Преображающие встречи с Раманой Махарши Годман Дэвид
Я должен был признать, что спонтанное извержение этой мантры Рамы каким-то образом спасло меня, но мой ум не мог понять произошедшего. Я чувствовал, что нуждаюсь в каком-то объяснении того, почему эта молитва так преуспела в противостоянии злой силе. Я перебирал в уме людей, которых знал, надеясь, что вспомню того, кто мог бы дать мне удовлетворительное объяснение, но в кругу моих друзей или родственников не было никого, чьему суждению я по-настоящему доверял бы. В конце концов я решил об этом молчать. Хотя это был замечательный случай, спасший меня от смерти, я ни с кем его не обсуждал.
Вскоре после этого странного случая мой образ жизни стал меняться. Я начал вставать в 3:00 каждое утро, чтобы ходить на долгие прогулки вдоль железнодорожных путей. Я ходил к мосту, пересекавшему местную речку. Пока было еще темно, я прыгал или даже нырял в речку и купался. Я никогда не плавал прежде, и это чуть не привело к моей смерти. Однажды утром меня засосало в водоворот, но мне хватило духа, чтобы не бороться с ним. Вместо этого я позволил себе отдаться ему. Меня закрутило ко дну реки, потом вытолкнуло в сторону, и я оказался на поверхности спокойной воды. В один из последующих дней я угодил ногой в отверстие на железнодорожных путях и сумел освободить ее лишь за несколько минут до того, как прошел поезд. Это была, и все еще есть, очень оживленная дорога [91], и во время одной из моих утренних прогулок я нашел чей-то изуродованный труп, кто-то оказался менее удачливым, спасаясь от приближающегося поезда. Я оставил тело, где оно было, так как не хотел впутываться в эту историю.
Я предпринимал эти опасные ранние прогулки не просто потому, что чувствовал потребность в физических упражнениях. После моего утреннего купания я обычно сидел в медитации, практикуя пранаяму и джапу имени Рама. Иногда для разнообразия я делал пранаяму, все еще находясь в воде. Эта ежедневная программа длилась около двух часов. Приблизительно в 5 часов я шел обратно домой. Однажды, когда я спускался с дороги, меня укусила ядовитая змея, и мне пришлось вырубить отравленную плоть острым камнем, но даже это не удержало меня от ежедневных прогулок. Эта тяга вставать в 3 часа утра, чтобы плавать и медитировать, длилась в течение нескольких лет [92].
Медитация и пранаяма привели к некоторому умиротворению ума, но они не дали мне ответов на философские проблемы, которые начинали занимать мой ум. Я стал задаваться вопросами о природе мира и моих отношениях с ним, и стал остро осознавать, что не способен решить эти проблемы самостоятельно. Эта неспособность найти удовлетворительные решения породила во мне чувство разочарования. Поскольку направлять меня было некому, а сам я не мог разобраться во всем этом, я решил, что мои проблемы могут быть разрешены, только если мне явится Господь. Но видение не появлялось, и я расстраивался все сильнее.
Я не хотел сдаваться ощущению тщетности, которое вкрадывалось в меня, и, чтобы противостоять ему, стал увеличивать практику медитации. В дополнение к моим утренним занятиям, если у меня было свободное время в течение дня, я сидел под деревом в местном парке и выполнял джапу имени Рама. Я не сказал ни одному из моих друзей о своих утренних медитациях или возросшем интересе к Богу. Хотел держать это при себе. Когда они спросили меня, почему я проводил так много времени, сидя под тем деревом, я ответил им, что это было исцеляющее дерево, и что, когда солнечный свет проходил через листья, оно обогащало меня витаминами.
В то время как мои друзья, похоже, не заметили большой перемены в моем поведении, кроме этой необычной привычки сидеть под деревом, в моей семье, конечно, заметили. Они отнеслись к моему новому образу жизни со смешанными чувствами *.
* Много лет спустя брат Лакшманы Свами написал эти комментарии о том периоде его жизни:
«Бесстрастие начало утверждаться и пускать крепкий корень в нем. Его тоска по Богу усиливала его бесстрастность по отношению к эфемерным объектам и удовольствиям мира… Он часто обвинял свою прарабдху (судьбу), забросившую его в болото этого мира, полного людей, находящихся во власти желаний и чувственных удовольствий.
Он не мог понять, почему люди носятся за иллюзорными удовольствиями этого преходящего мира». Взято из «Йогишвара Шри Лакшмана. Биография», стр. 4–5.
Это зрелое отношение пришло намного позже. В то время, однако, брат был столь же встревожен поведением Лакшмана Свами, как остальные в его семье.
Хотя определенная степень преданности и приветствуется в индуистских семьях, но, стоит мальчикам проявить чуть больше интереса к религиозной жизни, это вызывает тревогу. Очень немногие родители хотели бы, чтобы их сын стал садху. Когда моим родственникам показалось, что я направляюсь по этому пути, они попытались устроить мне ранний брак. Для меня выбрали девочку из семьи, с которой породнился браком мой старший брат. Обе семьи были заинтересованы в том, чтобы этот брак осуществился, но я отказался слушать любые их аргументы. Я твердо стоял на том, что не собираюсь ни на ком жениться. В конце концов им пришлось смириться с моим решением.
Несколько месяцев спустя я сдал выпускные школьные экзамены, к большому удивлению моих друзей, и решил продолжить учебу в В. Р. Колледже в Неллоре, находящемся приблизительно в двадцати четырех милях к северу от моего родного города. Моими избранными предметами были ботаника, физика и химия, но в те годы я обращал мало внимания на предметы, которые якобы изучал. Вместо этого я предпочитал читать духовные книги, такие как «Бхагавад-гита» и труды по адвайта-веданте. Я все еще придерживался привычки вставать в 3 утра и плавать. Через Неллор протекает река Пеннар, и я считал, что она идеальна для плавания, несмотря на опасное течение. Один юноша, которому на вид было около девятнадцати лет, утонул там на моих глазах. Я пытался спасти его, но не успел. Хотя к тому времени я был хорошим пловцом, и мне самому не грозила опасность, гибель этого юноши прямо перед тем, как я доплыл до него, произвела на меня глубокое впечатление. Этот случай заставил меня остро осознать, что смерть неизбежна для всех людей, и что может произойти в любой момент. Осознав, что ничто в этом мире не постоянно, включая и саму жизнь, я решил, что буду жить без каких-либо привязанностей, и что полностью выйду за пределы человеческого существования путем реализации Атмана.
В летние каникулы моего первого года в колледже я возвратился в Гудур и получил там свой первый серьезный духовный опыт. Большое искусственное озеро, граничащее с городом, к тому времени полностью высохло. Я решил, что сухое дно озера было подходящим местом для практики пранаямы. Обычно я ходил на маленький пригорок, который зимой был на озере небольшим островом.
Однажды вечером в сумерках я сидел там в позе лотоса. Когда я начал свои обычные упражнения пранаямы, ум внезапно стал сосредоточенным и безмолвным. Внутри меня произошла вспышка света. Она сохранялась, и я осознал внутренний божественный свет, сияющий во всем его великолепии. Я стал светом и на несколько секунд полностью потерял сознание тела. Была полная внутренняя неподвижность. Параматман, Самость, сиял внутри меня во всей своей славе и блеске. Сияние Атмана внутри убедило меня, что Атман – это сам Бог в храме физического тела. Моя радость не знала границ, потому что я понял, что Атман стал моим Гуру.
Опыт был кратким, но он дал мне проблеск и вкус цели, к которой я стремился. Много раз я пытался повторить это переживание, но оно никогда не возвращалось. Нехотя я признал, что никогда не смогу своими собственными усилиями утвердиться в состоянии постоянного Самосознания. Я понял, что необходим Гуру в человеческой форме, и что бесформенный Атман не может сам по себе вызвать мою реализацию.
Я понятия не имел, где найти такого компетентного Гуру. Было желание встретить его, но я ничего не мог для этого сделать. Не имея выбора, я вернулся в колледж, чтобы начать второй год обучения, а вскоре – и к своей обычной практике плавания, медитации а также к вялой учебе. Забросил только пранаяму. Я начал эти ежедневные упражнения четырьмя годами ранее. Никто не учил меня, как их выполнять. Я самостоятельно выбрал некоторые методики, читая книгу Свами Вивекананды «Раджа Йога». Я начал делать эти упражнения, чтобы управлять своим умом и сохранять его свободным от нежелательных мыслей. Спустя четыре года я решил, что ум достаточно спокоен, и что теперь могу обойтись без их помощи. В течение следующих трех лет моя садхана состояла исключительно из джапы имени Рама.
В последний день моего второго года учебы в колледже мое внимание привлекла многочисленная толпа, собравшаяся в главном лекционного зале и за его стенами. Я не смог войти прямо в зал, потому что он был переполнен студентами, но, выглядывая из-за голов людей, стоящих в зале, увидел, что лекцию дает мой преподаватель английского, Г. В. Суббарамайя. Я был далеко от трибуны и не мог ясно расслышать слова лектора, но когда он указал на портрет, стоящий рядом с ним на трибуне, и сказал, что это Шри Рамана Махарши, эти его слова зазвенели у меня в ушах. До того момента я никогда не слышал о Махарши. Однако, едва услышав его имя, я почувствовал неудержимое стремление увидеть его. Поскольку не было никакой информации о его местопребывании, я не знал, где его искать. Мне следовало спросить профессора Суббарамайю, но я упустил свой шанс, и так как это был последний день учебного года, возвратился домой в Гудур, не имея данных о Махарши и его месте пребывания.
Ждать однако пришлось недолго. Возвращаясь в Гудур поездом на следующий день, я увидел маленькую брошюру с именем Шри Рамана Махарши в книжном киоске на станционной платформе. Я с нетерпением купил ее, открыл на первой странице и прочел следующий стих, написанный на санскрите самим Раманой Махарши.
Внутри пещеры Сердца Высшее Бытие,
Брахман, сияет как «Я – Я», воистину Атман.
Войдя в Сердце – с однонаправленным умом
или путем самовопрошания,
или погружения внутрь,
или контролем дыхания —
пребывай в Атманиште
[состоянии укорененности в Атмане].
Не было и мысли о том, чтобы запомнить это. Как только я прочитал эти строки, они тут же отпечатались в моем сердце навечно.
Из этого маленького буклета я узнал, что Рамана Махарши жил в ашраме недалеко от Тируваннамалая. Я нашел этот город на карте, но в то время у меня не было возможности совершить туда паломничество.
Моя лень в учебе достигла апогея, и я дважды провалил экзамены второго курса. Я вернулся к своей семье в Гудур, а жизнь там была далеко не безоблачной. Вновь поднялся вопрос женитьбы, и я потратил уйму времени в спорах с родичами по этому поводу. Я твердо стоял на своем и снова отказался от брака. Избегая домашних склок, большую часть времени я проводил в уединенных местах, где никто не мог найти меня. По большей части я медитировал. Не было нужды искать работу, потому что у меня был свой небольшой доход благодаря дедушкиному наследству. Моя часть дома сдавалась в аренду, и доход я отдавал семье.
Прошел год, в течение которого я мало чем занимался кроме медитации. К концу 1948 года моя мать настояла, чтобы я стал делать больший вклад в бюджет семьи. Мне нашли работу в местной компании по производству слюды, где я работал клерком около пяти месяцев. Никакого интереса к работе у меня не было. Работал я только потому, что моя семья требовала больше денег. В начале 1949 года я оставил это место и убедил мать сопровождать меня в поездке в Шри Раманашрам. Одна из моих теть уже видела Бхагавана и сказала мне, что он уже старый человек, жить которому осталось недолго. Она описала его как «зрелый фрукт, который вот-вот упадет с дерева». Эти слова подтолкнули меня к действию – у меня мало времени, если я хочу увидеть Бхагавана.
Мое паломничество в Раманашрам началось на местной железнодорожной станции в Гудуре. В то время как я ждал прибытия поезда, моя мать разговаривала с двумя женщинами, тоже ожидавшими поезд. Скоро выяснилось, что они также направляются в Раманашрам. Они сопровождали Свами Сатьянанду, давнего преданного Раманы Махарши. Когда свами сообщили, что мы направляемся в Тируваннамалай и планируем наш первый визит в Раманашрам, он пригласил нас присоединиться к ним. Я был рад этому случайному повороту событий, чувствуя, что сам Бхагаван послал одного из своих преданных, чтобы привести нас к ашраму.
Поездка заняла весь день, и когда мы наконец прибыли в Тируваннамалай, уже давно стемнело. Ночь мы провели на постоялом дворе и утром направились в Раманашрам в компании Свами Сатьянанды. Пройдя закоулками, мы в конце концов оказались у задних ворот, расположенных между кухней и складским помещением. Поднимаясь по ступенькам, ведущим к воротам, мы увидели Бхагавана, медленно идущего по направлению к коровьему навесу. Бхагаван заметил новых посетителей, приостановился посмотреть на нас, и затем продолжил свой путь. Таким образом, вхождение через задние ворота оказалось удачей, это позволило нам получить краткий и личный даршан Бхагавана, в то время как в ашраме было очень людно.
Вскоре я обнаружил, что мы прибыли не в лучшее время. Ашрам был переполнен посетителями, приехавшими со всех концов страны на церемонию освящения и открытия храма, построенного над самадхи матери Бхагавана. Главная церемония освящения должна была произойти через несколько дней после нашего прибытия.
Поскольку мы прибыли с преданным, известным управляющим ашрама, с размещением не возникло проблем, но поговорить с Бхагаваном оказалось труднее. Я хотел поговорить с ним о переживании Атмана, испытанное на высохшем озере в Гудуре, но шанса не предоставлялось – вокруг Шри Раманы всегда было множество людей. Я вынужден был довольствоваться даршаном в многочисленной толпе других преданных.
В один из дней я стал около главного колодца в ашраме. Бхагаван сидел поблизости на скамье снаружи холла и слушал группу мальчиков-брахманов, поющих отрывки из Вед. Пока я наблюдал эту сцену, мир полностью потерял свою твердую, материальную реальность. Я понимал, что все, воспринимаемое мной, – не что иное, как похожая на сон проекция. Этот опыт уверил меня, что все в мире, включая тело Бхагавана, на котором я концентрировался, было нереальным. В тот момент у меня были знание и опыт, что реальный Рамана Махарши – не это тело-сон, что я вижу перед собой, но он – бесформенный, сияющий Атман, переживание которого было испытано мной на высушенном дне озера в Гудуре. Это переживание, однако, вскоре закончилось, оставив меня в прежнем состоянии.
Я делил свое время между сидением рядом с Бхагаваном, когда он был доступен, и уединенной медитацией на горе. В ту свою первую поездку я пробыл в ашраме всего три дня, но этого было достаточно, чтобы понять, что в Бхагаване я нашел Гуру, которого искал.
Я решил изменить свою джапу с «Харе Рама» на «Харе Раману», так как чувствовал, что могу пользоваться благодатью своего Гуру, повторяя его имя. Я прочитал версию на телугу «Кто я?», купленную в книжном магазине ашрама, но в то время не почувствовал склонности к практике самовопрошания, потому что привык к выполнению джапы.
Спустя три дня я оставил свою мать в Раманашраме и вернулся в Гудур. Мне не терпелось полностью посвятить себя медитации, но домашняя атмосфера подавляла и мешала концентрации. Я решил поселиться в деревне Говиндапалли, находящейся ближе к побережью, приблизительно в пятнадцати милях от Гудура. Некоторые из моих родственников жили в этой деревне, но у них жить я не хотел. Просто нужно было тихое место, где я мог бы медитировать. Я выбрал такое местечко далеко от деревни, в милях трех от моря. Родственники помогли мне построить небольшую хижину, за которую я заплатил из своих средств.
Я перебрался в эту хижину и большую часть времени проводил в размышлении. Раз в день из деревни присылали молоко, а остальную еду я готовил сам на маленьком костре, что разводил у хижины. Я все еще сохранял привычку вставать в 3:00 и идти плавать. Иногда я плавал в резервуаре около дома, а иногда в небольшой протекавшей поблизости речке. По вечерам я часто ходил к морю и плавал там.
Местные жители были очень отзывчивы, помогая в строительстве хижины, но многие из них не советовали жить на выбранном месте, так как считалось, что там обитал злой дух. Это меня не испугало, и я приступил к своей садхане. Спустя несколько дней я услышал сильный шум, звучавший так, будто ужасный ветер вырывал с корнем все деревья в округе. Я вышел из хижины и осмотрелся. Я увидел, что стволы деревьев склонялись к земле и затем резко устремлялись снова вверх. Поскольку этому не было никакого очевидного объяснения, я решил, что тот самый местный дух пытается напугать меня. Духи безопасны, пока вы не боитесь их, но если вы испугаетесь, некоторые из них настолько сильны, что могут убить вас. Я выразил свое безразличие и вернулся к медитации.
Медитация шла очень хорошо. Постоянное повторение имени моего Гуру сделало ум очень тихим, а иногда абсолютно неподвижным. Когда это случалось, во мне спонтанно возникал вопрос: «Кто я?» И всякий раз, как будто в ответ, ум автоматически погружался в свой источник, Сердце, и испытывал блаженство Атмана. Я никогда не предпринимал специальной попытки самовопрошать. Вопрос «Кто я?» просто появлялся во мне всякий раз, когда мой ум становился свободным от мыслей.
Мое пребывание в Говиндапалли длилось около пяти месяцев. В конце того периода я тяжело заболел малярией, и меня пришлось увезти в Гудур. Обследовавший меня доктор решил, что я могу не выжить. Он оповестил об этом моих родственников, пришедших выказать мне свое сочувствие. Но я не собирался умирать. Я решил, что не умру, не повидав снова своего Гуру. Я поместил изображение Раманы Махарши рядом со своей кроватью и желал себе остаться в живых столько, сколько нужно, чтобы снова увидеть его. Я медитировал на этом портрете в течение всего этого испытания. Всякий раз, глядя на портрет, я чувствовал, что Бхагаван смеется или улыбается мне. Я убежден, что именно сила и благодать Бхагавана поддержали меня и позволили полностью исцелиться. Я оставался в постели почти два месяца. К концу этого периода меня стало угнетать очевидное отсутствие духовного прогресса [93].
Как только я встал на ноги, я сказал родным, что хочу вернуться в Тируваннамалай на даршан Бхагавана. Мать и брат пытались убедить меня, что я слишком слаб для этого, но я не желал их слушать. Разгорелись жаркие споры, и когда стало ясно, что моя семья не даст мне разрешения на поездку, я покинул ее, поклявшись никогда более не возвращаться. Уходя, я начертил три длинных вертикальных линии на дверной раме дома моей семьи. Это традиционно символизировало отказ возвращаться к данному дому. Когда мой брат наконец отчаялся убедить меня остаться, он с большой неохотой дал мне 60 рупий на неотложные расходы.
Я немедленно отправился в Раманашрам и прибыл туда во время празднования Наваратри 1949 года [94].
Второй день моего визита пришелся на Виджаядасами, последний день фестиваля. Днем я стоял перед храмом Матрубхутешвары, ожидая появления Бхагавана. Он вышел из своей небольшой комнаты, сопровождаемый Свами Сатьянандой, вошел в новый холл перед храмом и сел на каменный диван. В это время там находилось лишь несколько человек. Я подошел к Бхагавану и простерся перед ним. Когда я встал, Бхагаван пристально смотрел на меня несколько секунд. Я удалился и пошел искать место, где бы меня не беспокоили, чтобы заняться самовопрошанием. Я выбрал столб снаружи холла, напротив двери, в которую вошел Бхагаван, и сел там. Хотя я был снаружи, Бхагаван все же мог видеть меня со своего места. Вскоре я увидел, как Муруганар садится рядом с Бхагаваном. Я заметил, как в холл вошли другие преданные. Через несколько минут Муруганар вышел и сел рядом со мной. Подошли несколько других преданных и сели около нас. Я закрыл глаза и стал вопрошать «Кто я?» в поиске Атмана.
Через несколько минут я обнаружил, что исчезли все мысли, за исключением основной «я»-мысли. Тогда внутри меня спонтанно появился вопрос «Кто я?» Когда это произошло, милостивое улыбающееся лицо Рамана Махарши появилось перед моим внутренним взором, в груди справа. Было что-то вроде вспышки молнии, которая стала потоком божественного света, сияющего и внутри, и вовне. Лицо Бхагавана все так же улыбалось в груди справа. Оно было залито сиянием, как будто превосходившим неисчислимые вспышки молнии, слившиеся воедино. Счастье и радость от этого видения вызвали слезы, обильно покатившиеся по моему лицу. Я никак не мог справиться с этим. Наконец, «я»-мысль вернулась к своему источнику, внутренний образ Раманы Махарши исчез, и Атман поглотил все мое существо. С того момента сиял лишь Атман, а «я»-мысль, индивидуальное «я», никогда больше не возникало и не действовало во мне. Оно было навсегда разрушено милостью моего Гуру в его святом присутствии [95].
Я оставался погруженным в Атман, без осознания тела, приблизительно в течение трех часов. Переживание было настолько интенсивным, что, даже открыв глаза, я обнаружил, что не способен ни говорить, ни двигаться. Реализация вызвала чрезвычайную встряску нервной системы, поэтому, когда осознание тела вернулось, я чувствовал себя очень слабым.
Когда я, наконец, был в состоянии замечать происходящее вокруг, я отметил, что ничего не изменилось. Бхагаван все так же сидел на своем диване, а собравшиеся преданные вели себя как обычно. Мои слезы и потеря сознания не привлекли никакого внимания.
Я оставался там же еще в течение трех часов, так как не мог двигаться. Я помню, как слышал звонок на обед и шум процессии Виджаядасами, когда она возвращалась в храм [96], но я был слишком погружен в Атман, чтобы думать о еде или участии в праздновании.
В 8 часов вечера я, наконец, встал и очень медленно пошел к своему месту в мужской спальне.
На следующее утро я все еще был очень слаб. Полагая, что я почувствую себя лучше, съев немного еды, я пошел по направлению к городу, чтобы достать еды в одной из закусочных. К сожалению, я переоценил свои силы. Не дойдя до места, где мог бы поесть, я испытал приступ головокружения и упал в обморок прямо на улице. Дружелюбный прохожий позаботился обо мне и, узнав, что я нуждаюсь в пище, отвел меня в столовую, расположенную с южной стороны храма. После еды я почувствовал себя намного лучше и без проблем вернулся в ашрам.
Позже тем днем я подошел к Бхагавану в холле даршана, преклонился перед ним и через его дежурного Венкатаратнама передал ему записку. В записке на языке телугу говорилось: «Бхагаван, в Вашем присутствии в поиске („Кто я?“) я осознал Атман».
Бхагаван прочитал записку, мгновение смотрел на меня, и затем его лицо озарилось сияющей улыбкой. В течение некоторого времени мы просто смотрели друг на друга.
Бхагаван нарушил тишину, спросив меня, откуда я родом. «Из Гудура», – ответил я.
«Это же в районе Неллор, да?» – поинтересовался Бхагаван. «Да», – ответил я.
Это был наш единственный разговор с Бхагаваном. После того как я дал ему эти два кратких ответа, я хранил молчание на протяжении тринадцати лет [97].
Возвращаясь на свое место в холле, я услышал, как Бхагаван сказал Венкатаратнаму положить мою записку на полку за его диваном.
В ашраме не хватало жилья. Через четыре дня меня попросили уехать, чтобы освободить место для других посетителей, желавших видеть Бхагавана. Я решил поискать жилье в окрестностях, так как планировал остаться там навсегда. У меня не было ни малейшего намерения возвращаться в Гудур. Перед моим отъездом моя семья дала согласие посылать мне доход, поступавший от аренды моей половины дома дедушки. Этой суммы было более чем достаточно для жизни. Раджа Айер, местный глава почтового отделения, помог мне найти небольшой соломенный домик ярдах в 250 от ашрама. Я делил его с мальчиком по имени Рагаван, который уже жил там. Так как у меня были деньги, а у него не было, он согласился готовить еду из купленных мною продуктов.
Одним из первых, кто навестил меня в моем новом доме, был Венкатаратнам, помощник Бхагавана.
Он сказал в тот раз: «Все те годы, что я был помощником Бхагавана, я никогда не видел, чтобы кто-то передавал такую записку. Я достаточно хорошо знаю Бхагавана, чтобы понять, что сияющая улыбка, которой он немедленно ответил тебе, доказывает, что твое заявление правдиво. Бхагаван никак не прокомментировал твою записку, но попросил меня проверить, все ли твои нужды удовлетворяются и хорошо ли о тебе заботятся».
С того дня Венкатаратнам стал частым моим гостем. Он приходил и сидел со мной всякий раз, когда его услуги не требовались в ашраме, а однажды даже смутил меня, пытаясь помассировать мои ноги.
Бхагаван давал даршан каждый день с девяти до одиннадцати утра и с трех до шести днем. В это время я обычно приходил и сидел с ним в ашраме. Около полудня я шел в город и ел в столовой, а после дневного даршана сидел в течение часа на нижних склонах Аруначалы. У меня больше не случалось никаких разговоров с Бхагаваном, но каждый раз, когда я приходил увидеть его, его лицо озарялось той же самой лучезарной улыбкой, которую он обратил ко мне в тот день, когда я передал ему записку.
Где-то спустя три месяца жизни в Тируваннамалае я переехал в Палакотту. Я нашел небольшую комнату, которую мог занимать один, и переселился туда. Я платил за аренду одну рупию в месяц сторожу храма Ганеши, граничащего с Палакотту Тиртхам, и нанял молодую девушку, чтобы она приносила мне готовый обед – мне больше не хотелось каждый день ходить есть в город [98].
Женщина по имени Мараката Матаджи также пыталась подкармливать меня, но ее внимание немного досаждало. Она испытывала большую страсть к садху и тратила большую часть заработанных денег на их кормление. Когда в ашрам приезжали богатые посетители, она предлагала свои услуги в качестве повара. Она очень хорошо справлялась со своей работой, и ее наниматели, по крайней мере, один махарани, всегда оставались довольны ее стряпней. Она часто готовила сладости для своих нанимателей, и в таких случаях всегда умудрялась оставить несколько для садху около ашрама. Любая плата наличными, которую она получила, также превращалась в сладости для садху. Наряду со сладостями, она всякий раз пыталась наградить садху горячим поцелуем. Я стал ее любимцем, и она часто пыталась поймать меня в засаду со своими «подношениями», когда я выходил из своей комнаты. Если я знал, что она там, то не выходил в надежде, что она устанет ждать и уйдет. Но терпение ее было огромно, и иногда я приходилось сносить ее «служение». Она также не раз пыталась поцеловать Бхагавана, но ее привычки были известны, и у дежурных были строгие указания держать ее подальше от него [99].
Здоровье Бхагавана быстро ухудшалось, и продолжительность даршанов сокращалась. У него на руке была саркома, и метастазы распространялись по всему телу. Несколько операций оказались бесполезны. После одной из таких операций он дал даршан, лежа на кушетке снаружи ашрама. Однажды, когда я приблизился к нему, его глаза были почти закрыты, но едва я встал перед ним, Бхагаван открыл глаза и обратил ко мне свою обычную сияющую улыбку. Я был настолько охвачен этой улыбкой, что забыл сделать общепринятое приветствие намасте (сложенные перед грудью ладони), и управляющему ашрама пришлось напомнить мне об этом. После того как я отошел, Бхагаван вернулся в прежнее состояние.
Хотя я никогда не стремился привлечь внимание Бхагавана, он всегда, казалось, знал, поблизости ли я, даже если не мог видеть меня. Как-то раз, когда он давал даршан, меня заслонил газетой один из его помощников. Бхагаван тут же попросил, чтобы тот убрал газету, и затем улыбнулся мне своей обычной улыбкой.
Поскольку продолжительность даршана все сокращалась, я стал проводить долгие часы, сидя в тишине в своей комнате. Раз в неделю я ходил на прадакшину вокруг Аруначалы и по-прежнему каждый вечер сидел на горе. Однако жизнь моя начинала входить в новую фазу. Каждый день я проводил час за часом, сидя в своей комнате в свободном от мыслей состоянии, не осознавая своего тела или мира. С течением времени тенденция к уходу в Атман становилась все сильнее.
К апрелю 1950 года всем стало ясно, что вскоре Бхагаван оставит тело. Рак истощил его до такой степени, что он едва мог двигаться. Приблизительно за неделю до его смерти я прогуливался вокруг храма Матери, того, что был освящен во время моего первого посещения ашрама. Я остановился посмотреть на статую Ганеши, недавно украшенную гирляндой. Пока я пристально рассматривал статую, она начала двигаться в своей нише. Голова и плечи стали покачиваться назад и вперед, и каждый раз, наклоняясь вперед, голова Ганеши все ближе придвигалась к моей. Я вдруг понял, что, если останусь так стоять, гирлянда соскользнет с шеи статуи и окажется на моей. Я не хотел быть увенчанным подобным образом, а потому отошел и продолжил свою прогулку вокруг храма [100].
Неделю спустя, вечером 14 апреля, я убирался в своей комнате в Палакотту, когда портрет Бхагавана, который обычно находился на табурете в углу комнаты, упал на пол. Я поставил его обратно на обычное место, убедившись, что он был в устойчивом положении. Несколько минут спустя он упал на пол второй раз. Я интуитивно почувствовал, что это знак того, что Бхагаван при смерти. Я ощутил сильное побуждение пойти в ашрам, но прежде, чем смог выйти, потерял осознание мира и полностью погрузился в Атман на два или три часа. Сознание мира вернулось незадолго до 21:00, когда я услышал сильный шум, доносящийся из ашрама. Тогда я понял, что Бхагаван умер. Я помчался к задним воротам ашрама, самым близким к его комнате, но обнаружил, что полиция уже заперла их [101].
К тому времени, как я пробрался к парадным воротам ашрама, тело Бхагавана уже вынесли из комнаты, где он скончался. Его выставили напоказ снаружи. Позже той ночью, когда большинство скорбящих преданных уехало, тело перенесли в новый холл.
В последний раз я видел Бхагавана в тот самый день. В то время, когда мы смотрели друг другу в глаза, я испытал такую сильную волну экстатического блаженства, что потерял всякое осознание окружающей обстановки. Теперь, видя безжизненное тело Бхагавана, я испытал очень мало эмоций. Люди вокруг меня плакали, и моей первой реакцией было то, что мне тоже следовало бы пролить немного слез о своем Гуру. Но слез не было. Мне было грустно, что Бхагаван умер, но в то же время я не мог плакать или сочувствовать другим, потому что знал, что на самом деле ничего не произошло. Я знал, что Бхагаван был Атманом до того, как оставил тело, и что он остался тем же самым Атманом после. Исполненный этого понимания, я оставил тысячи горюющих преданных и тихо вернулся в свою комнату.
Большинство преданных Бхагавана уехали в течение нескольких дней после похорон, но, так как у меня не было никакого желания куда-либо уходить, я оставался в своей комнате в Палакотту. В последующие недели и месяцы мое здоровье стало ухудшаться. Я проводил большую часть времени в своей комнате в состоянии глубокого самадхи, в котором у меня не было возможности обращать внимание на потребности тела. Когда девушка, готовившая мне еду, приносила обед, я зачастую игнорировал его. Иногда я съедал пищу, но главным образом отдавал ее девушке, чтобы ела она. После нескольких недель такой жизни мое тело стало истощаться. У меня начались приступы головокружения, и моя пищеварительная система стала давать сбои. Один приступ пищевого отравления настолько ослабил меня, что у меня даже не оказалось достаточно сил, чтобы вытащить ведро воды из пруда Палакотту. Опустив ведро в воду и потянув его, я понял, что оно перевешивает меня. Мне еще повезло, что я вообще выжил. Один мой знакомый садху заболел холерой и умер. Кроме холеры в том районе была и эпидемия малярии, которая также унесла много жизней.
Я игнорировал происходящее вокруг и продолжил тихо сидеть в своей комнате. Когда я находился внутри помещения, на мне была только каупина, но ни один из тысячи комаров, летавших вокруг, не пытался укусить меня. Еще одним жителем в моей комнате был бурундук, имевший обыкновение сидеть у меня на коленях, когда я был в самадхи. Как правило у меня имелось несколько земляных орехов, и всякий раз, когда я выходил из самадхи, бурундук съедал несколько орешков с моей руки.
Новости о моем недомогании дошли до родственников в Гудуре. Несмотря на наши прошлые ссоры, они все еще беспокоились обо мне. Они просили, чтобы я вернулся в Гудур, чтобы заботиться обо мне, но я отказался. Некоторое время спустя ко мне на несколько дней приехали мать с братом. Увидев, до какой степени я пренебрегаю телом, они возобновили свои попытки заставить меня вернуться в Гудур. Брат предложил построить для меня хижину, где я смогу жить один, и пообещал кормить меня. Я снова отказался, сказав, что не хочу покидать Аруначалу.
В Палакотту я провел в общей сложности девять месяцев, большую часть времени сидя неподвижно в своей комнате. К концу этого периода моя кожа пожелтела, и оставалась такой в течение следующих трех лет. Где-то в октябре 1950 года я наконец признался себе, что больше не способен думать о своем теле. У меня не было никого, кто позаботился бы обо мне, и я никогда не был в сознании тела достаточно долго для того, чтобы делать самому какую-то работу. С большой неохотой я решил, что приму предложение брата, вернусь в Гудур и позволю моей семье заботиться обо мне *.
* Лакшмана Свами провел большую часть следующих трех лет в самадхи, живя в небольшой хижине, которую его семья построила для него. Из-за его аскетического образа жизни – он сидел в падмасане по двадцать часов в день и редко ел – он привлек большое количество последователей. Он пытался избегать их, запершись у себя, но когда объявил, что будет встречаться с людьми, которые хотят его видеть, дважды в год, на него накинулись десятки тысяч людей. Когда он, наконец, стал жить нормальной жизнью в конце 1950-х годов, питаясь обычно и совершая прогулки, посетители перестали приезжать. Большинство из них решило, что он выпал из своего высокого состояния. С середины 50-х годов он вел уединенную жизнь в доме близ Гудура, предоставленном ему одним преданным из Неллора. Он стал регулярно встречаться с людьми в 60-х годах, хотя всегда предпочитал частную уединенную жизнь. Приблизительно в 1990 году он вернулся в Тируваннамалай. В настоящее время он редко встречается с людьми, желающими посетить его, и в последние годы можно было увидеть его лишь во время пяти назначенных дней публичного даршана.
Вишванатха Свами
Шри Вишванатха Свами (1904–1979) был дальним родственником Бхагавана. Его отца, двоюродного брата Бхагавана, воспитывала мать Бхагавана в Тиручужи. В юности Вишванатха был активным последователем Ганди, но его политическая деятельность прекратилась после того, как он оказался под влиянием Бхагавана в 1921 году. С 1922 по 1950 он проводил большую часть своего времени либо с Бхагаваном, либо с Кавьякантой Ганапати Муни.
Шри Вишванатха Свами был знатоком тамильского и санскрита. Кроме переводов нескольких публикаций Раманашрама с английского и санскрита на тамильский, он также переводил работы Свами Рамдаса и Махатмы Ганди. Под конец жизни он был редактором журнала «Горный Путь», издававшегося в Шри Раманашраме.
Шри Вишванатха Свами был одним из наиболее уважаемых последователей Бхагавана. Фактически, когда Бхагаван скончался, комитет, сформированный для управления ашрамом, рекомендовал, чтобы ему и Муруганару разрешили навсегда остаться в Шри Раманашраме, без какой-либо возлагаемой на них работы, поскольку они являлись лучшим воплощением духа Бхагавана и его учения.
Хотя Шри Вишванатха Свами с радостью описывал события, происходившие с другими преданными и Бхагаваном, он не хотел писать о себе. Это нежелание происходило частично от его врожденной скромности и частично от неспособности передать словами природу того преображения, что вызвал в нем Бхагаван. Он написал однажды: «Мощнейшее присутствие Шри Бхагавана полностью уничтожило мое эго; я не могу больше ничего сказать».
Мой первый даршан Бхагавана Шри Раманы состоялся в январе 1921 года в Скандашраме. Расположенный на восточном склоне Аруначалы, Скандашрам выглядит издалека как самое сердце этой величественной горы. Он был и до сих пор остается красивым тихим местечком с кокосовыми пальмами и другими деревьями и непересыхающим, кристально чистым родником.
Встретив впервые Бхагавана, я увидел в нем нечто поразительное, явно отличавшее его от всех, кого я видел прежде. Он, казалось, жил вне своего физического тела, отдельно от него. Его взгляд и улыбка обладали особым очарованием. Когда он говорил, слова, казалось, выходили из бездонности. Даже в его движениях была видна безупречная чистота и непривязанность. Я ощущал в нем что-то очень утонченное и священное. Рядом с ним отвлечения ума замещались безыскусностью и мощью покоя. В его присутствии напрямую ощущалось уникальное блаженство умиротворения. Я назвал бы это Рамана Лахари, «блаженная атмосфера Раманы». В этом экстазе милости теряется чувство индивидуальности, и остается нечто великое и всепроникающее, всепоглощающее. Поистине, это дух Аруначалы поглощает всю Вселенную в свое милостивое сияние.
Когда я впервые увидел Бхагавана, он стоял на площадке перед строением ашрама. Один лишь вид его потряс меня. Нечто очень тонкое в нем сияло вовне, безгранично, охватывая все остальное. Стоит ли говорить, что я ощутил, как это поглотило меня? Я остался с Бхагаваном на неделю в этой атмосфере совершенной чистоты и безмятежности. Я услышал от него, как он приехал к Аруначале, непреодолимо влекомый великой благой силой; как, погрузившись в глубину Сердца, он стал одним с этой силой. Я также узнал, что после прибытия на Аруначалу он практически не сознавал своего тела и окружения, и лишь позднее постепенно снова стал пользоваться своими чувствами, что позволило ему смотреть вовне и общаться с другими.
Во время моего первого посещения Бхагавана с ним жило около десяти преданных, включая его мать и младшего брата. Одним из них был Валлималай Муруган, который каждое утро с большим пылом распевал тамильские песни Тируппугаж. Эти знаменитые песни, замечательные излияния святого Шри Арунагиринатха, восхваляют Субраманью. Когда он пел, Бхагаван имел обыкновение отбивать такт двумя небольшими палочками на двух кольцах чугунной жаровни, стоявшей перед ним. Дым ладана кольцами расходился от жаровни, смешиваясь с тонкой святой атмосферой Бхагавана. Пока руки Бхагавана отстукивали ритм по жаровне, его бездонный взгляд говорил о запредельном мире безмолвия. Это был незабываемый опыт.
Также там был преданный из Чидамбарама, Субраманья Айер, который часто с большим усердием пел гимны Аруначале, написанные Бхагаваном, песни во славу Бхагавана, сочиненные его последователями, и гимны из «Тирувачакам». Однажды утром, когда он начал песню с припева «Рамана Садгуру, Рамана Садгуру, Рамана Садгуру райяне», Бхагаван стал подпевать ему. Преданные, удивившись, стали смеяться над Бхагаваном, воспевавшим себя самого.
В то время как они веселились, Бхагаван заметил: «Что в этом необычного? К чему ограничивать Раману этой формой шести футов ростом? Разве вы, когда поете „Рамана Садгуру, Рамана Садгуру“, поклоняетесь не всепроникающему Богу? Почему бы и мне не петь вместе с вами?» И все мы почувствовали, как Бхагаван поднял нас до своей точки зрения.
Прежде чем приступить к своим повседневным делам, обитатели ашрама вставали на рассвете и пели духовные песни во славу Аруначалы и Бхагавана Раманы. Во время одной из этих сессий, после того, как Свами Ниранджанананда сказал Бхагавану, что я могу читать по памяти гимны на санскрите, Бхагаван выжидательно посмотрел на меня. Поняв, что этого не избежать, я прочел несколько стихов.
Когда я закончил, Бхагаван ласково взглянул на меня и сказал: «Ты все это выучил. А в моем случае это не так. Прежде чем я приехал сюда, я ничего не знал и ничего не изучал. Какая-то таинственная сила овладела мной и произвела полное преобразование. Кто мог знать тогда, что со мной происходит? Твой отец, который еще в детстве собирался пойти в Гималаи для совершения тапаса, стал главой большой семьи. А меня, который ничего не знал, что-то привело сюда и оставило здесь навсегда! Когда я покинул дом в свои семнадцать лет, я был как пылинка, несомая огромным потоком. Я не знал ни тела, ни мира, не отличал дня от ночи. Мне даже было трудно открыть глаза – казалось, будто веки запечатаны. Мое тело превратилось в скелет. Те, кто навещал меня, сочувствовали моему затруднительному положению, потому что не знали, насколько я блаженный. Только несколько лет спустя я столкнулся с понятием „Брахман“, когда случайно заглянул в какие-то книги по веданте, принесенные мне. Я был удивлен и сказал себе: „Так это и есть то, что называют Брахманом?“»
Один из самых первых преданных Бхагавана, Шивапракашам Пиллай, упоминает об этом незнании в самом начале «Шри Рамана Карита Ахавал» – краткой биографии Бхагавана в стихах на тамильском языке. В этой работе он называет Бхагавана «Тот, кто познал Брахмана, не зная даже слова Брахман».
Обнаружив, что я немного знаю санскрит, Бхагаван попросил меня взять копию «Шри Рамана Гиты» и передать ее моему отцу. Так я и сделал. Прочтя ее, мой отец понял Бхагавана. К тому времени я сам еще не понял ее смысла. Только в конце 1922 года я нашел потрясающие стихи, воспевающие Бхагавана Раману, что составляют восемнадцатую главу. Они так глубоко затронули меня, что я принял решение навсегда вернуться к Бхагавану. Я уже подумывал о том, чтобы полностью посвятить себя духовным поискам. Именно чтение «Шри Рамана Гиты» в этой переломной ситуации моей жизни привело к решению связать духовное будущее с Бхагаваном.
Я вернулся к Бхагавану навсегда вечером 2 января 1923 года и простерся у его ног. Две недели до этого дня Бхагаван спустился с горы, чтобы жить около самадхи его матери. Его мать была освобождена им в мае 1922, но лишь в декабре того года он стал постоянно жить поблизости от ее самадхи. Новый ашрам был тогда в зачаточном состоянии: стояли всего две хижины, сооруженные из кокосовых листьев, одна служила жилым помещением, а другая кухней. Я вошел в хижину, где жил Бхагаван, и увидел его отдыхающим, лежавшим на невысоком помосте.
Когда я поклонился и встал перед ним, он спросил меня: «Ты получал разрешение своих родителей, чтобы приехать сюда?»
Бхагаван, должно быть, почувствовал, что я сбежал из дома, никому ничего не сказав. Я не сообщил своей семье, потому что знал, что мой отец никогда не разрешил бы мне постоянно жить у Бхагавана. Я попытался уклониться от вопроса, сказав Бхагавану, что, поскольку он сам непреодолимо притянул меня к своим стопам, ему было необязательно задавать мне такой вопрос. С улыбкой Бхагаван посоветовал мне сообщить моим родителям о своем местонахождении, чтобы они не волновались, что я и сделал. На следующий день я написал своему отцу, и днем позже увидел его письмо в ашрам, в котором он справлялся обо мне.
Вскоре я обнаружил, что сила и присутствие Бхагавана настолько могущественны, что нет никакой потребности осуществлять какой-либо формальный вид садханы. Я участвовал в работе по ашраму во вдохновляющей компании Бхагавана, изучал его литературные работы и слушал его ответы на различные вопросы, задаваемые посетителями. Но все эти события были второстепенными. Самым важным было простое присутствие, духовно возвышающее общество Бхагавана. Как Бхагаван говорит в «Улладу Нарпаду Анубандхам»: «Если ты общаешься с мудрецами, зачем нужна еще какая-то старательная садхана? Никто не ищет вентилятор, когда дует приятный южный бриз».
Однажды в ашраме мне случайно попался сборник гимнов, воспевающих Шри Раману, в большом переплетенном блокноте. Читая его, я обнаружил «Гимн 108 Имен Бхагавана Раманы», составленный человеком по имени Шанкарананда Бхарати из Уттаркаши, прежде жившим с Бхагаваном на горе. Прочтя его, я нашел имя Шри Шрингадри-Матхадиша Бхавитах, что означает «Тот, перед кем преклоняется глава Шрингери Матха», и спросил Бхагавана, что это означает. Он сказал мне, что это упоминание Шри Нарасимха Бхарати Свами из Шрингери, который за много лет до этого интуитивно осознал высокое состояние Бхагавана. Этот человек сохранил свое высокое мнение о Бхагаване. Если к нему приезжали последователи из Тируваннамалая, он обычно спрашивал их: «Как Бала Йоги (дитя-йог) из Тируваннамалая? Он здоров?»
Когда Бхагаван рассказывал мне это, я перенесся назад во времени, в дни моей юности и детства. В пятилетнем возрасте я встретил Шри Нарасимху Бхарати Свами и принял из его рук немного прасада. Тогда я не знал, кто он такой. Тогда я был очень мал, но все еще помню, как меня впечатлило его достоинство, величие и естественная любовь.
Несколько лет спустя, когда мне было тринадцать, я рассматривал красивую коллекцию трудов Шри Шанкары в библиотеке моего отца. Обнаружив, что одна из книг отличается по размеру, я вынул ее и прочитал заголовок «Бхакти-шудха-тарангири» (Волны Нектара Преданности). Открыв книгу, я обнаружил на фронтисписе изображение величественной и прекрасной фигуры того свами, что дал мне прасад, и прочитал, что это известный Шри Нарасимха Бхарати Свами, глава Шрингери Матха. Хотя прошло много лет, след, оставленный в моем уме, был настолько ярким, что я сразу узнал его. Я прочел его краткую биографию на английском и его волнующие гимны на санскрите, восхваляющие различные аспекты божественного света. Я испытал наслаждение от его превосходной духовной поэзии. Мне было приятно, что этот человек, познакомивший меня с духовной жизнью, тем что произвел на меня впечатление своей святостью, так высоко ценит Бхагавана.
Спустя неделю после моего приезда я получил разрешение Бхагавана жить на мадукари (на подаяние). После того как Бхагаван дал мне разрешение, он вспомнил о его собственном опыте такой жизни:
«Я сам это испробовал; я питался такой едой, когда обитал в Павалакундру (маленький пригорок в Тируваннамалае). Я делал это, чтобы преданные не приносили мне специальной дорогой еды. Это совсем не то, что профессиональное нищенство. Ты чувствуешь себя независимым и безразличным ко всему мирскому. Это очищающе действует на ум».
В тот день, когда я приехал, чтобы остаться навсегда с Бхагаваном, в ашрам прибыло множество преданных. Все они собрались на сорок третий день рождения Бхагавана, который должен был праздноваться на следующий день. Я хотел задать Бхагавану некоторые вопросы, но не хотел беспокоить его, когда его окружала толпа. Только когда все уехали, я подошел к нему со своей проблемой.
«Бхагаван, – спросил я, – как мне подняться над своим нынешним животным существованием? Мои собственные усилия в этом направлении оказались тщетными, и я убежден, что лишь более высокая сила способна преобразовать меня. Это и привело меня сюда».
С большим состраданием Бхагаван ответил: «Да, ты прав. Только благодаря пробуждению силы, более могущественной, чем чувства и ум, можно подчинить их. Если ты разбудишь эту силу и будешь питать ее рост внутри себя, то все остальное покорится. Нужно непрерывно поддерживать поток медитации. Умеренность в пище и подобные ограничения помогут поддерживать внутреннее равновесие».
Этот великодушный совет Бхагавана дал новое направление моему духовному развитию. Во мне зажглась новая вера, и я нашел в Бхагаване силу и поддержку, которые в дальнейшем вели меня.
Однажды, когда я спросил его о проблеме брахмачарьи (безбрачия), Бхагаван ответил: «Жить и действовать в Брахмане – вот настоящая брахмачарья. Воздержание, конечно, очень полезно и необходимо для достижения этой цели. Но пока отождествляешь себя с телом, не сможешь избегать сексуальных мыслей и отвлечений. Только когда понимаешь, что ты – бесформенное чистое сознание, половое различение навсегда исчезает. Это – брахмачарья, непринужденная и естественная».
Я также спрашивал его о природе духовного сердца.
«Когда Вы впервые обнаружили, что сердце находится справа? Вы обнаружили это еще в Мадурае?»
«Да, – ответил Бхагаван, – это стало ясно тогда. Но не беспокойся о центре в физическом теле, хотя нам и приходится его принять, чтобы объяснить функционирование человека. Пусть твое внимание вместо этого будет на источнике сознания в тебе самом. Лишь после возникновения „я“-мысли, после того, как она идентифицирует себя с телом, возникает проблема центра. Ты должен пойти к самому источнику „я“-мысли, где нет никакого ограничения „я“-мысли и никаких проблем».
Одному преданному, который считал, что этот метод приведет к разрушению ума, и, следовательно, чувствовал, что самореализация означает, что он перестанет существовать, Бхагаван однажды отметил: «Многие боятся, что с разрушением ума они сами перестанут существовать. Но манонасы (разрушения ума) нечего бояться. То, что мы теперь воспринимаем как ум, – это всего лишь комбинация раджаса и тамаса. С их устранением ум становится чистым. Такой ум – это твоя собственная сварупа (истинная природа). Действия того, чей ум был очищен вниманием к Атману, продолжат осуществляться. Он даже будет делать работу, по-видимому, с еще большим вниманием и участием. Тем не менее, он не подвергается воздействию и всегда остается в блаженстве недвойственной благодати».
Спустя четыре месяца после моего прибытия на Аруначалу, туда приехали мои родители – получить даршан Бхагавана и забрать меня домой. Они не преуспели в своем последнем намерении, но все-таки получили утешение от Бхагавана перед отъездом. Он спросил их, возможно ли отвлечь от пути такого человека, как я, преданного ему всем сердцем и душой.
Бхагаван сказал моим родителям, что с их стороны было бы правильно отговаривать меня от неверного пути, но, добавил он: «Раз путь, выбранный им, хорош по своей сути, вам не следует волноваться о том, что с ним случится».
Мой отец был кузеном Бхагавана. Хотя он был на четыре или пять лет его старше, он очень хорошо знал его как Венкатараману в те дни, когда тот еще не уехал из дома в Тируваннамалай. Во время этого первого посещения он уже слышал от других о духовном величии Бхагавана и также ознакомился с его учением по «Шри Рамана Гите». Однако он не знал, какова будет его реакция при встрече с ним. Он решил пойти к Бхагавану с открытым умом и посмотреть сам, что тот из себя представляет. В момент, когда он увидел Бхагавана в каменном мантапаме через дорогу от Шри Раманашрама, его потрясло чувство настоящего благоговения.
Он упал на колени в почитании, со словами: «В том, кого я вижу перед собой, нет ничего от того Венкатараманы, которого я когда-то хорошо знал!»
Бхагаван ответил с улыбкой: «Тот человек давным-давно навсегда исчез».
Потом мой отец объяснил, что не навещал Бхагавана прежде, потому что чувствовал, что не развил достаточного бесстрастия и непривязанности, чтобы приблизиться к такому великому мудрецу.
Бхагаван ответил: «Вот как? Ты как будто одержим заблуждением, что достигнешь этого в далеком будущем. Если ты признаешь свою истинную природу, Атман, то к чему она может быть привязана? Бесстрастие – наша истинная природа».
Поскольку здания ашрама ремонтировались, Бхагаван жил в большом каменном мантапаме через дорогу от ашрама. Туда преданные приходили к нему на даршан, но во время еды все перемещались обратно через дорогу и обедали под тенью огромного дерева манго, растущего на территории ашрама. Воду из ашрамского источника держали в больших горшках под этим деревом, так как это было самое прохладное место в окрестности. Во время еды мы наслаждались тенью дерева и милостью Бхагавана, подобно прохладному бризу рассеивающей наши сомнения.
Бхагаван посоветовал мне заниматься беспрерывной джапой, днем и ночью, кроме часов сна. Он также поощрял меня изучать его работы. Впоследствии я изучал «Шри Рамана Гиту» в его присутствии, упиваясь сутью каждого ее стиха. Кроме того, мне посчастливилось слушать, как Бхагаван разъясняет значение своих гимнов Аруначале. Это происходило в очень неформальной атмосфере. Во время его утренних и вечерних прогулок я следовал за ним и слушал, как он подробно разъясняет значение каждого вдохновенного стиха.
Однажды рано утром, когда рядом с Бхагаваном больше никого не было, он предложил мне пойти вокруг Аруначалы и вернуться прежде, чем другие смогут заметить его отсутствие. Он повел меня лесной тропинкой и предложил для обсуждения в дороге «Гимн во Славу Дакшинамурти» Шанкары. Мы шли быстро, и за три часа закончили обход. В конце мы посидели у Пандава Тиртхама, расположенного к востоку от ашрама. В первые годы Шри Раманашрама Бхагаван имел обыкновение купаться в нем.
Не скажу, что понимал все, что Бхагаван говорил, объясняя смысл гимна. Мне было достаточно того радостного духовного волнения от того, что оказался один в его компании.
Утром после сорок третьего джаянти Бхагавана мое внимание привлекла блистательная личность, выделявшаяся среди преданных. Это был, как я узнал, Кавьяканта Ганапати Муни. Я сразу же увидел, что это не просто ученый человек, но также поэт и тапасвин. Его широкий лоб, яркие глаза, орлиный нос, обаятельное лицо с бородой и мелодичный звон в его голосе – все это говорило о том, что он риши, которого можно ставить в один ряд с самыми выдающимися ведическими провидцами. Так как Бхагаван считал, что мне будет полезно у него поучиться, мне вскоре предоставился случай познакомиться с ним.
Я выучил наизусть, еще до приезда к Бхагавану, три части известной «Тайттирия-упанишады», которые в настоящее время поются каждое утро перед самадхи Бхагавана. Когда я выразил Бхагавану свое желание изучить смысл этой упанишады, он направил меня к Ганапати Муни, больше известному как Наяна, жившему тогда в пещере Дерева Манго на восточном склоне Аруначалы. В этой пещере Бхагаван жил в летнее время в ранние годы его пребывания на горе. Это было прохладное местечко, расположенное в тени большого дерева манго, и с чистым ключом немного выше. Я подошел к пещере и стал ждать. Через несколько минут вышел Муни. В его присутствии и во всей атмосфере ощущалось благоухание тапаса. Посидев перед ним в тишине несколько минут, я попросил у него объяснить отрывок из «Тайттирия-упанишады», который передает в себе опыт мудреца Трисанку. Он начинается с «Ахам врикшасья рарива» и означает «Я – сила, действующая за Древом Существования». Наяна дал настолько ясное объяснение, что я решил, что нет необходимости задавать ему дальнейшие вопросы. Каждое слово, исходящее из его уст, обладало ясностью и праведностью священных писаний.
И хотя он был великим ученым и тапасвином, он направлял к Бхагавану всех, кто приходил к нему, со словами: «Учеба у него из первых рук имеет особый эффект». И Бхагаван, со своей стороны, обычно посылал к Наяне тех, кто подходил к нему с вопросами о традиционном богослужении, поскольку тот был общепризнанным авторитетом в этом предмете. Таковы были отношения между Учителем и его именитым учеником. У меня было много возможностей убедиться в особом отношении Бхагавана к этому образованному поэту-ученику, с самой ранней юности посвятившему всю свою жизнь тапасу.
В 1929 году Наяна четыре месяца жил в небольшой постройке, крытой черепицей, находящейся перед храмом Ганапати в Палакотту. В течение этого периода у меня была редкая возможность жить с ним и служить ему. Он был очень простой человек, обходился очень немногим, так что служить ему было одно удовольствие – не требовалось вообще никакого напряжения. Обладая естественным внутренним равновесием, он всегда был расслаблен, обширные познания и острый ум не мешали этому. Все ощущали теплоту его дружелюбия и атмосферу чистоты и умиротворения вокруг него.
Было неудивительно поэтому, что Бхагаван Рамана, несмотря на его равное видение, относился к нему с особенным уважением и любовью. Выражалось это по-разному. В ранние годы Бхагаван обычно один, без помощника, совершал прогулки через Палакотту. Тогда он часто заглядывал к Наяне и проводил с ним несколько минут. Дружеское отношение, которое Бхагаван проявлял к своим близким последователям, было таким трогательным! Но в конечном счете важным было совсем не то, что он делал или говорил. Именно его великолепное присутствие, озарявшее все вокруг, притягивало всех нас к нему.
Бхагаван был против всякого расточительства или ненужных трат. «Как ты разжигаешь огонь в своей печке?» – спросил он меня однажды.
Я сказал, что использую скрученный кусочек старой ткани, который макаю в керосин. Улыбаясь, он отругал меня за то, что я впустую трачу керосин, в то время как огонь легко разжечь с помощью нескольких сухих веточек и листьев, которых много вокруг, или ненужной бумаги.
В другой раз он увидел на полу в комнате Наяны несколько маленьких кусочков бумаги, размером приблизительно один на шесть дюймов, и спросил его, нужны ли они ему. Наяна ответил, что это ненужные обрезки.
Бхагаван сказал: «Я могу сшить эти обрезки вместе, и получится маленький блокнот размером с большой палец, в нем можно будет что-нибудь записывать».
Наяна засиял, тронутый такой экономностью, а я, чтобы избавить Бхагавана от этого труда, сказал, что сделаю это.
Понимая мой мотив, Бхагаван отметил: «Хорошо, но только покажешь мне блокнот и то, как ты его используешь».
Я пообещал так и сделать, и Бхагаван оставил эту тему, так как был уверен в моей искренности. Как только Бхагаван ушел, я сделал крошечный блокнотик из обрезков бумаги и записал в нем 108 стихов «Индра Сахасра Нама Стотры» и семь ее заключительных стихов, написанных Ганапати Муни в 1929 году. Эта работа содержит тысячу имен Индры, отобранных из «Риг Веды». Наяна составил этот перечень имен, не добавив никаких других слов. «Индра» здесь, конечно, – Высшее Бытие, а не Индра из пуран, который благодаря заслугам поднимается до божественного состояния, но снова падает.
Бхагаван оценил глубокое духовное значение этих имен, когда их читали ему вслух во время работы над этой стотрой. На следующее утро, когда я показал Бхагавану крошечный блокнот, мелко исписанный именами Индры, он, по своему обычаю, тщательно изучил не только содержание блокнота, но и то, как он выглядит.
После этого он воскликнул удовлетворенный: «Ты сдержал свое обещание и использовал эти обрезки наилучшим образом!»
К сожалению, я как-то потерял тот бесценный блокнотик, который Бхагаван держал в собственных руках. Не стоит и говорить, как я буду счастлив, если найдется это утерянное сокровище.
Однажды вечером Наяна спросил Бхагавана о лесах, которые тогда еще оставались на Аруначале и вокруг нее, сказав, что он был в лесах в других частях Индии, но не здесь. Бхагаван, сама благожелательность, тут же предложил показать их ему.
Он сказал с сияющей, почти мальчишеской улыбкой: «Наяна, на Аруначале нет и дюйма земли, по которому не ступали бы эти ноги, пока я жил на горе, особенно во время жизни в Вирупакше. Я поднимался на все вершины и спускался во все долины. Я бродил по такой лесной глуши, куда не смеют заходить даже лесники».
Одним облачным днем, несколько дней спустя, я, как обычно после обеда, пошел к Бхагавану. Он сидел один. Увидев меня, он спросил, что делает Наяна и удобно ли ему будет пойти на прогулку в лес. Я ответил, что Наяна что-то пишет, но будет прыгать от радости и с удовольствием оставит свое занятие, услышав о предложении Бхагавана.
«Тогда иди и скажи ему об этом, и будьте готовы, – сказал Бхагаван. – Я выберусь из ашрама незаметно, чтобы избежать толпы, и встречусь с вами около вашей комнаты».
Бхагаван присоединился к нам несколько минут спустя, и мы втроем [102] направились к лесу. Бхагаван вел нас по местам, не отмеченным на карте.
Мы пошли по второй лесной тропе, минуя выгоны скота на западе от Палакотту. После того как мы прошли мимо красивого небольшого храма Драупади, Бхагаван вывел нас на третью лесную тропу, окаймлявшую склоны Аруначалы на разной высоте. Мы прошли по густому лесу, где ползучие растения оплетают деревья и кустарники. Там было несколько ручьев, некоторые из них пересохшие. Пока мы шли по извилистой и прерывистой тропке, наслаждаясь красотами пейзажа и постоянно меняющимися видами неизменной Аруначалы, небо расчистилось от облаков, на несколько минут пропустив яркий солнечный свет. Зная, что Наяна не может находиться на полуденном солнце из-за одного йогического переживания, испытанного им несколькими годами раньше, Бхагаван отвел нас под раскидистое дерево, стоявшее на краю лесного водоема.
«Смотри, Наяна, – сказал он, – это дерево называется ингуди, оно славится своей прохладной тенью и лечебными свойствами. Оно описывается в „Сакунтале“ и других известных санскритских трудах. Мы называем его нилай на тамильском языке, потому что его тень быстро отражает опасность жаркого солнца».
И пять минут, проведенных под тенью дерева, убедили нас в этом.
Как только снова набежали облака и Наяна мог продолжить путь, Бхагаван отвел нас глубже в лес. Он нашел для нас очень приятное местечко, где мы могли отдохнуть. Это было русло пересохшего ручья под тенью большой скалы. Мы почти не разговаривали. В таких случаях не хотелось нарушать красноречивое безмолвие Бхагавана неуместным разговором или даже мыслями. Его безмолвие было учением, и никто из нас не хотел прервать его.
Во всеохватном присутствии Господа Безмолвия время прошло незаметно. Наконец Наяна заметил, что пора Бхагавану возвращаться в ашрам. Бхагаван сказал, что, если мы подождем еще немного, мы сможем насладиться вечерним бризом. Он добавил, что бриз сделает наш обратный путь очень приятным. Несколько минут спустя действительно начался бриз. В то же время мы услышали, что кто-то идет через кустарники к югу. Я выглянул посмотреть, кто это, и увидел голову Муруганара над кустами, сообщив об этом Бхагавану. Бхагаван, будучи изумительным актером, поставил палец вдоль носа, как он делал, когда удивлялся, и «поразился», как Муруганар проник так глубоко в лес и нашел нас. Муруганар к этому времени заметил нас и услышал наши голоса. Несколько минут спустя он присоединился к нам и простерся перед Бхагаваном в полный рост, а лицо его при этом залилось краской. Бхагаван тут же спросил его, как ему удалось найти нас в таком редко посещаемом уголке леса, где и лесникам вряд ли бы это удалось.
Муруганар объяснил, задыхаясь от эмоций, что присутствовал, когда Наяна изъявил желание увидеть лес. Он слышал, как Бхагаван предложил ему пойти на прогулку, и решил, что тоже хочет пойти с Бхагаваном в лес.
С того дня Муруганар, живший в храме Аруначалешвары в городе, каждый день приходил в ашрам как можно раньше до полудня, предполагая, что именно в это время Бхагаван отправится на прогулку. В день нашего похода, когда Муруганар пришел, Бхагавана не было в холле. Никто в ашраме не знал о его местонахождении. Не тратя время впустую, он пошел прямо в комнату Наяны в Палакотту и обнаружил, что она заперта. Он спросил о нас сторожа храма, и тот сказал, что днем Наяну и меня видели в компании Бхагавана, направляющимися к выпасу скота. Тогда, следуя интуиции, он стал искать путь. То, что он нашел нас, было поразительно, ведь когда он нашел нас, мы были приблизительно в двух милях от ашрама.
Вчетвером мы вернулись к ашраму, не осознавая ничего кроме милости Бхагавана, единственной реальности, которая сияет сквозь все формы и движения и играет в прятки со всеми нами.
Благодать, которую постоянно излучал Бхагаван, чувствовали зрелые приверженцы даже в конце 1890-х годов, когда Бхагаван еще молчал, был еще невозвещенным и малоизвестным. Посещение Ачьютадасы, который был одним из первых, кто узрел величие Бхагавана, подтверждает это. До того как он отрекся от мира, Ачьютадаса был известен как Аббой Найду. Он хорошо играл на мриданге (барабане) и сочинял на тамильском языке замечательные киртаны (духовные песни), которые были одновременно и песнями преданности, и песнями адвайты. Услышав о Шри Бхагаване, он пошел в Гурумуртам, храм, в котором Шри Бхагаван жил недолго в последние годы прошлого столетия. Он сел перед Шри Бхагаваном, погруженным в нирвикальпа самадхи, и стал ждать.
Когда Шри Бхагаван открыл глаза, тот выразил свое почтение, растерев ему стопы, и воскликнул с большим пылом преданности: «Можно быть великим ученым, автором или композитором, и кем угодно в этом мире. Но действительно большая редкость – столкнуться с тем, кто настолько утвердился в Атмане, как Вы!»
Тогда он объявил своим последователям, что «в Тируваннамалае есть нечто редкое», имея в виду Шри Бхагавана.
Сила Бхагавана порой впечатляла или покоряла даже тех, кто был настроен весьма скептически относительно его состояния. Хорошим примером этого служит Вилачери Мани Айер, который учился в старших классах в той же школе, что и Бхагаван. В школе Вилачери славился своей физической силой и грубыми расправами с теми, кто ему не нравился. Его прозвище Поккири Мани (Жулик Мани) указывает на то, что большинство людей думали о нем. Он никогда не ходил ни в какие храмы и не кланялся ни богам, ни людям. Спустя несколько лет после того, как Бхагаван поселился в Тируваннамалае, Вилачери Мани Айер сопровождал свою мать в храм в Тирупати. Она захотела выйти в Тируваннамалае, который был по пути, чтобы увидеть Венкатараману (детское имя Раманы Махарши), поскольку знала его маленьким мальчиком в Тиручужи. Но Мани не соглашался, утверждая, что тот не стоит такого труда, и поэтому они поехали прямиком в Тирупати.
На обратном пути в Мадурай мать настояла на своем, и сыну пришлось уступить ее просьбе. Но он согласился только при условии, что заберет Венкатараману назад в Мадурай.
Он сказал: «Я выхожу в Тируваннамалае вовсе не ради даршана этого фальшивого садху, а чтобы утащить его за уши обратно в Мадурай. Я не слабак. У меня получится сделать то, что не удалось его дяде, матери и брату».
«Ладно, делай как тебе угодно», – ответила его мать.
Они вышли в Тируваннамалае и поднялись по горе к пещере Вирупакша, где Бхагаван жил тогда. Мать поклонилась Бхагавану и тихо села перед ним. Сын же остался стоять, и все смотрел и смотрел на Бхагавана, становясь все более и более озадаченным. Не осталось и следа от обычного мальчика Венкатараманы, которого он знал. Произошло нечто неожиданное: вместо его старого знакомого перед ним было сияющее Божественное Существо, абсолютно неподвижное и тихое. Впервые в жизни его сердце растаяло, волосы встали дыбом, а слезы покатились по щекам. Сраженный, он упал перед Бхагаваном и сдался ему. Он стал постоянным посетителем и верным последователем Бхагавана.
Он стал следовать учению Бхагавана, но вскоре почувствовал, что нуждается в более ощутимом методе, чем вичара «Кто я?», и несколько раз просил у Бхагавана другую технику. Сначала он не получал ответа. Но однажды, гуляя с Бхагаваном по горе, он встал перед ним и сказал: «Я не позволю Вам вернуться, если Вы не дадите мне подходящую упадешу».
Бхагаван ответил: «Чему тут учить, Мани? Почему ты просишь того и этого, вместо того чтобы повторять „Шива, Шива“ и сохранять молчание?
Мани Айер с великой радостью упал в ноги Шри Бхагавану и воскликнул: «Я получил свою упадешу и инициацию!»
С того момента он стал делать джапу «Шива, Шива» день и ночь; со временем она стала единой с его праной (жизненным потоком). Он полностью преобразился, и его лицо светилось божественным сиянием.
Когда Мани Айер почувствовал, что близится его кончина, он оставался с Бхагаваном в течение нескольких дней. Каждое утро он катался всем телом по холлу [103] вокруг Бхагавана, а когда тот попытался остановить его, сказал: «Я не знаю, как еще выразить благодарность за то, что Бхагаван сделал для меня!» Он умер через несколько дней.
Люди, высокоразвитые духовно, без труда распознавали состояние Бхагавана. Одним из таких людей был Шри Нараяна Гуру из Кералы. Он был известен и как социальный реформатор, и как человек, достигший высокого состояния посредством интенсивного тапаса. Однажды он посетил Шри Бхагавана в Скандашраме. Выразив свое почтение Шри Бхагавану, он сел и стал молча смотреть на него. Он видел много людей, молодых и старых, выражавших свое почтение и проходивших мимо, в то время как сам Бхагаван молча сидел с немигающими, широко открытыми глазами. В тот день Бхагаван не обращал ни на кого особенного внимания. Он не спрашивал никого из посетителей, откуда они прибыли. Он никому не выразил публичного приветствия, но все это время Бхагаван радостно сиял, делясь с посетителями своей благодатью.
В обеденное время Бхагаван пригласил Шри Нараяна Гуру разделить трапезу с ним и другими преданными.
Позже в тот день Шри Нараяна Гуру попрощался с Бхагаваном, сказав: «Пусть будет так же и здесь».
Он спрашивал, может ли и он быть благословлен той Самореализацией, которой достиг Бхагаван. Шри Бхагаван ответил доброй улыбкой.
После прибытия в Кералу Шри Нараяна Гуру написал пять стихов на санскрите, назвав их Нирвритти Панчакам (Пять Стихов о Внутреннем Блаженстве), и послал их Бхагавану.
1. Лишь тот наслаждается внутренним блаженством Атмана, кто не спрашивает имени, страны, касты или клана, звания и возраста других.
2. Лишь тот наслаждается внутренним блаженством Атмана, кто никого не просит прийти, уйти, не уходить, войти внутрь, и не спрашивает, куда идешь.
3. Лишь тот наслаждается внутренним блаженством Атмана, кто не спрашивает никого, откуда ты прибыл, куда направляешься, где ты или кто ты.
4. Лишь тот наслаждается внутренним блаженством Атмана, кто не имеет понятия о различиях, таких как я, ты, он, оно, внутри и снаружи, бытие или небытие.
5. Лишь тот наслаждается внутренним блаженством Атмана, кто одинаков с известным и неизвестным и свободен от делений на себя и остальных, и даже от утверждения о неразличии.
В более поздние годы Шри Нараяна Гуру очень радовался всякий раз, когда кто-нибудь из его учеников посещал Шри Бхагавана. После их возвращения он с восхищением слушал все подробности об их посещении.
В конце 1948 года на левом локте у Бхагавана была замечена маленькая опухоль размером с арахис. Она постепенно увеличивалась в размерах и стала болезненной на ощупь. К февралю 1949 года она стала размером с маленький лимон [104].
Доктор ашрамского медпункта удалил ее хирургическим путем, и приблизительно через десять дней рана зажила. Месяц спустя, когда проводилось освящение храма, построенного над самадхи его матери, Бхагаван выглядел здоровым. Лишь слегка провисшая кожа вокруг локтя выдавала недавнюю операцию.
Вскоре после празднования опухоль вернулась. Из Мадраса приехали именитые хирурги, чтобы обследовать ее. Подозревая, что она является злокачественной, они удалили ее хирургическим путем 27 марта и впоследствии обрабатывали эту область радием. Экспертиза затронутых тканей показала, что это была саркома, форма рака.
Когда появилась новая опухоль, даже прежде, чем зажила хирургическая рана, доктора предложили ампутировать его руку выше зоны поражения. Они думали, что это спасет Бхагавану жизнь.
Бхагаван улыбнулся и заметил: «Нет никакой потребности в тревоге. Само тело – болезнь. Пусть она завершится естественным путем. К чему калечить его? Достаточно простой повязки на поврежденную часть».
Медицинская комиссия обсудила ситуацию и решила, что немедленно необходима операция, чтобы спасти Бхагавану жизнь. Бхагавана убедили согласиться на нее. 7 августа 1949 года провели третью операцию. Неделю спустя за ней последовало лечение радием, которое должно было разрушить поврежденные ткани.
Хирургическая рана зажила, и в течение следующих трех месяцев общее состояние здоровья Бхагавана, казалось, пошло на поправку. В сердцах всех возродилась надежда. Но в конце ноября, к всеобщей тревоге, опухоль вновь появилась, выше на руке. 19 декабря Бхагаван подвергся четвертой операции. После ее завершения все доктора согласились, что ничего не смогут сделать, если саркома появится снова, кроме как назначить болеутоляющие средства.
В течение нескольких недель пробовали гомеопатию, но она не смогла остановить прогрессирование болезни. Рядом с левой подмышкой появилась другая опухоль, и она быстро росла. Два известных аюрведических врача попробовали применить свое лечение, но безуспешно. Все левое плечо превратилось в одну ужасающую опухоль.
Из-за постоянного просачивания крови через рану Бхагаван страдал анемией. Поскольку яд от саркомы распространялся по всему телу, скоро стало ясно, что близится его конец.
Бхагаван оставался беззаботным в течение всего долгого периода болезни и боли. Он не отдавал никакого личного предпочтения какому-либо виду лечения. Всякий раз, когда управление ашрама принимало решение о курсе лечения, он следовал ему, скорее чтобы порадовать преданных, чем ради избавления от болезни. Он часто говорил: «Наше дело – быть свидетелем происходящего». Его поведение в последний год жизни служило прекрасным примером этого.
Когда его преданные в декабре 1949 года были озадачены тем, какое лечение предпринять дальше, один из них подошел к Бхагавану и спросил, что следует делать.
Бхагаван улыбнулся и отметил: «Разве я когда-нибудь просил о каком-то лечении? Это вы хотели для меня того и сего, так что вам решать. Если бы меня спросили, то я бы сказал, как и говорил всегда с самого начала, что не нужно никакого лечения. Пусть все идет своим чередом».
Все доктора, заботившиеся о нем, были поражены его сверхчеловеческим безразличием к боли и абсолютной беззаботностью даже во время и после операций. Бхагаван воспринимал все легко и всегда сохранял чувство юмора. Его брошенные вскользь замечания часто смешили докторов и дежурных, несмотря на их беспокойство.
Спустя несколько часов после тяжелой операции в августе 1949 года, Бхагаван решил дать даршан многочисленным преданным, которые с тревогой ожидали рядом с медпунктом ашрама, хотя ему было предписано не выходить наружу. Он был безмятежен, как всегда, и даже время от времени улыбался. На следующий день в полдень, как только доктора уехали, он вернулся в холл, где обычно сидел, сказав, что не должен занимать медпункт и причинять беспокойство пациентам, которые должны ходить туда на лечение. Доктора и преданные, которые видели его, поразились его спокойному выражению и милостивой улыбке даже после четвертой операции. На его лице не было никаких признаков страдания.
Семьдесят первый день рождения Бхагавана праздновался в его присутствии 5 января 1950 года. Бхагаван сидел много часов, утром и вечером, среди своих преданных. Он прочел множество гимнов, недавно сложенных его последователями, и послушал их исполнение. Пришел слон из храма Аруначалешвары и некоторое время стоял перед ним. Поклонившись Бхагавану, он попрощался с ним, коснувшись его ног своим хоботом. Рани (королева), приехавшая из Северной Индии чтобы выразить почтение Бхагавану, сняла эту сцену на кинопленку. Атмосфера была полна радости, и празднества закончились поклоном преданных их Учителю после ведических песнопений.
Многие месяцы в ашраме и вокруг него продолжались пение гимнов и молитвы о выздоровлении Бхагавана. Когда Бхагавана однажды спросили об их эффективности, он заметил с улыбкой: «Конечно, желательно быть занятым хорошими действиями. Пусть продолжают».
Когда приверженцы молили Бхагавана, чтобы тот поправил свое здоровье собственным могущественным желанием, он ответил: «Все будет в порядке в свое время». И затем спросил их: «Кто тут есть, чтобы пожелать этого?»
Он не мог чего-либо желать, потеряв чувство отдельной индивидуальности во Вселенском сознании.
Бхагаван придерживался своего обычного распорядка дня, пока оказалось физически невозможным продолжать это. Он принимал утреннюю ванну за час до восхода солнца, садился ради даршана в определенные часы, утром и вечером, читал корреспонденцию ашрама и заведовал печатью его публикаций, часто внося свои предложения. Всему он уделял внимание, кроме своего слабого здоровья.
Больше чем за год до его маханирваны Бхагаван перевел на тамильский язык шлоку из «Шримад Бхагаватам» [105]:
«Пусть тело, результат плодоносящей кармы, отдыхает или движется, живет или умирает; мудрец, реализовавший Атман, не осознает тело, как пьяный не осознает свою одежду».
В конце 1949 года Бхагаван выбрал для разъяснения стих из «Йога Васиштхи»:
«Джняни, обнаруживший, что он есть бесформенное чистое сознание, остается незатронутым, даже если его тело рассекают мечом. Сахарный леденец не теряет свою сладость, даже когда его ломают или крошат».
Как-то в один из последних месяцев Бхагаван спросил обеспокоенного помощника: «Когда мы съели обед, мы оставляем тарелку из листьев, с которой его ели?»
В другом случае он сказал тому же самому человеку, что джняни радуется, когда смерть освобождает его от тела, так же как радуется слуга, когда снимает с себя ношу, доставив ее на место.
В один из своих последних дней Бхагаван с состраданием утешал одного преданного, говоря: «Они принимают это тело за Бхагавана и приписывают ему страдания. Как жаль! Они в отчаянии оттого, что Бхагаван собирается оставить их и уйти. Куда он может уйти и как?» Когда один из помощников вошел в его комнату, Бхагаван приветствовал его улыбкой и спросил: «Ты знаешь, что такое мокша (освобождение)?» Помощник смотрел на Учителя в восприимчивом молчании, и Бхагаван продолжил: «Избавление от несуществующего горя и достижение блаженства, которое является единственным существованием – вот определение мокши!»
Даже в свои последние дни, когда он был уже не в состоянии выйти из своей комнаты, Бхагаван продолжал давать даршан сотням преданных, утром и вечером, величественно облокачиваясь на своей кушетке, подобно Бхишме на его ложе из стрел. Бхагаван не соглашался отменить даршан даже в те дни, когда его состояние было критическим. Даршаны продолжались до самого последнего вечера.
Когда разлетелась новость о быстром ухудшении физического состояния Бхагавана, сотни последователей приехали в Тируваннамалай, чтобы увидеть его последний раз. В очереди, которая проходила мимо его комнаты, были мужчины и женщины, богатые и бедные, ученые и неграмотные из всех уголков Индии и из-за границы. Все были едины в своей преданности этому Божественному Воплощению.
Читать бесплатно другие книги:
