечной святой дуры.

Мальцева и Панин в начале первого курса закрутили бурный роман. Длился бурный роман ровно год. Мальцева была слишком юна, а Панин — слишком молод. Она была только-только после школы. Он — после армии. А через месяц после того бурного года Мальцева закрутила роман с кем-то другим… Господи, хоть упаковку ноотропила махом прими — ни фамилии, ни лица. С кем же?.. Да какая разница! Потому что затем был ещё роман. И ещё роман. И ещё… И всё ещё был Сёма. И ещё… Нет, ещё появился тот, кто не из серии «и ещё»… Проблем у юной Мальцевой было две: она была слишком красива, и она слишком легко увлекалась. Нет, пожалуй, три проблемы было у юной Мальцевой — ещё у неё был скверный характер. Слишком своенравный. Слишком себялюбивый. Она никогда не могла признать, что хоть в чём-нибудь виновата. Что хоть кто-то, кроме неё, может быть прав. Она полагала, что ей можно всё, а другим — тому же Панину — ничего. Вот ей — можно всё. И ничего ей за это не будет. А другим — особенно Панину — будет, и ещё как! То есть можно только восхищаться Мальцевой, носить Мальцеву на руках и терпеть, терпеть, терпеть… И — прощать и прощать ей всё на свете. Например, то, что она, придя в гости с Паниным, её официальным молодым человеком, уже через полчаса целуется с кем-то взасос на балконе. Всего-то требовалось — извиниться! Сказать: «Сёмка, ну вот такая я блядь, прости меня! Ближайшие дней десять не буду!» Как же!.. Явление Панина на балкон ничем, кроме, мягко говоря, удивления и средне-тяжёлого мордобоя с бедным парнишкой — жертвой Танькиного неизбывного кокетства — не закончилось. Он же, Панин, и прощения просил. А Мальцева фыркала. И сказала, что раз он такой собственник, что даже невинного поцелуя ей не позволяет, то пусть и катится ко всем чертям. Тем более что она уже встречается с… Нет, не с этим, балконным слюнопускателем.

Панин и покатился. Даже на другой поток перевёлся, так разозлился. И быстренько женился на тихой, милой, скромной, симпатичной девушке Варваре. Варя никогда не выставляла Панина идиотом, Варя никогда и ни с кем, кроме Панина (и до Панина), не целовалась, не то что уж там… Варя боготворила своего фигуристого красавца Панина и считала каким-то неземным счастьем просто его пребывание рядом. Когда он предложил ей выйти замуж, она в обморок упала. Реально, по-настоящему. Безо всяких женских игр. У Вари зашумело в ушах, помутнело в глазах — и трансляцию мира выключили. Потому что Варя надеялась всего лишь на то, что фигуристый красавец Панин, может быть, когда-нибудь с нею всего лишь переспит и она будет жить этим прекрасным воспоминанием. Варя знала (другой поток не другая планета), что Панин перевёлся сюда из-за Мальцевой. Потому что он её сильно любил, а она его — нет. Во всяком случае, тихая, милая, скромная, симпатичная девушка Варя настолько смогла оценить ситуацию, насколько разбиралась в чувствах. Если бы Мальцева Панина любила, разве бы она его отшила? А она — отшила. Хотя именно он вёл себя красиво и правильно, а Мальцева — не очень-то красиво и совсем неправильно. Но Варя не думала о Мальцевой плохо. Никогда! Варя всегда думала о Мальцевой только хорошо. Варя была Мальцевой благодарна, потому что, веди себя Мальцева красиво и правильно, — никогда бы ей, Варе, не достался Семён Панин, самый умный, самый галантный, самый спортивный, самый видный парень курса. И даже самый-самый-самый всех шести курсов! А то и вообще — за всю историю их медицинского института. Панин — полубог! А она, Варя, простая смертная. Её дело — служение ему. Кого из мужиков такое отношение не трогало? Кому из них подобное обожание не тешило самолюбие, не массировало эго? Даже самым-самым-самым. Вот и Панин не был исключением. К тому же он был так зол на Мальцеву, что… Ну кто из взрослых и умных людей хоть раз в жизни не шёл пешком назло кондуктору, несмотря на купленный билет?

Нет-нет, разумеется, женился на Варе он не из-за Мальцевой. Из-за Мальцевой он бы женился на Мальцевой. Но Мальцева отжигала такие гастроли, что ни одно мужское эго не выдержало бы, будь оно хоть из титана.

Было бы очень неплохо, если бы Мальцева улетела куда-нибудь на Луну. Или в другую звёздную систему. А лучше всего — чтобы всё время была рядом, неотлучно. Ежедневно. Ежечасно. Ежеминутно. Ежесекундно. Потому что когда Панин её иногда видел — ему становилось тошно. Так тошно, что хотелось немедленно на неё накинуться и поколотить. Или полюбить. Или и то и другое сразу. Она была ослепительно хороша, эта дрянь Мальцева, но дело даже не в этом. Мало ли красивых женщин? Мало ли желанных женщин? А по молодости лет — так и вовсе через одну. Но Мальцева даже среди красивых и желанных выделялась невероятно. Во всяком случае, для него. И не только для него, судя по количеству её скоротечных романов со всеми подряд.

Он Таньку Мальцеву даже на свадьбу пригласил. Мальчишество!.. Варя была так счастлива, что ничего и никого не замечала. А Панин прекрасно помнил, что Мальцева пришла с одним, куда-то в ночь выходила с другим, а уехала и вовсе с третьим. Вовсе даже не студентом. Кому-то позвонила по телефону из кабинета администратора — да, эту гадину и туда пустили, она и там пококетничала! — приехала «крутая тачка», и Мальцева куда-то сдунула. В первую брачную ночь Панин побил все мыслимые и немыслимые рекорды. И вовсе не по плаванию. И плевать ему было на стонущую вовсе не от наслаждения, на измученную болью, на обессиленную от недоумения Варю. Он был не с Варей.

Варя, впрочем, была счастлива. Потому что она, Варя, была с ним. И она была — Варвара Панина! Отныне и вовеки веков, аминь! Хотя это и жутко неприятно, эта первая брачная ночь. Особенно если ты девственница. Это просто зверство какое-то, а не первая брачная ночь. Но раз он так её любит, что всю ночь этим с ней занимается, даже не обращая внимания, как ей тяжело, — она, Варя, счастлива. Варвара Панина так и не полюбила заниматься «этим», но она всегда была счастлива. Потому что она была рядом с ним. Потому что она была Панина. Иногда её тихое, милое, скромное, симпатичное счастье приводило Семёна в ярость — и он срывался из дому. Точнее — из их «семейной» комнаты в общаге. Иногда — в соседнюю, вовсе не семейную, комнату. А иногда и неизвестно куда. А когда приходил — из соседней ли комнаты или неизвестно откуда, — Варя ещё и просила у него прощения. Чай заваривала крепкий. Ни о чём не спрашивала. Ни за что не ругала. Прощения просила! Это обезоруживало. Это он, Панин, должен был любить Мальцеву так, как любит его Варя. И тогда он был бы счастлив. Сука характер! Сука, гадкая гадина — этот мужской характер. Да кому он сдался? Кому он счастье принёс, этот так называемый «мужской характер»? Мужской характер — это любить безусловно! Так, как его любит Варя. Варвара — мужик! А он, Панин, — баба. А Танька Мальцева — женщина… блядь такая!

После зимней сессии четвёртого курса Панин поехал в Карпаты. По профсоюзной путёвке. Варя не поехала — она была беременна. Первый раз беременна. Зато поехала Мальцева. Нет, не с Паниным. И не специально. Просто тоже поехала — и всё. Почему бы молодой, незамужней и небеременной студентке не поехать в Карпаты? Тем более что Танька Мальцева, в отличие от Вари Паниной, вполне прилично катается на лыжах. Так что никаких интриг ни с чьей стороны. Просто случайность. Встретились в вагоне. В плацкартном. Встретились — и привет! Взрыв сверхновой! Панин бегал к бригадиру поезда и валялся в ногах, выбивая СВ. Выбил. Благо СВ в те времена был такой «бронью», что частенько оставался почти пустым. «Только если проверка!..» — сказал бригадир. И была проверка. И они с Танькой мёрзли в тамбуре, весёлые и счастливые, и даже строгая «проверка», проходя мимо них, сперва сказала: «Почему не на своих местах, молодые люди?!» — а потом улыбнулась. Потому что Панин буркнул: «Курим!..», а Танька ответила строгой «проверке»: «Потому что я идиотка. А из-за одной идиотки иногда целая куча людей может оказаться не на своих местах!» Ночь в поезде была самой счастливой ночью Панина. Зимние каникулы в Карпатах были самыми счастливыми ночами его жизни. И днями. Он был счастлив ежедневно, ежечасно, ежеминутно, ежесекундно!..

А потом всё закончилось. Они вернулись в Москву — и всё закончилось. Танька с ним даже не попрощалась. Она выпала из поезда прямо в объятия какого-то мужика. Кажется, того самого, что увёз её на «крутой тачке» с их с Варей свадьбы… Чёрт! С его свадьбы, будь она проклята! Этот чуждый посторонний мужик взял у неё, его Таньки, сумку и нежно поцеловал её, как свою собственную Таньку. Мальцева крикнула всем общее: «Пока!», никак не выделив Панина из толпы — ни взглядом, ни жестом, ни отдельным каким-то словом… Ничем!.. И понеслась по перрону под ручку с мужиком. Точнее, он размашисто шёл, твёрдо так, уверенно, гад. А Танька, его — Панина — Танька, носилась вокруг мужика вприпрыжку, то снова хватая под руку, то отпуская и вертясь юлой. Целовала мужика, висла у него на шее. Нежничала искренне, радостно, не напоказ. Нежничала, потому что была счастлива скакать собачкой вокруг этого мужика, целовать его, миловаться с ним. Так же, как нежничала она с Паниным все их преступные Карпаты. Когда же она была настоящая Танька? Неужели с обоими? Так не бывает!

Панин выжидал её после окончания занятий, узнавая в деканате расписание. Панин искал встречи с ней. Панин звонил общим знакомым, выясняя, где сейчас живёт Мальцева, потому что у себя дома она нынче не жила.

И, наконец, выследил.

— Привет! — беззаботно сказала она. Так естественно и радостно, как говорят бывшим соседям по парте, а вовсе не любимому человеку. Бесконечно любимому, как он уже предположил по тому безумному зимнему заснеженному горному счастью.

— Привет? И это всё? — опешил он.

Он опять повёл себя не так, идиот. Ну почему он не ответил просто: «Привет!»? Кому было нужно это укоризненное: «И это всё?» Почему он просто не забрал у неё сумку, как тот мужик? Властно, но ласково. Почему не взял её под руку? Как свою собственность, как свою любимую собственность, как взял её под руку тот мужик? Она бы шла с ним, с Паниным, а вовсе не с каким-то посторонним мужиком, и он бы отпускал её руку, когда она хочет. И снова бы давал ей свою руку, когда ей вновь эта рука потребуется. Это выглядело тогда так гармонично — его Танька и тот посторонний чуждый мужик, что Панин корчился от боли, страдая бессонницей, а его беременная Варя заваривала ему чай.

— Рада тебя видеть, Сёма! — добавила Мальцева, всё так же равнодушно сияя своим вечным равнодушным сиянием светила, которому абсолютно всё равно, что, лучась, оно кого-то греет, а кого-то обжигает чуть не до смерти. Что от света этого равнодушного светила зависит чья-то жизнь. Светилу плевать. Мальцевой, сводящей его с ума своим безупречно-равнодушным сиянием, было на Панина глубоко плевать. Так ему, по крайней мере, казалось. Он даже был в этом уверен. Стал уверен после того, как она беззаботно сказала ему: «Привет!» А ещё у Панина… встал. Каждый раз, когда он думал о Мальцевой — а он всё время о ней думал… Каждый раз, когда он вспоминал Мальцеву — а он её всё время вспоминал… Это было мучительно. Какие тут могут быть разговоры.

Страницы: «« « 23456789 » »»