Роддом. Сериал. Кадры 1–13 Соломатина Татьяна

— Ну, раз Семён Ильич настаивает… Заехал он ко мне в гости. И после положенных пробежек по коридору с закрытыми глазами и получения прочих плотских удовольствий я показала нашему глубокоуважаемому доктору наук, нашему прекрасному начмеду и моему бессменному любовнику Семёну Ильичу Панину, что про нас в Сети пописывают. Передо мной стояла — стоит! — задача выхерить Михаила Вениаминовича из моего отделения. Панин почитал, посмеялся, стал набирать фамилии врачей в поисковике — увлёкся, как дитя, короче. Я пошла мыться. Мне и в голову не могло прийти, что такой вот наш прекрасных качеств матёрый человечище Семён Ильич будет копаться в моей личной почте, пока я в ванной отмокаю от его соков.

— И? — У подруги горели глаза. Вот ведь… Бабьё всегда бабьё. А любопытное бабьё — в сто раз хуже. Даже если это «бабьё» — ваша надёжная проверенная подруга!

— Марго, эта пизда зарегистрировалась на сайте знакомств! — не выдержал Панин.

— Слава богу! — Маргарита Андреевна даже перекрестилась. И тут же накинулась на Семёна Ильича: — И что? Ты что, хотел, чтобы она до гроба тебе безотказной подстилкой была?!

— Ты бы почитала, что ей пишут!

— Сёма, это просто смешно! — возмутилась Татьяна Георгиевна.

Загремел лифт, и послышались шаги.

— Тсс! — прошипела Марго. — Сейчас нас тут поймают!

Шаги стихли.

— Святогорский в главный корпус почесал, — резюмировала Марго.

— Ты что, его по шагам узнаёшь? — удивился Сёма.

— Не только его. Я всех здесь, в этом родильном доме, по шагам узнаю. По шагам, по запахам, по звукам. Я в этом роддоме всё и всех и всё про всех знаю! И работу свою делаю как положено. И акушерскую и административную, Семён Ильич!.. Ну, разумеется, в свободное от воровства прокладок, кофе и одноразовых стаканчиков время!

— Ну всё, блин! Влип на всю оставшуюся жизнь!.. Ты бы меня пожалела, если бы увидела, что ей там пишут! — гневно ткнул он пальцем в Татьяну Георгиевну.

— Что хотят её мокрую киску? Нормально. Не тебе же одному…

— Да хер с ней, с киской… Это ещё цветочки! Мало того, она переписывается с интерном! Марго, она переписывается с интерном! Заведующая отделением, взрослая женщина переписывается с этим сопляком, как его там…

— Александром Вячеславовичем? Ай да Танька, ай да молодец! — похвалила акушерка подругу. — Могла бы и мне, сука, сказать! Я тут его, понимаешь, ей сватаю, а она с ним уже переписывается в полный рост!

— Я рада, что вы оба так беспокоитесь о моей личной жизни, — холодно произнесла Татьяна Георгиевна. — В общем-то, Маргоша, вся история. Он покопался в моей почте, осатанел и унёсся домой. Выискал какую-то цидульку, где меня не то хвалят, не то паскудят, ну и устроил из пятиминутки этот цирк. Клоун!

Снова зашумел лифт.

— Татьяна Георгиевна! — негромко выкрикнула санитарка. — Татьяна Георгиевна, вы здесь? Татьяна Георгиевна, если вы здесь, то вас Маковенко ищет уже минут двадцать. И ещё вас в приёмном ждут, только спросили.

— Борисовна, не уезжай! — отозвалась заведующая. И, показав язык примолкшим своим собеседникам, унеслась в сторону лифта.

— Гадина! Дрянь! Всю жизнь мне испортила! — пожаловался Семён Ильич Маргарите Андреевне, когда лифт отчалил наверх.

— Это ты, Сёма, гадина. Это ты, Сёма, дрянь. Развёлся бы и женился давно на Таньке.

— А она хочет? Ты же знаешь, за кем она замужем. За покойником. С портретом в коридоре она живёт в законном браке. Все остальные так, случайные ёбари… Включая меня. — Семён Ильич вздохнул. — Ладно!.. Маргоша, посидим сегодня у вас в изоляторе по-тихому?

— Тыц-пиздыц, по-русски здрасьте! Кто бы сомневался! Каждый раз одно и то же! Ты же сам первый громче всех орёшь, чтобы никаких празднований.

— Мы по-тихому. По очень, очень, очень тихому. Узким кругом.

— Я согласую со своей заведующей, господин начмед! — Маргарита Андреевна улыбнулась и нежно погладила Сёму по всё ещё жёстким, хотя уже и слегка седеющим волосам. — Бедные вы оба… Но гадина и дрянь всё равно ты, Семён Ильич. — Марго поцеловала его в щёку. — Я пошла.

— Иди. Я тоже сейчас… Сигарету оставь.

— Курить будешь? Ты ж в крутой завязке, на Курочку Рябу божился, забыл?

— Не буду курить. Понюхаю. Вы же с Танькой одну марку курите. Это её запах…

— Ну точно совсем с катушек слетел. — Марго протянула ему всю пачку. — На, хоть вусмерть унюхайся своей Танькой. А я пошла…

В шесть часов вечера в изолятор, расположенный в дальнем конце обсервационного родильного зала, стали стекаться «свои». В обсервационном отделении было два изолятора, и чаще всего они всё-таки — тьфу-тьфу-тьфу пустовали. Удобство этого изолятора было в том, что в него был отдельный вход с улицы, как и положено порядочному изолятору. Разумеется, была дверь, ведущая и в родзал. Для персонала. Хотя сам изолятор в то же время являлся и родзалом. Ведь что такое, по сути, родзал? Кресло и набор инструментов. И умелые руки. Чего только этот изолятор не повидал. И ВИЧ-инфицированных наркоманок, и подследственных убийц из другого изолятора — следственного. Везде жизнь. И даже инфицированная, отравленная наркотиками и лишающая других жизни жизнь — всего лишь жизнь. И как любой другой всего лишь жизни, ей свойственно не только умирать, но и стремиться к возрождению. Вольно или невольно…

Татьяне Георгиевне сегодня, впрочем, было не до философий. Куча дел в отделении. Трое родов — слава богу, в люксовых палатах. Всё-таки куда приятнее находиться рядом с появлением на свет жизни желанной. Жизни, чьи создатели не просто случайно встретившаяся мимо пробегавшему сперматозоиду яйцеклетка, а мужчина и женщина, создавшие семью, планировавшие создание новой жизни и дающие возможность этой жизни появиться на свет в комфорте и уюте. Потому и слава богу, что не было сегодня родов в том, «праздничном» изоляторе. Нарочно не придумаешь, но уж такое за этим изолятором утвердилось название — «праздничный». Уже давным-давно, если поступало что-то такое, акушерка из приёмного, звоня Мальцевой согласовать, говорила: «В „праздничный“ родзал, Татьяна Георгиевна?»

Да, все календарные праздники и дни рождения «своих» было принято тихо отмечать именно здесь, в «праздничном» изоляторе. Не Татьяной Георгиевной было заведено, не ей и отменять! Бог простит за такую странную, ненарочную иронию. Бог, если он есть, наверняка давным-давно простил этих людей в зелёных пижамах и белых халатах. Может, что другое не простил и никогда не простит, но «праздничный» изолятор-родзал — давным-давно.

Ритуал блюлся свято вот уже много лет. Под руководством старшей акушерки обсервации санитарки сдвигали рахмановку подальше. И ставили в «праздничном» изоляторе столы буквой «П». Во главе восседал начмед по акушерству и гинекологии этой больницы — он же, по сути, главный врач родильного дома. Ну и далее по списку. Двадцать третье февраля праздновали. И не потому, что военнообязанные. А потому что приятно каждому мужчине — из «своих», разумеется, — сделать подарок. Да не просто так подарок, лишь бы отдариться, — а что-то непременно особенное. Маргарита Андреевна каждому «своему» мужчине писала забавный стишок в красивую открытку. Стишок зачитывался вслух, все пили за тостуемого «своего» и вручали ему подарок под смешки и негромкие аплодисменты. Когда дело доходило до «своих» молодых ординаторов или паче чаяния интернов — если были текущие интерны, достойные звания «своих», — все были уже слегка во хмелю. Все, кто не дежурил. Дежурящим наливалась одна стопка — и они должны были её цедить всё время празднования. Ну, или пока работать не позовут. Кто не дежурил — приходил в «праздничный» изолятор с улицы. В «праздничном» изоляторе Марго ещё лет пять назад распорядилась прибить вешалку. Красивую, купленную Татьяной Георгиевной в магазине каких-то ненужных красивых вещей. Вешалка тем не менее была очень нужной, а не только красивой. Вообще-то, все любили свой «праздничный» изолятор, потому и сантехника в туалете-душе, и мебель тут были новые и комфортные. ВИЧ-инфицированные наркоманки и роженицы-убийцы долго не хотели отсюда выписываться. И их можно понять. «Понять можно, простить нельзя!» — любила повторять Маргарита Андреевна.

Сегодня вечером всё было как обычно. За исключением того, что Татьяна Георгиевна Мальцева не сидела рядом с Семёном Ильичом Паниным. А сидела она в самом конце стола рядом с интерном Александром Вячеславовичем. Хотя начмед его ещё не допустил в святая святых «своих» — «праздничный» родзал. Но, в конце концов, она тут заведующая и тоже вам не фуфло!

На манеже были всё те же. Святогорский и, разумеется, Фирсов из главного корпуса, завурологией уже без жены, потому что «праздничный» изолятор на пару порядков интимнее ресторации. Хирурги были. И такие хирурги, и сякие хирурги. Был Ельский со своей медсестричкой. И потому что жена, и потому что детская медсестра. И «ультразвуковик» Анатолий Витальевич был, куда же без него. В этот год Мальцева решила посвятить в «свои» даже эту бесцветную заразу Маковенко. Будет из девки толк, будет! Если характер пообтесать. Но характер — дело такое… Его только сам человек себе пообтесать может. Сидит, на интерна зыркает, цвета меняет. Замуж хочет, дура! Какая дура замуж не хочет? Пусть сидит здесь задира-зануда Светлана Борисовна. Пусть лишний раз проглотит. И вот если не подавится… Сидела тут Маковенко ещё и потому, что Мальцева этого своего ординатора ни разу выпившей не видела. А поведение во хмелю — это маркер, и пусть катятся ко всем чертям моралисты и ханжи. Были здесь дежуранты и ординаторы. И из отделения Мальцевой. И с других этажей. Не было тут Михаила Вениаминовича, и пусть стучит своей профессорше Денисенко до усёру, что «у Мальцевой опять пили вчера!». Не у Мальцевой, а у Панина. Так что обломитесь, Елизавета Петровна. Был и доцент Матвеев, куда же без этой прекрасной паскуды! Ну не праздничный без него «праздничный» изолятор. И только Вовки в этом году не было. И не будет уже никогда. Эх, Миронов, Миронов!.. Пидорас ты эдакий, пусть тебе там, наверху, икнётся, когда с облака свешиваться будешь — подсмотреть, как тут у нас всё по обыкновению.

Было весело. Здесь всегда было весело. Иначе зачем? Смысл — иначе?

— А что это наша прекрасная Татьяна Георгиевна не подле трона по правую руку? — с порога заявил позже всех явившийся доцент Матвеев. — Общий привет! Мой подарок никому по ошибке не передарили? — поинтересовался он у Маргоши, вешая свою стильную модную дублёнку на вешалку-рыбу красного дерева. — У вас прекрасный вкус, госпожа Мальцева! — Юрий Владимирович кинул взгляд на интерна. И, погладив эту самую «рыбу» из магазина ненужных своей красивостью вещей, добавил, улыбаясь Татьяне Георгиевне: — Я вешалку имею в виду. Никак не налюбуюсь.

— Я поняла, Юрий Владимирович! — улыбнулась ему в ответ заведующая.

— Обижаете, господин Матвеев! — несколько запоздало возмутилась до того говорившая одновременно с несколькими мужиками Марго. — Я хоть когда-то хоть что-то путала?!

— О нет, Маргарита Андреевна, о нет! У вас всё как в аптеке. Истинная правда. Вы — прирождённая старшая и даже главная акушерка! Так что за свой подарок я спокоен. Я так, чтобы разговор начать. Извините за опоздание, пластика была. Тяжёлая. Классная пластика! Вы, товарищ интерн, многое потеряли… Хотя, будь я на вашем месте, тоже бы ни за что не променял прекрасные ножки и плечи Татьяны Георгиевны на какую-то классную тяжёлую пластику!

Александр Вячеславович вёл себя вполне достойно. Он не злился, не сердился, в меру иронично-тонко улыбался. Но тем не менее ни ноги от Татьяны Георгиевны не отодвинул, ни руки со спинки её стула не снял. И вместо ответа лишь язвительно-почтительно кивнул Юрию Владимировичу.

— Ну что ж, товарищ интерн, я смотрю, возможно, из вас и выйдет вполне приличный господин. Удар держите не по-детски!

— Юрка, садись уже бога ради! — прикрикнул на него Панин.

— Я возле вас, Семён Ильич, возле вас, если позволите… Я понимаю, что я не так хорош, как…

— А вот и ваш подарок, Юрий Владимирович! — помахала Марго красивой коробкой, раскрыла открытку и зачитала:

И под аплодисменты Маргарита Андреевна вручила Матвееву открытку и коробку. Он, расцеловавшись с нею троекратно и раскрасневшись от удовольствия, всё равно остался верен себе на все сто:

— Спасибо, спасибо, Маргоша! Ты ужасно плохой рифмоплёт, этого у тебя не отнять! Я бы даже сказал, что ты хуёвый рифмоплёт, но, во-первых, мы в обществе интеллигентных людей, а во-вторых, как принёс мне на хвосте Святогорский, это самое слово из трёх букв и вовсе не на мэ или дэ вызывает у тебя в последнее время неконтролируемые приступы хохота. Это пройдёт, Маргоша, это пройдёт. К сожалению, как бы мы все ни хотели, ты никогда не перестанешь кропать нам на праздники свои херовые стишата, но любим мы тебя не за это! — И он ещё раз крепко обнял Маргариту Андреевну. — Я надеюсь, там не ядовитая змея? — Он помахал увесистой коробкой.

— О нет! Там…

Но доцент уже сам оборвал обёртку.

— О боже! Спасибо!!! Я-то сам всё жадничал! — Юрий Владимирович был страшно доволен. И даже на мгновение стал человеком, а не доцентом Матвеевым. — Спасибо, Таня. Огромное спасибо! — И он чуть не поцеловал раритетное, ещё дореволюционное издание Достоевского. — Как я люблю красивые ненужные вещи, Татьяна Георгиевна. Такие, что, как и вы, с годами становятся только лучше!

Ну, это же доцент Матвеев!

Когда были поздравлены все мужчины — и даже интерн Александр Вячеславович, — все стали требовать с Мальцевой тост.

— Я не знаю, что вам сказать, дорогие мужчины. Что я вас всех люблю — и даже Ельского, постоянно пытающегося на меня повесить хоть какую-нибудь родовую травму…

— Тань, ни слова о работе! — выкрикнул Владимир Сергеевич.

— Да, ты прав, Володька. Ни слова о работе! Но дело в том, что у меня нет слов не о работе! — Она развела руками. — А все мои слова о мужчинах довольно истёрты и банальны.

— О, не прибедняйтесь, Татьяна Георгиевна, причаститься вашей истёртой банальности любому мужчине — за счастье!

— Спасибо за комплимент, Юрий Владимирович!

Мальцева была в неожиданно прекрасном расположении духа. Откровенно злящийся на своём «тронном» стуле Панин не беспокоил её, а веселил. Интерн, которому было всего-то двадцать пять… Какое, к чертям, «всего-то»?! Ему четверть века. Он уже давно мужик. И этот четвертьвековой мужик — умён, обходителен, обаятелен, у него потрясающая фигура, и он — совершенно свободен. Чего такого он не сможет, что может Панин? Операцию Вертгейма? К тому времени, как она ей — сто тысяч раз тьфу-тьфу-тьфу! — понадобится, Александр Вячеславович уже будет уметь её делать. Или доцент Матвеев ещё жив будет. Ей что, акушер-гинеколог нужен? Она сама акушер-гинеколог. Ей что, начмед нужен? Нет. Ей нужен сам Семён Ильич Панин. Но её для него — слишком. Всю жизнь было слишком. И всю жизнь прощал. И этого интерна простит, никуда не денется…

— Сегодня у меня было трое родов, — сказала Мальцева после паузы, во время которой все затихли. Подумали, что она ждёт тишины. — И у меня сегодня родились три девочки.

— На пятом тоже девочки родились. Две, — вставил Анатолий Витальевич.

— Значит, сегодня у нас в родильном доме, в День защитника Отечества — и спасибо тебе, Маргарита Андреевна за потрясающе ёмкий сегодняшний рефрен в каждой твоей рифмованной штучке, — обратилась заведующая к подруге. — Так вот, вышел у нас какой-то женский день в День защитника Отечества. Родилось пятеро девочек. Я желаю этим девочкам — ну хотя бы этим пятерым! — найти не защитника Отечества, а просто — защитника. Индивидуального защитника — по одному на каждую. Вот давайте за это и выпьем.

Все и выпили. Даже Семён Ильич отвлёкся от прожигания в Мальцевой дыры. Не самый плохой тост, в общем-то.

В половине двенадцатого Татьяна Георгиевна наклонилась к интерну и шепнула: «А давай-ка свалим отсюда» — и встала. Тот, пожалуй, слишком поспешно вскочил.

— Вы куда! — подорвался было Панин.

— Сидеть! — властно придавил его обратно доцент Матвеев.

Эх, а ведь он всё-таки стоит дорогущего томика Достоевского, этот гад Матвеев! Ох, стоит!

Продолжение следует…