Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады Андреев Максим

1622–1638 годы: «Стереть казаков до десятого колена»

Над всей Украиной висела темная, почти черная ночь. По бесконечному Дикому Полю призрачным хороводом кружились тени всадников, погибших на нем за эти два лихих столетия в мгновенных молчаливых схватках, и казалось, что на земле навсегда наступил черный час привидений. От Днепра дул все усиливавшийся ветер, слышавший, как прорывавшаяся в запороги вода пронзительно ревела, словно стая голодных волков, над которой у самых скал носились тени злых духов. Четырнадцать казаков Корсунского реестрового полка, вторую неделю находившихся в пограничном дозоре, видели, что совсем не скоро на них накатит великолепный степной рассвет, заставив побледнеть, наконец, эту опасно-волшебную ночь. Полковой писарь Богдан Хмельницкий, недавно вернувшийся из крымского плена и не пропускавший полевых выездов, слушал громкую тишину, как всегда наполненную живыми и мертвыми звуками природы, боясь пропустить звук очередной общей смерти.

Вдруг, как всегда внезапно, послышался пронзительно-резкий хищный клекот сторожевого, предупреждавшего о летевшей опасности. Через минуту чигиринцы, уже лежавшие с изготовленными к стрельбе самопалами по гребню невысокого половецкого кургана, услышали с крымской стороны нарастающий топот копыт. Как будто из-под земли перед дозорными выросли полтора десятка всадников в бараньих шапках. По молчаливой команде казаки залпом ахнули из рушниц и через секунды все было кончено. Татарский разведывательный отряд, с разбегу напоровшийся на поставленную в нужном месте казацкую охрану, лег на месте весь. Маленьких крымских лошадей опытные хлопцы быстро сгребли в горсть, а связанный пленный уже лежал поперек писарского седла, и ему почему-то уже не хотелось говорить всегдашнюю «якши».

Только что потревоженное выстрелами Дикое Поле опять охватила обманчиво-зловещая гулкая тишина, чутко слышавшая, как вечный Славутич неотвратимо катил и катил в ночную мглу свои бесконечные воды. Рыбы в Днепре было так много, что ей не хватало воды и казалось, что по всему течению великой реки висела молчаливая ругань ее подводных обитателей. В тростниках неслышно шумел ветер, с сырой земли незаметно поднимался бело-молочный безбрежный туман, и сочная трава лежала под ночным небом роскошным бархатом.

Неожиданно поднялся «москаль», резкий и пронзительный северо-восточный ветер, начавший свою холодную пляску. Тут же мрачное, затянутое тучами низкое небо захотело присесть на стылую землю, но его вдруг вспугнул стук копыт десятков боевых коней, резко взорвавший степную тишину.

По бесконечному Дикому Полю к Чигирину летели украинские казаки, вольные, как ветер, неостановимые, как буря и бесстрашные, как зубры, не боящиеся ни железа, ни урагана, ни самой смерти, а только одной неволи. Рядом с ними летела их боевая слава, и буйный ветер не успевал подхватить лихой казацкий порыв. Вперед и вперед летели казаки, не ведая страха в отважном сердце и храброй душе, и летела вместе с ними изумительная украинская ночь, а полный месяц, казацкое солнце, с самой вершины неба все усыпал и усыпал ее ажурным звездным серебром.

* * *

Многие средневековые европейские путешественники и среди них Михаил Литвин удивлялись красоте, обилию украинской земли, описывая ее в своих сочинениях.

«Земля Киевщины до такой степени плодородна и удобна для обработки, что вспаханная только раз парой волов, дает большой урожай. Даже необработанное поле дает растения, которые кормят людей своими кореньями и стеблями. Тут растут деревья, на которых во множестве находятся разнообразные фрукты и ягоды, вьется во множестве виноград, дающий много гроздей. В старых дубах и буках, в которых сделались дупла, обильно водятся рои пчел, дающие множество меда, который отличается чудесным цветом и вкусом. Диких зверей, зубров, коней и оленей такое количество в лесах и полях, что на них охотятся только ради шкуры, а мясо из-за его большого количества выкидывают, кроме спинной части. Ланей и диких кабанов, кажется, совсем не используют. Дикие козы в таком большом количестве перебегают зимой из степей в леса, а летом назад, что каждый селянин забивает их до тысячи в год.

По берегам рек во множестве встречаются селения бобров. Птиц такое удивительное количество, что весной ребятишки собирают целые лодки яиц диких уток, гусей, журавлей и лебедей, а позднее наполняют ими курятники ради их перьев, которые прикрепляют к стрелам. Собак кормят мясом диких зверей и рыбой, потому что реки переполнены неимоверным количеством осетров и другими большими рыбами. Поэтому много рек называют «золотыми», особенно те, которые в начале марта наполняются таким количеством рыбы, что кинутое в воду копье стоит отвесно, как вбитое в землю, – так густо сбивается там рыба. Трава в степи такая густая, что ехать по ней на возу невозможно, потому что она заплетает и останавливает колеса.

Днепр – самая большая и богатая река этой удивительной страны. По ней отправляют в Киев безмерное количество рыбы, мяса, меда, соли, мехов. Эту реку называют текущую медом и молоком, потому что она в своих верховьях течет между лесов со множеством пчел, а ниже сквозь степи с выпасами, что приносит множество меда и молока для всего населения.

Славноизвестный Киев, старинные стены которого окружают его на восемь миль, переполнен чужеземным товаром, потому что нет дороги более известной, чем старинный и хорошо известный путь, который ведет от черноморского порта Кафы на Днепр, а по нему до Киева. По этому пути из Азии, Персии, Индии, Арабии и Сирии везут на север в Московию, Швецию и Данию драгоценные камни, шелк, дорогие материи, ладан, душистые масла, шафран, перец и другие пряности целыми караванами. В Киеве такое большое количество дорогих шелковых одежд, что шелк здесь стоит дешевле, чем в Вильно лен.

В этой стране много городов и сел, в которых живет множество народу. Жители отличаются храбростью и умениями, поэтому здесь много хороших воинов. Эта страна очень хорошая, плодородная и очень заселенная, и была бы еще больше заселена, если бы не набеги татар».

Намного хуже набегов крымских татар для Украины стало нашествие магнатов и шляхтичей Речи Посполитой, случившееся после Люблинской и Брестской уний 1596 годов. На украинские земли, называвшиеся южными и восточными крессами-районами Польской Короны, быстро переносились невменяемые польские порядки, щедро сдобренные наглой колонизацией и неудержимым католицизмом, сходу вступившим в непримиримый конфликт с православием. Крестьян силой принуждали менять веру, лишали прав, называли скотом – «быдлом». Начиная с конца XVI века зарвавшаяся до предела польская шляхта успешно приближала заслуженные ею три раздела Речи Посполитой, из-за своего сословия неграмотных садистов, потерявшая право на национальную государственность. Выдающийся общественный деятель из Общества Иисуса Петр Скарга почти безнадежно кричал в своих выступлениях и проповедях: «Польское право предоставляет шляхте безусловное и произвольное право казнить крестьян смертью, никому не давая отчета. Шляхтич не только отнимает у бедного хлопа все, что у него есть, но и самого убьет, когда захочет и как захочет и ни от кого за это не потерпит укоризны. Украинский хлоп чужд польскому пану и по языку и по вере».

Умные и образованные поляки, по обыкновению находившиеся в шляхетном меньшинстве, понимали, что алчное панство стало несмываемым позором Польской Короны и пытались словами правды унять неунимаемое, понимая, впрочем, что не в коня корм:

«В Турции ни один паша не может того сделать последнему мужику, иначе поплатится жизнью. Даже у московитян первейший боярин, а у татар мурза, не смеют так оскорблять простого хлопа, хотя бы и иновера. Только у нас в Польше вольно все делать в местечках и селениях. Азиатские деспоты во всю жизнь не замучат столько людей, сколько их закатуют в свободной Речи Посполитой».

Шляхетная саранча черной тучей налетела на украинские черноземы и с ходу насилиями закрепостила посполитых. Шановное панство стало выбивать из своих новых поместий такие деньги, что даже не могло их полностью растратить и разбрасывало золото, как солому в конюшне. Многие шляхтичи всю свою жизнь проводили в пирах и гомерических попойках, и в раззолоченных залах панских замков почти еженощно гремела музыка и бочками лилось дорогущее венгерское вино. Вся Европа читала сочинения немногих польских просветителей о жестоких сумасбродствах шляхты, пытавшихся спасти уже на века неспасаемую часть своей страны, которая заслуженно с размаху летела вверх тормашками на задворки мировой истории:

«От сенатора до ремесленника, все пропивают свое состояние, а потом входят в неоплатные долги. Никто не хочет жить своим трудом, всяк норовит ухватить чужое. Легко достается оно, легко и спускается. Всяк только о том и думает, чтобы поразмашистее покутить. Хороший тон в доме, когда лакеи вытирают грязные тарелки рукавами господских кунтушей и жупанов, вышитых золотом по драгоценному бархату. Все паны хотят промотать заработки бедных крестьян и сдирают их со шкурой и слезами, как гарпии и саранча и не мучаются от стыда. Крестьяне Речи Посполитой страдают как в чистилище, а их господа блаженствуют как в раю. Крестьянин с ног до головы обложен поборами – панщиной, бесплатной дворовой работой детей, осыпом из зерна, кур, гусей, быков, лошадей, коров, свиней, овец, меда, огорода, сада, пасеки, поборами за право ловить рыбу, пасти скот, собирать желуди, охотиться, молоть муку, поборами на панские праздники, богомолье, вино, пиво и горилку, на рождение, свадьбы, похороны. Если крестьянин не может заплатить за крещение, то дите остается некрещеным и несколько лет и часто так и умирает, а молодых не венчают годами. Вся Европа смеется над поляками, что у них, наверно пух в перинах и подушках имеет такое свойство, что они на нем могут спать спокойно, не мучаясь совестью.

Даже если пана обвинят, он будет всегда прав. Все канцелярии, судьи, асессоры, войты, бурмистры Речи Посполитой на подкупе. Даже богатого запугают, засадят в тюрьму и тянут над ним следствие и сосут с него подарки и взятки. Собиратели налогов в городах и поместьях – просто грабители.

Паны и их арендаторы запрещают хлопам брать где-то кроме них горилку и пиво, а задорого заставляют брать только панскую, которую и скот пить не станет. Арендаторы получают землю и поместья в аренду и тут же измышляют новые поборы, которые только могут придти в голову корыстолюбивой расчетливости и требуют с хлопа еще больше того, что было ему назначено.

У нас в Речи Посполитой такая свобода, что любому пану можно делать все, что захочется. Беднейший и слабейший делается невольником богатого и сильного, который безнаказанно наносит слабому всякие несправедливости. Только у нас в Речи Посполитой вольно все делать».

* * *

Казак-шляхтич Богдан Хмельницкий в своем чигиринском Субботове был одной из немногих белых ворон среди почти черной шляхты. Вся Польская Корона обсуждала бесконечные преступления коронного стражника Станислава Лаща, который совсем не боялся беззубого закона и уж тем более не стыдился людей, которых легко грабил, насиловал и убивал. За несколько своих кровавых лет Лащ получил двести тридцать судебных обвинительных приговоров, сделал из них бумажный жупан и устраивал в нем попойки, надсмехаясь над польским правосудием. Шляхтичи пытались предлагать Богдану Хмельницкому грязные имущественные дела со лжесвидетельствами, приговаривая при этом: «но цу ж, панове, ведь рука руку моет». Весь Чигирин знал ответ своего полкового писаря: «И моет – и пачкает».

Вся Речь Посполитая жила своеволием, которое на Украине приняло колоссальные размеры. Шляхтичи попытались для собственных безмерных нужд кроваво стереть целый народ и, скорее всего, у них бы все получилось.

Если бы на украинской земле не было казаков.

Из гордого и смелого народа сделать скотов нельзя. Первые казаки появились в Среднем Поднепровье уже в конце XV века, как протест против захвата Украины Польшей и Литвой. Степь манила отважных людей прелестью вольной жизни, и казаковать в Дикое Поле выходили и крестьяне, и мещане, и дворяне. Для своей защиты от Крыма и панов хлопцы объединялись в военные братства с выборным атаманом, общей казной и складом оружия, которым владели отменно, выучившись великолепному казацкому сабельному бою и стрельбе. Они запахивали дикую степь, где не было невменяемых панов, с оружием в руках, опасаясь татарских набегов.

Впервые слово «казак» было упомянуто в древнейшей рукописи «Codex cumanicus» в конце XIII века в значении «передовой сторож, страж» и его часто переводили с монгольского языка, как «ко» – «броня» и «зах» – «рубеж». Совсем скоро казаки превратились в большое сословие и стали стражами своей любимой Украины. Витязи в казацких седлах, вольные и независимые, могли целыми днями не слезать с коня и переплывать непереплываемые днепровские пороги. Уже за полвека до рождения Богдана Великого их количество измерялось тысячами.

Нападения турецких и татарских орд на территорию Польской Короны и Великого княжества Литовского, в которые входили и украинские земли, делались все грознее и опустошительнее, а вражеские войска продвигались все дальше и дальше вглубь страны. В 1511 году на совместном польско-литовском сейме в Пиотрокове, обсуждавшем ежегодные турецко-татарские набеги на южные границы, воевода Остап Дашкович предложил создать в низовьях Днепра пограничную укрепленную линию, которую будут охранять украинские казаки. Дашкович собрал четырехтысячное войско, разделил его на полки и сотни, назначил старшин, полковников, есаулов, сотников, организовал казацкий суд. Он разделил войско на две части, служивших на границе и живущих в пограничных местечках, и ежегодно менял их местами. Деньги на содержание казаков начали разворовывать и в Варшаве, и в Черкассах. Новое дело полузаглохло.

Казакам, начавшим походы в 1516 году, иногда помогали полки великого литовского гетмана Константина Острожского, но против больших орд новые степные воины выстоять, конечно, не могли. Казаки никогда не теряли времени даром. Они стали непревзойденными мастерами боя, и враги запрещали своим воинам выходить с ними на одиночные поединки, исход которых был почти всегда очевиден. Казаки изучили до мелочей и переняли все татарские степные повадки, знали их дороги и переправы, извещали пограничное население о передвижении крымских чамбулов на север. В высокой траве подкрадывались казаки к татарскому отряду, остановившемуся на отдых, мгновенно отгоняли подальше пасущихся коней и вырубали татарских воинов, непривычных к пешему рукопашному бою. Смерть, постоянно присматривавшая за казаками в нескончаемой пограничной войне, сделала их отважными до полубеззаботности, а привычка во всем полагаться на себя выработала у них независимый характер.

Зимой казаки устраивали на каком-нибудь неприступном днепровском острове шалаши из тростника и веток, покрытые лошадиными шкурами, оставляли там сторожевую варту и возвращались в свои сели и местечки. На ярмарках они продавали отбитых лошадей и скот, боевую добычу: меха, шкуры, мед, засоленную золой рыбу. Казацкие рассказы о подвигах и привольной степной жизни побуждали их слушателей попытать казацкого счастья в поле. Один раз сходив в боевой поход, оставшиеся в живых мещане и посполитые уже ни за что не возвращались к прежней жизни и становились казаками, число которых все росло и росло.

Главными сборными казацкими центрами стали почти пограничные Канев и Черкассы, из-за чего в Московском царстве степных витязей именовали черкасами, часто путая с кавказскими черкесами. Казачество быстро распространилось по Киевщине, Полтавщине, Черниговщине и Подолии. Кроме полугосударственных пограничных и городских казаков, до которых жалованье доходило в лучшем случае через раз, появилось множество ни от кого независимых казацких ватаг со своими выборными атаманами, что по-тюрски означало военного командира. Прояви польские магнаты разум, справедливость и установив маломальский контроль над расходованием военного бюджета, они получили бы самое сильное войско в мире и полностью изменили бы полу-позорную историю Речи Посполитой, без крови и сражений добившись того, что в XXI веке в процветающей Славянской федерации миллиард человек говорил бы по-польски. Кичившиеся своим образованием, полученным в лучших европейских университетах, шляхетные нобили забыли, что вслед за любимым их латинским изречением «Divide et impeta» – «Разделяй и властвуй» всегда следует еще одно: «De mortius aut bene, aut nihil» – «О мертвых или хорошо, или ничего».

По своему духу украинские казаки стали прямыми продолжателями геройских подвигов удивительных богатырей Киевской Руси. Совсем скоро дипломаты и разведчики многих европейских государств докладывали своим правителям из столичного Кракова: «Украина – страна казаков, всегда желающая свободы, а сами казаки – ветвь европейского рыцарства, горячо хотящие возродить свою державу на просторах древне-славной страны Ярослава Мудрого».

Казачество Украины начало формировать идеологию вооруженного отпора у всего народа и некоторые умные политики Речи Посполитой решили, что это великолепное народное движение необходимо возглавить, а не подавлять. Они понимали, что казаки уже стали защитниками интересов украинского народа и это очень хорошо для справедливого развития Речи Посполитой, как конфедерации многих славянских народов. Неумные сенаторы Польской Короны, которых было значительно больше умных политиков, в узком магнатском кругу стали говорить, что не изнеженной и разленившейся шляхте тягаться с новыми степными богатырями, а значит, казаки – угроза государственной безопасности. Фемида закачала весы судьбы Речи Посполитой в горестном недоумении, и разлет их гирь увеличивался все больше и больше.

Украинские казаки прекрасно ощущали свою нарождающуюся страшную военную силу. Им нужен был свой защищенный национальный центр и они создали потрясающую Запорожскую Сечь уже в середине XVI столетия.

Запорожьем или Низом называли степи, лежавшие ниже порогов Днепра до самого Черного моря. Особенно красивы они были весной, эти великолепные безграничные шелковистые зеленые скатерти, пересекаемые многоводными реками с отвесными береговыми скалами, глубокими балками, логами, оврагами, с морем величественных густых дремучих лесов из лип, кленов, грабов, дубов, вязов, ясеней и даже чинар. Степи был плодородны и давали изобильные урожаи пшеницы, ржи, ячменя, овса, проса, гречихи, льна, конопли, картофеля, овощей, арбузов, дынь, винограда.

По обеим сторонам среднего и нижнего течения Днепра, особенно на левобережье, широко развалились плавни, низменные долины, покрытые сочной травой, высоким густым камышом и купами самых разных деревьев и кустарников. В дождливую осень плавни сплошь затоплялись водой и даже в самое жаркое лето, когда Дикое Поле, земли от притока Буга Синюхи до приморского юга и правобережного Днепра, представляло собой выжженное солнцем безжизненное пространство, они давали воду множеству животных и растений.

Запорожье XVI еще не шляхетского века, было забито кабанами, медведями, волками, лисицами, выдрами, дикими лошадьми, буйволами, оленями, ланями, козами, громадными гадюками, дикими курами, тетеревами, куропатками, которые тучами охотились и паслись в высокой степной траве, плавали и ныряли на виду парящих в вышине орлов, ястребов и соколов, удовлетворенно смотревших на реки, забитые сомами, линями, щуками, чабаками, окунями, ершами, судаками, язями, плотвой, таранью и даже осетрами, севрюгами, стерлядями и белугами, длиной до трех метров и более.

Казаков, живших за днепровскими порогами, на Низу, стали называть запорожцами, которым охота и рыбная ловля давала почти все. Палящее солнце летом и лютая стужа зимой выдерживались только очень крепкими телом и духом натурами, не забывавшими налетать на Оттоманскую Порту и Крымское ханство за оружием и одеждой.

Запорожцы не боялись мести османов и гиреев. В нижнем течении Днепра были сотни и сотни островов, покрытых такой густой травой, неприглядным камышом и купами раскидистых деревьев, что найти там сечи, не зная, что они там точно есть, было почти невозможно. С севера от загребущей Польской Короны казаков прикрывал седой Днепр – Славутич, его величественные и ужасные пороги, поражавшие путешественников странно-опасным шумом, от которого «леденела в жилах кровь, смыкались уста и переставало биться сердце».

На Запорожье не было никаких дорог, кроме Днепра, на мириадах островах которого, высящихся над грозно пенившейся водой своими отвесными гранитными боками, всегда находили приют панские беглецы из разных стран. Регулярным войскам всегда было трудно пройти по Дикому Полю и, особенно, по Запорожью. С начала лета от страшной жары пересыхали речки, ручьи и выгорала трава, что вызывало степные пожары, иногда охватывающие местность в десятки километров. Жарким днем двухсантиметровые мухи с удовольствием закусывали лошадей до кровавой смерти, а вечерами из плавней поднимались устрашающие тучи комаров, жадно накидывавшихся на все живое, и спасением от них были только круги дымных костров. Саранча летела по степи до самых плавней, где встречалась с заразительной лихорадкой, защитить от которой не могли ни сабли, ни стрелы.

Зимой по Дикому Полю гуляла лютая стужа и метель, подгонявшая стаи озлобленных от голода волков, перекрикивалась с неутомимым ветром, с ревом перегонявшим огромные сугробы снега с места на место. После того, как несколько польских карательных отрядов без боя пропали за порогами, Речь Посполитая вынужденно смирилась с существованием неподконтрольной ей казацкой силы, копившейся и копившейся в условиях суровых лишений, которые могли выдержать только личности с крепкой натурой.

В 1565 году черкасский и каневский староста, Дмитрий Вишневецкий, православный потомок Рюриковичей и Гедиминовичей, на днепровском острове Малая Хортица построил первую казацкую крепость, ставшую колыбелью украинского казачества. Сами степные воины назвали его гетманом, использовав чешское heitman, немецкое hauptman и польское слово hetman. Во многих европейских странах так называли главнокомандующих и, начиная с Дмитрия Вишневецкого, украинцы так именовали своих казацких военачальников. Польская Корона, имевшая своих великих гетманов, казацких полководцев объявляла «старшими».

Вишневецкий с казаками взяли турецкую крепость Ислам-кермен, закрывавшую им выход в Черное море и бывшие османские пушки встали на хортицких утесах, охраняя запорожский кош. Дважды турки и татары пытались взять Малую Хортицу, но казаки сами ушли с острова только тогда, когда у них кончились свинец, порох и еда. Вишневецкий еще после взятия Ислам кермена попросил военной помощи у Варшавы и Вильно, но ему ответили, что не следует без приказа трогать Османскую Порту и Крымское ханство.

Вишневецкий перешел на земли Московского царства и Иван IV Ужасный дал ему в кормление город Белев с округой. Быстро поняв, что служить убийце и садисту на троне нельзя, первый казачий гетман вернулся на Украину и король тут же отправил его на Ливонскую войну с московским царем. Вишневецкий усилился настолько, что Краков в 1562 году устроил ему молдавскую ловушку, предложив без обещанной помощи занять трон молдавского господаря. Волохи тут же выдали Вишневецкого туркам, и через год султан со своим тупым удовольствием приказал ужасно казнить «молниеносный метеор, пролетевший через украинскую историю».

Народ запомнил Дмитрия Вишневецкого в былинах, как казака-героя Байду, а количество степных витязей резко возросло после унии 1569 года, когда на Низ пошли все украинцы, поляки, литовцы, русские, ненавидевшие смертельную шляхту и ее убийственное крепостное право. Новый командующий пограничными войсками юга Речи Посполитой Богдан Ружинский сумел сформировать большое казацкое войско, разделил его на двухтысячные полки, которым дал название тех украинских городов, где они стояли. Ружинский переписал полковых казаков и составил их первый именной список, реестр. Половина казаков пошла в кавалерию, действующую в Диком Поле, половина стала гарнизонами в пограничных городах и местечках. Реестровое казачество было освобождено от налогов и быстро превратилось в очень влиятельное сословие.

В 1574 году казаки Ружинского не смогли остановить огромное турецко-татарское войско, но на следующий год они прямо в Крыму отбили множество христианских рабов и сумели довести их домой. В 1576 году казаки сожгли на Черном море турецкие города Синоп и Трапезунд. Кроме реестровых казаков, которые подчинялись великому коронному гетману Речи Посполитой, часто собирались от пяти до двадцати полков казаков-добровольцев на собственных конях со своим оружием, называвшихся по именам назначаемых польским гетманом полковников. В конце XVI века итальянский разведчик-путешественник рассказывал удивленной Европе:

«Из казаков можно легко набрать пятнадцать тысяч отборного, хорошо вооруженного войска, желающего больше славы, чем наживы, готового к любым опасностям. Их оружие – сабли и ружья, которых им всегда хватает. Эти хорошие воины в войне пешей и конной, прекрасно воюют и на море, имеют разные лодки и на них ходят в походы в черноморские земли.

Казаки отважны, даже если их меньше чем врагов, и намного превосходят любое из европейских войск. Во всем мире не найти людей, которые бы меньше думали о своей жизни или меньше бы боялись смерти. Уменьем и храбростью они превосходят в битвах другие народы».

Иван Подкова, выборный атаман запорожцев и охочекомонных, ломавший подкову двумя пальцами одной руки, совершил с казаками несколько походов на Черное море, набрал авторитет и силу и тут же был загнан Краковом в очередную молдавскую ловушку. В 1577 году казаки Подковы разгромили большое турецкое войско на реке Прут и даже заняли Яссы, столицу Молдавии, турецкого вассала. Казачье войско также понесло потери, и новоизбранный король Речи Посполитой Стефан Баторий заявил султану, что Подкова действовал самовольно. Баторий по приказу магнатов и нобилей Речи Посполитой должен был воевать в Ливонии с Московским царством и ему нужен был спокойный юг. Турцкий султан милостиво пообещал не нападать на Польшу, если король накажет казаков. Баторий приказал Подкове вывести казачьи полки из Молдавии, обманом под свое честное слово заманил его в Немиров, арестовал, провел обычную в Польской Короне имитацию суда и быстро казнил во Львове, со всего размаха вбив первый кровавый клин между шляхтой и казаками, не ожидавшего подобного вероломства. Украина все же услышала последние слова бесстрашного Ивана Подковы перед казнью, долетевшие до нее только через Европу:

«Панове, я приведен на казнь и не знаю за что, потому что не знаю за собой никакой вины, которая бы заслуживала такой кары. Знаю только, что я всегда боролся против врагов христианства и всегда воевал за пользу для нашей Отчизны. Теперь я должен умереть, потому что так приказал поганый пес турок вашему королю, своему слуге, а ваш король палачу».

Казаки поняли, что их пытаются использовать как пушечное мясо на самом высоком королевском уровне и, конечно, не захотели таскать каштаны из огня для нобилей и магнатов ценой своей жизни. Количество уходивших на Низ удальцов резко возросло, и совсем скоро Речь Посполитая впервые услышала слова о славном Войске Запорожском.

Стефан Баторий, правивший в 1576–1586 годах, попытался опять возглавить казачество и составил новый реестр, в котором разделил казаков на шесть полков, более тысячи воинов в каждом. Король дал казакам свою старшину и свой суд, утвердил их старшого-гетмана, которого они выбирали на войсковом кругу. В 1578 году казачьей столицей стал городок Трахтемиров под Каневом, где был построен госпиталь и хранился арсенал. Реестровые полки встали в Киеве, Белой Церкви, Корсуни, Баре, Черкассах, Константинове, Чигирине, Ямполе, Брацлеве, Виннице, Умани, Фастове, Лубнах, Переяславле, Чернигове.

Король Речи Посполитой выиграл долгую Ливонскую войну у московского царя и тут же резко сократил казачий реестр, попытавшись перевести тысячи бойцов в крепостных крестьян. Баторий почему-то забыл, как магнаты любили повторять, что нельзя заставить волка пахать пашню, потому что он не для этого предназначен. Выписанные из реестра казаки не пошли, естественно, в рабы к ополоумевшей от жадности шляхте, а двинулись на Запорожскую Сечь, где выбрали себе кошевого атамана, под началом которого собралось около двадцати тысяч доблестных воинов. Королевских посланцев, приезжавших за казацкой свободой, без долгих разговоров топили в Днепре. Скоро вся Речь Посполитая хорошо знала, что Сечь – это неприступное место, на котором казаки вырубали, секли лес, из которого ставили просмоленный и заостренный частокол на высоком земляном волу, периметром до одного километра.

Казацкий лагерь-кош на днепровском острове уничтожать было бесполезно: казаки легко бросали тростниковые курени и дерновые землянки и строили Сечь в другом месте. Новый кош быстро окружался валами с частоколами и пушками. На островной пристани устанавливался паром и всегда находилось множество лодок, дымили кузницы и мастерские, шумели торговые палатки, сновали причудливо одетые запорожцы в лихо заломленных шапках с красным верхом, знаком казацкого достоинства, уходили сторожевые разъезды в степь и новые хлопцы распределялись по большим длинным сараям-куреньям на двести человек.

С восходом солнца на Запорожской Сечи уже кипела работа. Казаки учились стрелять и рубиться, охотились, ловили рыбу, чинили лодки, объезжали коней. На кострах в огромных котлах куренные кухари варили уху, борщ, кашу, галушки; на колоссальных вертелах жарили целиком кабанов, баранов, сайгаков, громадных туров, пекли груды хлеба. Обедали запорожцы поздно, прямо на траве, покрытой конскими шкурами, рассаживаясь по-турецки вокруг громадной мисы. За обедом они никогда не торопились и всегда доедали все до остатка, сколько бы варенного, печеного и жареного на шкурах не ставилось. После обеда вся Сечь спала, а вечером слушала рассказы бывалых товарищей о морских походах и степных схватках. Половина запорожцев в очередь всегда находилась в полевых и морских дозорах, где в рукопашных боях обучалась настоящему искусству владения оружием.

Запорожцы знали множество военных хитростей, днем и ночью легко ориентировались в бескрайней степи по солнцу и звездам. Они подражали всем звукам и голосам дикой степи и плавней, могли выть по-волчьи, шипеть по-змеиному, реветь как туры, кричать перепелом и куковать лучше самой кукушки. Условным криком-паролем у запорожцев была «пугу-пугу», и запорожцы могли далеко переговариваться по-звериному и по-птичьи, вводя в заблуждение врагов.

В Сечи уважали не знатное происхождение, а ум и храбрость людей всех национальностей и вероисповеданий. Вход и выход за пороги всегда был свободен. Поступивший в запорожцы принимал новое имя и прозвище, смотря по своим заслугам и начинал новую жизнь, уже как Коваль, Бондаренко, Вус, Рудой, Нечеса, Зачхай-Нос, Задери-Нога, Полтора-Кожуха, Закрути-Губа, Задери-Хвост-Пистолетом, Догорыпыка, Нетудыхата, Дуля, Гонивитер, Чертопхай, Телепень, Хмара, Дуроляп, Рубайголова.

Ежегодно запорожцы совершали походы в Крым или на Черное море. За пятнадцать дней шестьдесят казаков строили морскую чайку, боевое судно для экипажа в полсотни воинов, длиной двадцать метров, шириной пять и высотой три метра. Корпус чайки делался из вековой липы или вербы, с внешней стороны к нему привязывали связки камыша, которые смягчали удар о вражеское судно при абордаже и защищали казаков от обстрела. У чайки было два руля на носу и корме, что обеспечивало ее скорость и маневренность. На чайке было сорок весел с обеих сторон, при попутном ветре ставились мачта и парус, с разных бортов, впереди и сзади устанавливались маленькие орудия-фальконеты. Уже в начале XVII века в Черное море могли выйти двадцать тысяч казаков на трехстах чаек.

Польские нобили постоянно меняли организацию казацкого реестрового войска, принимали и отменяли свои собственные универсалы и постановления, пытаясь взять под полный контроль степных витязей. Получалось не очень. Войсковая реестровая старшина выбиралась и утверждалась пожизненно, если, конечно, не решалась бунтовать против Польской Короны, и находилась в казацких столицах Каневе, Черкассах, в полковых городах и сотенных местечках.

Реестровые казаки, имевшие ружья, пистоли, копья, сабли и лошадей должны были получать ежегодное жалованье и одежду, но старшина быстро научилась задерживать, половинить или вообще присваивать их деньги. Старшина с ходу додумалась записывать в войсковой реестр мертвые души, за которых заставляла служить вдвое действовавших казаков, которые не очень этому радовались. В мирное время года реестровики, которых обычно было менее десяти тысяч, жили за счет недодаваемого жалованья, охотой и рыбной ловли, в походах получали продовольствие, фураж для лошадей, часть взятых трофеев и казенные деньги – те, кто оставался жив.

Казацкая одежда была удобна и проста: рубаха, шаровары, юфтевые сапоги, пояс, кафтан, свита и шапка из овечьего меха с суконным верхом. Сборными местами для войска перед походами обычно назначались Черкассы, Переяслав, Конотоп, Нежин, куда реестровики приходили в своей одежде, с оружием и лошадьми, готовые к бою.

Украинские казаки волосы на голове подбривали чуть выше ушей, подстригая их в кружок. Казацким отличием были и обычно огромные усы. Запорожцы всю голову брили, оставляя на макушке одну прядь, оселедец по-украински или хохол по-русски, который заплетали как косу и завертывали за левое ухо. По преданию, идущие в набег крымские татары хвалились, что вернутся домой с мешками запорожских голов и казаки специально сделали оселедцы для удобства людоловов – «приди и возьми». Многие захватчики приходили за казацкой смертью, но чаще получали свою погибель.

В походах казаки шли очень тихо и незаметно длинной колонной по три в ряд, едва видные в высокой траве, ели саламату, пшенную кашу с сухарями, реки переплывали сходу на связках камыша, держась за коня. При погоне за собой рассыпали «чеснок» – металлические шарики с четырьмя шипами, которые калечили вражеских лошадей, приводили их хозяев в ярость, заставляя делать ошибки. Все казаки предпочитали рабству смерть, говоря: «сегодня пан, а завтра пропал», поэтому враги их боялись всегда, атакуя только при большом перевесе сил.

По всему южному пограничью казаки на высоких местах в шахматном порядке расставляли «фигуры» – десяток и больше просмоленных бочек одна на другой, которые при приближении орды или большого татарского чамбула поджигались и горели с черным дымом, предупреждая население о приходе людоловов.

В атаку казаки ходили боевым четырехугольником или треугольником в несколько шеренг, имея по углам пушки, всегда оставляя за спиной укрепленный лагерь-обоз, о котором восхищенно писали средневековые европейские газеты: «Можно только удивляться, глядя на казацкие валы, шанцы, батареи и преграды. Даже если бы коронное войско прошло все их ямы, перекопы, рвы и валы, то им бы еще понадобилась очень большая отвага для того, чтобы одолеть казаков внутри».

Украинский табор делали по образцу лагерей римских легионеров Юлия Цезаря. За рвами и валами делались шанцы, редуты, ретраншементы, за ними во много рядов устанавливались возы, скованные цепями. Позднее Богдан Великий, хорошо зная гуситские войны и их героя Яна Жижку, приказывал делать возы-броневики, со всех сторон закрытые железом, на которые устанавливались не только легкие фальконеты, но даже средние орудия. Это огнестрельные возы легко меняли позиции, создавая гетману перевес на нужном ему участке сражения.

Полковые реестровые города также были превращены в укрепленные лагеря. Вокруг них делались высокие валы с палисадами и пушками, глубокие рвы, внутри города на холме строился еще один укрепленный замок с орудиями. Все города-полки имели, конечно, тайные входы – выходы и подземный ход к воде. В руках полковников была вся округа с городами, местечками, селами, хуторами и вся военная сила, поэтому именно от них зависело избрание генеральной, полковой и сотенной старшины, а позднее и гетманов. В подчинении полковников была полковая и сотенная старшина – есаулы, обозные, писари, хорунжии, сотники, поветовые и сельские атаманы. В разное время на Украине было несколько десятков городов – полков, включая Киев, Чернигов, Переяслав, Полтаву, Миргород, Гадяч, Лубны, Нежин, Брацлав, Умань, Прилуки, Винницу, Стародуб, Харьков, Сумы, Ахтырку, Изюм.

Вся казацкая старшина выбиралась на радах войсковых советов, кругах большинством, утверждавшем и планы военных походов. Выборный гетман имел личные булаву, печать, бунчук и хоругвь, имел ранговые земли и наказного гетмана-заместителя в походе. Позднее, при Богдане Великом, Ясновельможный пан гетман имел все права государя, верховного судьи, утверждал старшину, раздавал земли и полки, чеканил свою монету, занимался иностранными делами, объявлял войну, заключал мир и не давал никому отчета. Гетмана могли сместить, заключить в тюрьму и казнить только по решению общевойсковой рады и этот механизм снятия был очень сложен. При Богдане Великом казаки стали почти дворянами, имели свои законы и суд, выбирали всю старшину, владели переходившей по наследству землей, делали и торговали горилкой, пивом и всем, чем хотели. Только суд мог исключить казака из своего сословия. После Хмельницкого гетманская власть, а значит и казацкие права, постоянно ограничивались московскими боярами, но только потому, что на это из корыстных и шкурных побуждений соглашались другие гетманы, которым до создателя Украинской державы было как до Луны.

С конца XV столетия героическое украинское казачество имело свои драгоценные войсковые знаки, клейноды и регалии – бунчук, булаву, хоругвь, печать, позднее перначи, палицы и литавры-барабаны.

Главный казачий бунчук был сделан из множества конских хвостов, сплетенных вместе и окрашенных красной, белой и черной краской. Его верх украшала искусно сплетенная из тонких волосков головка с позолоченной маковкой. Бунчук означал власть и победы, использовался в торжественных случаях и хранился у генерального войскового бунчужного и его товарищей, адъютантов гетмана. Наказному гетману в поход давался малый бунчук.

Большая и малая булава являлась главным жезлом правления. На вершине полуметровой ореховой трости в серебре вделывался серебряный позолоченный шар, покрытый бирюзой, жемчугом и изумрудами, иногда с гравировкой текстов из Священного Писания. Полковники и старшина носили за поясами жупы – перначи и шестоперы.

Знамена – хоругви делались ярко-красного, малинового, червонного цвета. На одной стороне хоругви изображался лик Богородицы или святые, а на другой – вышивался крест и названия войска. На полковых знаменах и сотенных значках изображались орлы, львы, мечи.

С конца XVI века на печати Войска Запорожского нанесли украинский войсковой герб – казак с мушкетом на плечах, с саблей на боку и рогом с порохом и пулями. Главная печать хранилась у генерального войскового судьи, полковничьи печати находились у их есаулов.

Украинским казачеством руководила Генеральная старшина, окончательно сложившаяся при Богдане Великом. Обычно вельможные паны работали в Генеральной войсковой канцелярии, подчинявшейся гетману. Руководивший канцелярией Генеральный войсковой писарь исполнял повеления гетмана и заведовал общими войсковыми делами. Генеральный войсковой обозный руководил артиллерией и снабжением войск оружием, боеприпасами, лошадьми, продовольствием. Ему, как и своим полковникам, подчинялись полковые и сотенные обозные. Генеральный войсковой есаул управлял полками, Генеральный войсковой судья заведовал судом и соблюдением законов, Генеральные войсковые хорунжий и бунчужный хранили казну и знамена, с есаулом управляли войсками. Им также подчинялась полковая старшина по принадлежности.

Запорожцы называли себя храбрыми рыцарями Войска Запорожского. Высшая власть на Сечи принадлежала всеобщей войсковой раде, которая большинством выбирала кошевого атамана и старшину, объявляла военный поход и выносила приговоры, распределяла трофеи, занималась дипломатией, действуя через сечевую канцелярию. У Войска были свои бунчук, булава, хоругвь и печать. Кошевому подчинялась запорожская старшина: судья-заместитель, писарь, составлявший и заверявший документы, есаул, отвечавший за дисциплину, учебу и сторожевую службу, обозный, ведавший артиллерий, снабжением и инженерными работами.

Куренные атаманы на Сечи были очень влиятельны. В курень, которых было несколько десятков, входили около пятисот казаков, кроме походов и сторожевой службы, занимавшихся охотой и рыбной ловлей на собственных землях в Кодакском, Самарском, Орельском, Ингульском, Кальмиусском округах, которые назывались вольностями Войска Запорожского. Запорожцы обычно одевались в черкески с разрезанными рукавами-вылетами, суконные шаровары с очень широким шелковым поясом, козьи куртки, сафьяновые сапоги, шапки-кабардинки с галуном, были вооружены ружьем, перевязью с порохом и пулями, четырьмя пистолями, саблей, копьем и двумя кинжалами. Это было великолепное войско, которое основатель коммунизма Карл Маркс назвал Казацкой Христианской республикой, опередившей европейскую демократию.

На Запорожье и в реестровом войске преобладала пехота. Во время походов и войны дисциплина в полках была железной, самым страшным преступлением считалась измена. За порогами постоянно действовала общеукраинская и даже славянская школа рыцарского искусства и именно из Сечи великолепный казацкий дух кругами расходился по окружающим землям:

Знаменитый строитель угрюмого Кодака французский военный инженер Гийом Боплан выпустил в 1650 году в Европе в собственном замке бестселлер «Описание Украины», в котором увлеченно рассказывал главному мировому континенту:

«Казаки в Стране Запорожской вообще способны ко всем искусствам, хотя некоторые из них опытнее в одном, чем в другом. Встречаются между ними и люди с высокими познаниями. Казаки имеют довольно ума, но заботятся только о полезном и необходимом.

Соединяя с умом острым и хитрым щедрость и бескорыстие, казаки страстно любят свободу, а смерть предпочитают рабству и для защиты независимости часто восстают против своих притеснителей-поляков. На Украине не происходит и семи лет без бунта. В войне казаки неутомимы, отважны, храбры и дерзки и мало дорожат своей жизнью. Метко стреляя из ружей, казаки более всего показывают храбрость и ловкость при обороне табора и крепостей. Немногие из них умирают на постели, большая часть оставляет свои головы на поле чести».

Польская шляхта со своей невменяемой жаждой наживы, перемешанной с садистским хамством, постоянно вызывала восстания украинского казачества. Хлопцы с оселедцами и чупринами никогда не позволяли оскорблять свою честь и достоинство, и шли в бой, спрашивая, не сколько врагов, а где они. До поры до времени Речь Посполитая подавляла украинское свободолюбие силой, которой у нее было вчетверо больше, и дождалась, наконец, Украинскую революцию Богдана Великого.

Первый антипольский мятеж поднял уже в декабре 1591 года командующий пограничными войсками Речи Посполитой, избранный казацкий гетман, православный шляхтич Кшиштоф Косинский на Киевщине, Брацлавщине и Волыни. Двадцать тысяч казаков взяли Белую Церковь с пушками и всем арсеналом, где устроили штаб-квартиру бунта и целый год гоняли шляхту по Украине. Польская Корона собрала войско и в январе 1593 года у Житомира разбила повстанцев. Казаки попытались укрепиться в Черкассах, но в мае 1593 года при их штурме погиб Косинский и восстание было жестоко подавлено. Нобили уничтожили все документы о мятеже и делали так и впредь, но историю уничтожить нельзя.

Казаки после двух уний 1569 и 1596 годов стали говорить, что украинский народ не будет приймаком в чужой плотью и верой семье. Через год после мятежа Косинского новый бунт подняли Северин Наливайко и поддержавший его казацкий гетман Григорий Лобода. Наливайковцы разбили высланные против них польские карательные войска и отряды великого литовского гетмана Короля Радзивилла, взяли Бобруйск, Слуцк и Могилев и два года били шляхту на Волыни, Брацлавщине, Киевщине и Беларуси. Весной 1595 года казаки Наливайко и Лободы ходили в поход на турецкую Молдавию и Венгрию, после чего против шляхты восстала и Галичина, соперничая в этом с поднявшейся Беларусью. Через год казацкие полки под Белой Церковью разнесли большое польское карательное войско. Речь Посполитая напряглась и ее регулярная армия летом 1596 года на Полтавщине разбила казаков, которые заперлись в укрепленных Лубнах. Великий коронный гетман Станислав Жолкевский осадил город и пообещал всем повстанцам амнистию. Лобода, понимая, что казакам не победить вчетверо большего врага, начал переговоры, но наливайковцы заявили, что поляки обманут. У казаков начался хаос и в результате возникшего конфликта Лобода был убит. Жолкевский воспользовался разладом и устроил вошедшую в украинскую историю Лубенскую бойню, перебив тысячи восставших. Наливайко взяли живьем и казнили в Варшаве, с этого момента, взяв в моду захваченных казацких вождей короновать раскаленной железной короной, четвертовать или заживо запекать в пустых медных быках. На предупреждения умных и честных поляков о том, что посеешь, то и пожнешь, магнаты и нобили Речи Посполитой, естественно, не реагировали. Паны стали требовать у Варшавы унять казачество, мешавшее им пить посполитую кровь, и сейм во главе с сенатом благосклонно в 1601, 1603, 1611, 1613 годах выпускали новые и новые конституции-постановления, усугублявшие казацкую проблему.

В 1600 году новым реестровым казацким гетманом был избран Самойло Кошка, четверть века проплававший пленным гребцом на турецких галерах. Он сумел опять восстановить казачество, которое отвечало на походы турок и татар, атаками Крыма и турецких берегов и сам султан в своих дворцах видел зарево пожаров, в которых горели пригороды Стамбула. Казаки воевали с турками в Молдавии, со шведами в Ливонии, где Кошка и сложил свою голову. Шляхта, увидев, что казаки в боях за Речь Посполитую понесли значительные потери, стали говорить, что надо, наконец, «крепко захватить в свои руки прекрасную Украину».

Новым казацким гетманом в 1606 году на общей раде был избран тридцатилетний православный шляхтич Петр Конашевич-Сагайдачный. Уроженец львовского Самбора учился в знаменитой Острожской Греко-славяно-латинской академии, с 1596 года участвовал в запорожских походах, воевал в Молдавии и Ливонии, атаманствовал в дальних набегах, штурмом брал турецкие портовые города Варну, Кафу, Синон, Трапезунд и всегда освобождал тысячи христианских невольников. Ликующий народ встречал своего атамана в Киеве и слава о его победах эхом раскатывалась по всей Украине, опять увидевшей и получившей символ свободы и надежную точку опоры.

Во время Московского похода королевича Владислава 1618 года казаки Сагайдачного спасли наследника от неминуемого плена. Казачий гетман сумел получить от старого Сигизмунда привилеи для реестрового войска, которое было значительно увеличено и король-отец, наконец, смог обнять своего казацким чудом спасенного сына-короленка.

После русско-польского Деулинского перемирия 1618 года магнаты, само собой, тут же попыталась отменить казацкие привилеи, но вспыхнувшая очередная польско-турецкая война укоротила их длинные загребущие руки. Сагайдачный официально учредил Запорожский кош и десять казацких полков, после чего посполитые стали сотнями переходить в казачество, появившееся на тех украинских землях, где его до этого не было. Польская Корона попыталась унять Сагайдачного и вдруг с удивлением увидела, как за его спиной сверкнули сорок тысяч казацких сабель великолепных, закаленных в боях бойцов, невероятно храбрых, бесшабашно удалых и сумевших перенять от своих противников всю новейшую боевую тактику, оружие, хитрости.

Петр Сагайдачный отправил посольство к юному московскому царю, предлагая ему казацкую службу, но слабая после Смуты Москва усилиями бояр ничего не ответила, боясь Речи Посполитой. В 1620 году Сагайдачный и Киево-Печерский монастырь, при полной поддержке народа и иерусалимского патриарха Феофана, тайно восстановили в Киеве украинскую православную митрополию во главе с Иовом Борецким. Королю, конечно, об этом донесли, но Сигизмунд, приказавший захватить новопоставленных украинских епископов, с размаху уткнулся в охранявшие их казацкие полки, остыл, успокоился и унялся. В 1633 году новый король Речи Посполитой Владислав II вынужденно признал существование Украинской православной церкви, никогда не склонявшей своей головы и, несмотря на католические гонения, всегда спасавшей народ, находивший в ней надежную духовную опору.

В 1621 году двести тысяч турецких воинов во главе с султаном и стотысячная крымская орда во главе с ханом осадили пограничный Хотин, чье падение фактически гарантировало захват всего юга Речи Посполитой. Шестьдесят тысяч польских жолнеров, выступивших навстречу врагу, тут же поддержали сорок тысяч украинских казаков Петра Сагайдачного. Огромная турецкая армия, потеряв за два месяца штурмов десятки тысяч воинов, была вынуждена вернуться назад, к Стамбулу. Петр Сагайдачный, как и возглавлявший польское войско Кароль Ходкевич, был ранен отравленной стрелой, но его все же успели довести до Киева, где прославленный гетман и умер. Благодаря Сагайдачному в Киеве, вновь ставшем центром Украины, объединились казаки, мещане, посполитые, духовенство, заговорившие о своей национальной судьбе.

* * *

За спасение Отчизны от огромной турецкой беды магнатский сейм, само собой, не мог оставить казачество без заслуженной награды, и во всеуслышание глубокомысленно заявил: ‘То, к чему принуждает необходимость, необязательно после минования опасности”. В награду за Хотин нобили потребовали сократить сорокатысячный казацкий реестр в десять раз, а оставшихся вне его воинов отправить в панские хлопы.

Регулярная польская армия великого коронного гетмана Станислава Конецпольскго после боев у реки Цибульник и в урочище Медвежьи Лозы нависла над обескровленными после Хотина казацкими полками у Курукова озера и на свет появилась «Ординация» 1625 года. Реестр был сокращен до шести тысяч казаков в Киевском, Переяславском, Белоцерковском, Корсунского, Каневском и Черкасском полках, которым без польского приказа запрещалось выходить в Черное море и Крым, а их боевые чайки сожгли. Гетман был переименован в «старшого», а в полковые города вошли польские гарнизоны, ведшие себя в своей манере, то есть как оккупанты в завоеванной колонии, «уничтожая веру православную и губя народ».

Не попавшие в реестр казаки назывались «выписчиками» и должны были вернуться к панам рабами. Боевые хлопцы, конечно, пошли не на север, а на юг и пополнили славное Войско Запорожское. Недавно вернувшийся из турецкого плена Богдан Хмельницкий остался служить в Черкасском реестровом полку, в который входила Чигиринская сотня, участвуя, конечно, во всех «общеказатских затеях».

«Куруковские статьи» подписал дед будущего украинского гетмана Правобережья и Гетманщины, Петра Дорошенко. После 1625 года казацкого старшого утверждал король по рекомендации великого коронного гетмана. Михаил Дорошенко, старшой реестрового войска, дал присягу венценосцу Речи Посполитой: «Никаких полчищ не созывать и не собирать без соизволения Его королевского Величества, а появятся – их преследовать». В 1628 году не очень послушный королевской воли Михаил Дорошенко погиб в Крыму вместе со своим новым союзником Гиреем, пытаясь отбиться от турецкой армии, десантировавшейся на полуостров свергать хотевшего независимости хана.

* * *

Казацкая жизнь переместилась за пороги, где в 1628 году выписчики избрали себе нового гетмана, корсунского полковника Тараса Трясило. Через два года он потряс Речь Посполитую, подняв против шляхты Полесье и Левобережье. Двадцать тысяч казаков Тараса под Переяславом стерли тридцать тысяч панов великого коронного гетмана Конецпольского, уничтожив цвет польского войска. Великий коронный, само собой, сумел убежать с поля боя, не забыв прокричать трупам своих брошенных солдат и офицеров, что зальет восстание хлопской кровью. Трусы любят убивать безнаказанно, но в Переяславле Конецпольский был вынужден подписать новые статьи, увеличив казацкий реестр до восьми тысяч воинов, о «Тарасовой ночи» которых через два столетия напомнил Украине ее гений:

* * *

В 1632 году вечный король Речи Посполитой Сигизмунд, наконец, умер, и на элекционный сейм в Варшаву приехало казацкое посольство с петицией предоставить десяткам тысяч воинов право выбирать следующего польского венценосца. Петицию готовил будущий Генеральный писарь реестрового войска Богдан Хмельницкий, повышенный из Черкасского полка после участия в русско-польской войне за Смоленск, и сам новый король подарил ему драгоценную саблю за храбрость. Владислав IV был очень амбициозен, но его волей водил Сенат нобилей, на всю Речь Посполитую ответивший украинскому посольству: «Казаки – это как волосы или ногти в теле человека. Когда они слишком вырастают, то их стригут. Так поступают и с казаками: когда их немного, то они могут служить защитой Речи Посполитой, а когда они размножаются, то становятся вредными для Польши».

Паны стали вести разговоры о признании казаков «врагами Отечества». Украинцы в Речи Посполитой были не гражданами, а бесправными подданными, а их вековые земли Киевской Руси превратились в колонию Польской Короны. Украина замерла и ждала, как на это решение магнатов ответит славное Войско Запорожское. Время Богдана Великого еще не пришло и гетманом запорожцев и нереестровых казаков был избран геройский Иван Сулима и он не терял рыцарского времени даром.

Перед смертью Сигизмунд III назначил реестровым старшим гетманом Ивана Кулагу, который в Каневе поклялся королю уничтожить Запорожскую Сечь. Поход у королевского ставленника с четырьмя тысячами реестровиков не получился, и в том же 1632 году на войсковой раде у каневского Маслова Става казаки свергли Кулагу с гетманства и убили его.

Православный шляхтич с Черниговщины Иван Сулима пятнадцать лет проплавал рабом на турецком военном флоте. В 1620 году он с товарищами на Средиземном море смог, наконец, захватить свою боевую галеру и прорвался на ней сквозь частокол османских кораблей прямо в Рим, где сам папа Павел V наградил украинского отчаянного казака золотой медалью. Сулима благополучно вернулся на Запорожскую Сечь, возглавил несколько больших походов и целый год осаждал грозный турецкий Азов, проложив дорогу для его удачного штурма донским казакам, через несколько лет взявших этот город на Дону.

Новый казацкий гетман сделал из запорожского походного табора укрепления из возов, идеальную передвижную крепость. Табор представлял из себя, огромный четырехугольник, по сторонам которого стояли или ехали в три плотных ряда возы, четвертым рядом шли пушки. Внутри табора везли продовольствие, воду, военное снаряжение, вели запасных лошадей, гнали скот. По всему внутреннему периметру четырехугольника шла пехота, впереди и по бокам табора густыми шеренгами двигалась конница.

Если казацкий табор в походе атаковали большие силы противника, то он никогда не останавливался и отбивался на ходу до тех пор, пока не добирался до реки или озера. У воды казаки быстро выпрягали из возов лошадей, ставили их оглоблями внутрь табора, сцепляли колеса, а возы сковывали цепями. Сразу за возами, впоследствии бронированными, строилась пехота, в специальных лагерных воротах устанавливались орудия, а конница выстраивалась по бокам и сзади табора. При вражеской атаке казацкая конница сразу же вылетала навстречу, заманивала противника к табору, перед ним быстро разъезжалась в стороны и из орудийных ворот залпами били пушки. На ошарашенного и расстроенного врага из лагеря тут же выходила казацкая пехота, бившая ружейными залпами, а с флангов на него налетала отчаянная конница, после чего казаки поднимали неприятеля на копья.

Если врагов было очень много, то вокруг четырехугольника выкапывался глубокий ров и насыпался высокий вал, устраивались шанцы, редуты и рентраншементы. На валу делались особые горки, площадки для пушек, в валу прорезались деревянные ворота для контратак, также прикрытые казацкими гарматами. В самом центре табора делался земляной сруб, на все стороны которого устанавливались орудия для ликвидации возможных прорывов внутрь лагеря. Поле перед фронтом утыкалось поломанным оружием и страшным для лошадей и людей железным «чесноком», ночью вырывались невидимые противнику глубокие волчьи ямы, аккуратно закрытые ветками и дерном с травой. Казацкий табор мог даже ходить в атаку, прижимая, например, врага к болоту, реке, горам и уничтожая его в страшной рукопашной битве.

Два года казаки во главе с Сулимой ходили в дальний турецкий поход, а при возвращении в 1635 году на Запорожскую Сечь с ходу взяли недавно построенный грозный Кодак и стерли в нем весь гарнизон из опытнейших немецких наемников, опять открыв Украине прямую дорогу за пороги.

Навстречу усталым полкам Сулимы вышло втрое большее польское войско во главе с великим коронным гетманом Станиславом Конецпольским, который сразу же пообещал всем амнистию за разгром Кодака, если ему выдадут Сулиму. Половина казацкой старшины, понимая, что в сражении поляки просто перебьют своего врага, даже потеряв половину своих хоругвей, сумела захватить своего гетмана и выдала его шляхте. Управляться со своенравной и совсем не глупой казацкой верхушкой было совсем не просто и первым, кто овладел этим искусством в совершенстве, стал Богдан Великий, до взрыва которого в 1636 году оставалось еще двенадцать лет.

Ивана Сулиму, при обычном огромном стечении любопытных к пролитию крови, четвертовали в Варшаве, а кобзари и бандуристы запели по Украине новую думу:

Кодак тут же стали восстанавливать, усилив его опять наемный гарнизон. Казаки понимая, что Черное море снова для них закроют, переждали всегда морозную и снежную украинскую зиму и весной, когда появилась трава для лошадей, восстали вновь во главе с кошевым атаманом Запорожской Сечи Карпом Павлюком. Впервые на Украине Павлюк обратился ко всему народу с воззванием-универсалом: «Любой человек, кто пожелает быть казаком, не должен быть принуждаем к подданству панами».

Весной 1637 года Левобережье Днепра запылало пожаром восстания. Уже несколько лет Польская Корона держала под Киевом антиказацкое карательное войско во главе с польным гетманом и специалистом по крепкой старке Николаем Потоцким. Хорунжие гетмана сумели собрать надворные команды поместной шляхты, что усилило карателей вдвое, а с казаками начали неспешные переговоры, чтобы протянуть время до верной победы силой. Павлюк со всего казацкого размаха влетел в панскую ловушку и потребовал, чтобы король Речи Посполитой официально признал его гетманом Войска Запорожского реестровых казаков. В декабре польское войско страшной тройной атакой крылатых гусар через шесть рядов возов разгромило полки Павлюка вблизи Корсуни у села Кумейки. Казаки закрылись в неукрепленных по-настоящему Боровицах и обложивший местечко Потоцкий потребовал у них выдать своего гетмана и четырех старшин, само собой, дав честное слово, что казнить их не будет. Конечно, выданных Павлюка с полковниками тут же отвезли в Варшаву и в апреле 1638 года казнили чуть ли не на заседании сейма. Через неделю после, как обычно садистской казни, началось новое антипольское восстание.

Полки Якова Остряницы и Дмитрия Гуни заняли Хорол и Кременчуг, а в мае 1638 года разбили польское карательное войско под местечком Голтва. Восставшие встали у Черкасс, куда к ним со всей Украины пошли завзятые хлопцы. Восставшие никогда не должны останавливаться в своем движении к победе, потому что топтание на месте всегда смерть любого мятежа. Остряница, как и многие атаманы до него, совершил традиционную стратегическую ошибку – остановил восстание, не дав ему окрепнуть и, конечно, дождался усиленной польской атаки.

В боях под Лубнами и Черкассами казацкие полки были атакованы, но не разгромлены, а только отброшены к московской границе. История говорит, что восставших от полного краха и гибели спасли военные хитрости невидимого врагу Богдана Хмельницкого, сумевшего ввести карателей в заблуждение и другим путем вывести братьев по оружию из-под убийственного вражеского удара. Хлопцы с Остряницей ушли на Слободскую Украину, где основали город Чугуев, а парубки Гуни спустились на Низ, запороги. Бандуристы запели по селам и местечкам:

Пока еще безнаказанный польный садист-гетман Николай Потоцкий, больше не имея перед собой казаков, устроил массовые жестокие казни посполитых по обеим сторонам Днепра, называя их карой за мятеж. Особенно старколюбцу нравилось отрубать правую руку и левую ногу тем хлопам, кто смотрел на панов исподлобья, говоря, что эти акции устрашат украинское быдло. Потоцкий с карателями попытался атаковать Запорожскую Сечь, но осенью 1638 года ему не было туда дороги, потому что страшный степной ветер и сильнейший мороз не выдали на расправу своих отчаянных хлопцев. Садистский гетман всю дорогу от Днепра до Нежина уставил сотнями кольев с посаженными на них посполитыми. Прекрасно понимая что делает, Потоцкий писал в Варшаву: «Зимой я уничтожил Павлюка, а весной, несмотря на такой большой разгром, ожил Острянин. Я разгромил Острянина – сразу же был выбран руководителем Гуня, и я двадцать недель воевал с ним и с трудом принудил к послушанию оружием и немалым пролитием крови. Кто же удержит народ, если у него так закрутились колеса самоволия, что их никак нельзя удержать!»

Ни разу не сразившийся в битве с внешним врагом, польный гетман казнил и казнил всех, кто держал руки не по швам, занимаясь самоуничтожением Речи Посполитой и самозабвенно орал измученным людям: – Я вас восковыми сделаю! Страх вам! Пусть казненный десяток сотне, а казненная сотня тысяче показывает пример!

Гордые хлопцы отвечали Потоцкому: Тогда разом посади на кол всю Украину.

У погибших отцов и матерей остались дети, которые копили в душе ненависть к злобным гонителям своего народа и эта яростно-молчаливая удушающая ненависть заглушала потоцкий страх перед карательными муками и даже смертью. Украинская земля заколебалась, словно в окрестностях огромного вулкана перед его извержением, видя, как шляхетская плотина перехватывает русло седого Славутича и останавливает его историческое течение. Вдруг грозно загудел вылетевший из-за днепровских порогов ветер: «Поднимайтесь и омойте землю шляхетской кровью, ибо паны сами не остановятся в своих преступлениях». Приближалась хмельницкая развязка панско-казацкой смертельной дуэли, грозная и страшная.

В 1638 году по всем юго-восточным крессам Речи Посполитой пьяные шляхтичи орали никак до конца не дорубаемым казакам: “ Мы вас будем резать, как добрый повар цыплят!” Нf жаль не слышали они своими залитыми водкой и заросшими волчьей шерстью благородными ушами, как от пограничного Чигирина поднимается неостановимая гроза, посверкивая пока еще дальними и, кажется, нестрашными молниями:

– Вы, панове, кулинары известные. Облопаетесь скоро нашего добра.

1638–1645 годы: «Гей, браты-мушкетеры, приймайте гостинец Парижу из Чигирина»

– Вы, панове, кулинары известные. Облопаетесь скоро нашего добра.

Грозные пророческие слова докатились до магнатской Варшавы, но ей было привычно все равно. В Европе два десятилетия шла бесконечная Тридцатилетняя война, вызывая ежегодное подорожание хлеба и долгохранимого продовольствия Шляхта торопилась высосать из Украины все соки, превратить их в деньги, пропить и пустить на ветер и во многих ее староствах панщина посполитых на господ выросла чуть ли не до семи дней в неделю, выжимая из селян все что можно и что нельзя. Украинский народ не имел никаких политических прав, а православная казацкая шляхта – никаких карьерных шансов. Вся Украина, ее казаки, посполитые, городские мещане, духовенство, дворяне были напрочь оскорблены польским засильем. Петр Скарга безнадежно кричал на всю Речь Посполитую о начале такого близкого государственного конца Польской Короны: «Шляхта ничего знать не хочет, только криком все решает. Те же, кого они выбирают, служат не с желанием добра отчизне, а с дурными желаниями – руководятся ненавистью к своим противникам, ищут своих выгод и повышений, угождают панам, которым служат. Наши королята от имени шляхтичей говорят то, о чем шляхта никогда не думала, но она бессмысленным криком на все соглашается, сама не замечая большого вреда себе».

Благородные и честные поляки в тысячный раз предупреждали, что «во всякой стране совершаются злодеяния, но нигде они так часто не остаются безнаказанными как в Польше, где садист и убийца будет цел и невредим, если у него есть сильные покровители». В 1638 году нобилям, не интересовавшимися количеством собственных преступлений против народа, был нужен монопольный хлеб на экспорт, а не своенравный казак с мушкетом и четырьмя пистолями за поясом. В соответствии с традиционной государственной политикой Речи Посполитой, из Варшавы под Киев к Николаю Потоцкому привезли новую «Ординацию» казацкого войска, упразднявшую куруковские статьи 1625 года, казацкие выборы, суд, старшину до сотников и даже браки казаков с посполитыми. Дорога за пороги закрывалась для всех, у кого не было особого разрешения от польских властей. Во главе реестрового войска вместо гетмана-старшого ставились назначенные великим коренным гетманом и утверждаемые королем польские комиссары, генеральная старшина, полковники и даже их есаулы:

«Поскольку казацкое своеволие так разнуздалось, что пришлось разгромить его, – поэтому на вечные времена мы избавляем казаков от старшинства, всяких старинных судов, права, доходов и других отличий, полученных ими за верные услуги от наших предков и теперь из-за мятежей утраченных, и желаем их иметь в положении простого народа, превращенного в хлопов.

Реестровым казакам, смирившимся перед Речью Посполитой, число которых мы обозначили только в шесть тысяч, мы на место их выборного старшого будем ставить комиссара, человека, рожденного в шляхетском состоянии. Все полки по очереди должны ходить на Запорожье для охраны этих мест от татарских нападений и следить, чтобы казацкая вольница не пряталась по островам и не чинила бы походов на море. Пойманный без паспорта комиссара казак подлежит смертной казни».

Через двести лет украинский гений писал о 1638 украинском годе:

В 1638 году голова Богдана Хмельницкого, к счастью, осталась на могучих плечах грозного обоерукого воина, а значит Польской Короне не удалось на вечные времена разгромить казацкое своеволие. Последний раз Богдан Хмельницкий подписал как генеральный писарь реестрового войска казацкую капитуляцию в лагере Павлюка в черкасской Боровице, чудом не попав на казнь в Варшаву: «Писано в полной раде под Боровицей, в канун Рождества Христова, року божьего 1637; Богдан Хмельницкий, именем всего Войска Его королевской милости Запорожского, как войсковой писарь, при печати рукою властной».

Весь 1638 год Богдан Хмельницкий провел в дороге между Чигирином и Варшавой, по несколько раз проезжая через Смелу, Корсунь, Белую Церковь, Паволочь, Любар, Острог, Дубно, Львов, Замостье и Люблин на прямую дорогу до новой столицы Польской Короны. Владислав IV делал королевский вид, что сочувствует казакам, но прямо говорил, что сенат в политических делах заставляет держать его руки по швам. В Чигирин вернулся не генеральный писарь реестрового казацкого войска, а только чигиринский сотник Черкасского полка и это было чудо, что Богдан Хмельницкий вообще остался живой после своего участия в восстаниях трех последних лет. Он еще будет два 1639 и 1640 года пытался спасти казацкую силу и в Вильно, и в Варшаве и ему это удастся, несмотря на то, что нобили в один голос заявляли, что «украинское быдло с его черноземом должны обеспечивать только роскошную шляхетско-магнатскую жизнь, но никак не свою собственную».

* * *

К середине XVII века на Украине проживало пять миллионов человек, в несколько раз меньше, чем во всей Речи Посполитой, что делало ее намного сильнее и в военном, и в экономическом отношении.

Из этих пяти миллионов казаками были только несколько десятков тысяч воинов, сосредоточившихся на юго-востоке спасаемой ими благословенно-богатейшей страны в Полтавском, Черкасском и Чигиринском пограничных староствах. Жадная до отвращения шляхта даже этот один-единственный процент свободных украинских хлопцев любыми невменяемыми путями стремилась превратить в крепостных хлопов и заставить работать на себя, само собой даром, только за собственную жизнь, и это у панов получалось плохо. Новый комиссар реестрового войска ротмистр Мелецкий в 1638 году рапортовал в сенат исторические слова: «Казаков трудно использовать против их народа – все равно, что волком пахать землю». Казаки прекрасно понимали, что Украина живет только благодаря их силе и отваге, и их гибель будет означать и гибель родины.

Против шляхты был резко настроен и миллион мещан, живших в семистах украинских городах и местечках. Бурмистры, советники, ювелиры, цеховые мастера и подмастерья, каменщики, кузнецы, сапожники, оружейники, плотники, горшечники, портные, ткачи, кожевенники, скорняки, шорники, печники, пекари, мясники, винокуры, пивовары, садоводы и огородники были раздражены польской администрацией, запрещавшей православным занимать городские должности, но назначая все же их за колоссальные взятки. Мещане объединялись вокруг церквей в братства, открывали свои православные школы и сохраняли украинскую культуру, подвергавшуюся сильнейшему польскому давлению.

Украинцам в Речи Посполитой хода не было почти никуда. Казацкий летописец Григорий Грабянка писал вслед за Богдановой эпохой: «Ляхи наложили на украинских крестьян и казаков великие тяжести, творили насилия и обиды божьим церквям, отнимали имения и предавали смерти. Суды не действовали, а всячески озлобляли казаков, забирали со всего десятину, кожу от зверя, рыбу, мед, военную добычу».

Богдан Хмельницкий давно не строил иллюзий о судьбе Украины в составе Речи Посполитой. Сорокатрехлетний сотник прекрасно понимал, что польские магнаты и нобили не дадут власти королю никогда и ни за что, и поэтому венценосец и жалует их все новыми и новыми привилегиями. Бывший писарь говорил на тайных казацких радах в Чигирине, Каневе и Черкассах, что вельможная шляхта назвала свою Речь Посполитую республикой, но положила в ее фундамент захват земель и порабощение людей и на огромной территории, где хватало места под солнцем для всех, стала всеобщим мучителем и грабителем.

Было жаркое лето 1638 года. Богдан Хмельницкий взял лист бумаги и записал: «Горе вам, шляхта, ибо я иду на вас, и победа летит впереди меня. Не говорите, что наш век жестокий, люди всегда живут только в жестокие века. Вы, панове шляхта, были рыцарями, пока защищали от внешнего врага свои вольности, а когда стали наседать на вольности чужие, превратились в простых грабителей и разбойников. Уже давно в ваших душах героизм и смелость сменились алчностью и ненасытностью. Теперь вы считаете, что в битвах за вас должны сражаться другие. Вы ласкаете нас, когда нужно идти на войну, чтобы выставить на убой. Когда же опасности нет, то мы у вас – собачья кровь и последние из людей. Вы пытаетесь скрыть свою звериную сущность за пышным блеском, но забываете, что если посадить свинью за стол, она и ноги на стол. Тут и там, всегда и везде прут из вас тупость, чванство, дикость, алчность, злоба и мучительство. Мы повергнем в прах всю вашу призрачную силу. Ждите моего удара, как вол обуха!»

На юге-востоке Украины властвовали отец и сын Конецпольские, братья Потоцкие и Иеремия Вишневецкий, заявлявший, что «с наслаждением вырубит казаков под корень». Теоретически это было вполне возможно, с заменой побитых наемниками из Европы, которых легко могла прикормить богатая и обильная украинская земля. В сентябре 1638 года Богдан Хмельницкий, Роман Половец, Иван Боярин и Яцко Волченко в очередной раз съездили в Варшаву с петицией к королю, и Владислав IV в очередной раз сказал, что безвластен, но казаков не забудет.

* * *

Новому чигиринскому сотнику повезло. Командиром его полка стал корсунский достойный воин, полковник Михаил Кричевский. Богдан был женат на дочери своего боевого товарища Якима Сомко Анне и, когда у них в 1632 году родился первенец Тимош, есаул Кричевский стал его крестным отцом. Придет день и Михаил нарушит приказ высокого начальства, сохранит жизнь будущей славе Украины и станет геройским полковником Богдана Великого, который всегда умел подбирать себе товарищей по оружию.

Хмельницкий всеми своими силами стремился предотвратить грядущий разгром казацкой организации или хотя бы смягчить этот страшный удар по Украине. Более полувека верховной властью в Речи Посполитой были сеймы – обычные, с участием короля; учредительные конвокационные, на которых после смерти монарха делался обзор пришедшего правления и обсуждались предложения о его изменении; и выборные элекционные. Много лет генеральный писарь казацкого реестрового войска готовил документы о привилегиях, королевских жалованных грамотах, устанавливавших право и обязанности украинских казаков и как никто другой знал и понимал, что происходило в сенате, когда обсуждались украинские проблемы. Еще в 1632 году, сразу после смерти старого короля Сигизмунда, Хмельницкий писал в Варшаву великому коронному канцлеру от имени всего боевого товарищества: «Казаки надеются возвращения и умножения наших нарушенных прав и вольностей. Хорошо известно и до всех народов дошли слухи о том, что в царствование покойного короля мы терпели большие несправедливости и неслыханные оскорбления и находились в великом огорчении от того, что униаты нарушают наши права и вольности, пользуясь покровительством некоторых знатных особ, и причиняют много утеснений нам, казакам, и всему народу. Если эти своеволия не будут уничтожены сейчас же, до коронации нового короля, то мы будем принуждены искать другие меры удовлетворения, хотя этого не желаем».

Тогда, в 1632 году, казацкое письмо в Варшаву повезли Герасим Козка, Федор Пух, Дорош Кузкевич и Лаврентий Пашковский и получили глумливый сеймовый ответ о казаках-ногтях, которые нужно постоянно отстригать На королевский трон претендовали два сигизмудовых сына, Владислав и Ян-Казимир и было совсем не ясно, кто из них взойдет на престол Речи Посполитой. Новое письмо о казачьей поддержке Владислава на сейм повез Богдан Хмельницкий, недавно получивший от него наградную саблю за Смоленск. Сейм и примас ответили на письмо: «Казаки должны знать свое место. У них в Речи Посполитой только одно право – повиноваться избранному шляхтой королю». Гоноровые магнаты, однако, вынуждены были учесть мнение десятков тысяч отчаянных сабель и новым королем стал Владислав IV, оценивший поддержку казачества.

* * *

Осенью 1638 года опытный Богдан Хмельницкий видел, что удар по казакам отразить нельзя. Он давно вел всю войсковую канцелярию, списки личного состава, выполнял ответственные дипломатические поручения и часто писал считавшемуся с ним королю Владиславу: «Шляхта чинит преступления на Украине. Казаки неоднократно старались решить вражду миром, но это нам не помогло. При сухом дереве и мокрому досталось, виноват или не виноват, огнем и мечом все равно уничтожено. Сколько на свете жили и на чужой стороне не видели такого пролития крови басурманской, как теперь нашей христианской, и уничтожения невинных детей. Самому Богу жаль этого, и неизвестно, сколько этот плач невинных душ будет длиться! Кто и живой остался, не жить ему – так побит и гол».

Хмельницкий не раз слышал в сейме, как в присутствии монарха орала при голосовании возбужденная шляхта: «Згода! Нет згоды! Плевали мы на королей!» Он понимал, что сенат, а значит и сейм, никогда не дадут казакам, а значит и Украине не то что автономии, но даже самой малой свободы и видел, знал, что многих войсковых старшин, променявших честь на доходы, это полностью устраивает. Когда в мае 1637 года черный гетман Карп Павлюк повел восставших казаков на Переяслав, где его ждал реестровый старшой Василий Томиленко, старшина свергла его и поставила своего начальника переяславского полковника Савву Кононовича, попытавшись блокировать народный мятеж. В начале августа хлопцы Павлюка во главе с Карпом Скиданном и Семеном Быховцем прорвались в Переяслав, взяли Кононовича и часть старшины и по решению черной рады казнили в Чигирине, но дорогое летнее время было упущено.

Поляки собрали жолнеров, обложили Павлюка с казаками и в конце августа великий коронный гетман и любитель-душегуб Станислав Конецпольский позорно писал в приказе своим чиновникам: «Тех, кто в две недели не покается, казаками не считать, лишить всех реестровых прав и арестовать. Если их нельзя арестовать, то вы должны карать их жен и детей, а дома их уничтожать, ибо лучше, чтобы на тех местах росла крапива, чем там размножались изменники Речи Посполитой».

В феврале 1638 года на сейме в Варшаве шляхта потребовала «стереть казаков до десятого колена» и поэтому взлетело восстание Остряницы и Гуни. После его разгрома в Корсунь из Варшавы прибыл грозный декрет Войску Запорожскому от его доброжелателя короля Владислава IV:

«Долго Речь Посполитая смотрела сквозь пальцы на все ваши своевольства, но больше сносить их не станет. Она и сильным монархам давала отпор и чужеземные народны подчиняла своей власти. Если вы не останетесь в послушании королю и Речи Посполитой, то она прекратит все ваши своевольства и навсегда истребит и имя казацкое.

Вы сами лишили себя всех своих прав и преимуществ и навсегда потеряли право избирать себе старшину. Вместо Трахтемирова войсковым городом вам назначается Корсунь. Дети погибших в битвах никогда не получат наследия отцов и не будут вписаны в реестр. Сейм решит, что делать с вашими землями и грунтом. Если вы вздумаете бунтовать – мы сотрем вас с лица земли!»

Богдан Хмельницкий прекрасно понимал, что в начале декабря 1638 года под Каневом произойдет не просто торжественная порка казаков новой «Ординацией» Речи Посполитой. На Масловом Ставу готовился последний накат Польской Короны на Украину, которой больше не будет. Реестр погибнет в ежегодных боях на южных крессах, а новых казаков просто запишут в польские жолнеры, драгунские полки, с помощью которых шляхта убьет Запорожскую Сечь. Дети погибших степных рыцарей не получат свою отцовскую казацкую землю, а значит, превратятся в крепостных рабов, а новых детей уже не будет, потому что казакам теперь разрешено жениться только на казачках, а их мало. Ну почему, почему Речь Посполитая без ума так рвется подписать себе и еще миллионам ни в чем не повинных людей кровавый смертный приговор? Хороша народная республика! Зачем она яростно пытается до дыр стереть Украину с карты Европы, прекрасно понимая, что это невозможно?

4 декабря 1638 года на Масловом Ставу, в урочище к юго-западу от Канева на торжественном смотре реестрового войска, окруженного регулярной армией Польской Короны, была зачитана «Ординация Войска Запорожского реестрового, состоящего на службе Речи Посполитой», написанная сенатом и подписанная королем Владиславом IV:

«Казацкое своеволие оказалось столь разнузданным, что для его усмирения пришлось двинуть войска Речи Посполитой и вести с ним войну. Разгромив и победив казаков, мы отнимаем на вечные времена все их древние юрисдикции, прерогативы и прочие блага, которыми они пользовались в награду за услуги, оказанные нашим предкам, и которых они лишаются из-за своего бунта. Мы постановляем, что число реестровых казаков уменьшается до шести тысяч, а все те, другие, которым судьба сохранила жизнь, были обращены в хлопов. Мещане наших городов не должны записываться в казаки, не должны выдавать за них замуж своих дочерей под страхом конфискации имущества. Казаки, во главе с коронной старшиной, могут жить только в пограничных городах – Чигирине, Черкассах и Корсуни».

Ясным и очень морозным днем украинские казаки сложили на прозрачный каневский лед свои знамена, бунчуки, булавы и перначи, но это были не те люди, которые бы молча легли в южных боях под турецкими ятагами и татарскими саблями. Началась их новая затяжная игра со смертью, в которой Богдан Великий сумел превратить этот ординационный приговор казацкому сословию в приговор Речи Посполитой, не сумевшей остаться даже Польской Короной.

Хмельницкий с товарищами завалили короля, канцлера, видных сенаторов и нобилей письмами и петициями, и в этой бумажной круговерти о смягчении «Ординации» сумели перетянуть на свою сторону даже нового польского комиссара над казаками Петра Комаровского. Владислав IV, номинальный верховный главнокомандующий Войска Запорожского под давлением магнатов, имевших украинские земли, ответил на петиции: «Казаки своими последними поступками заслужили, чтобы их совершенно уничтожить, но король, по своему благоволению, оставляет их существование. Но чтобы не возникли впредь своевольства и бунты, необходимо дать Войску Запорожскому еще более жестокие и устрашающие ограничения. Мы будем огнем и мечом укрощать своеволие хлопов, когда потребуется».

Королевские грозные слова не спешили превращаться в реальные карательные дела, потому что у казаков были свои союзники в сейме, сенате, правительстве, понимавшие, что запорожский разгром колоссально ослабит Речь Посполитую. Хмельницкого предупредили из Варшавы, чтобы его товарищи по оружию ни в коем случае не давали повода для своего окончательного уничтожения.

Спасению казачества помогла шляхетская алчность. Назначенная польская старшина быстро сообразила, как превратить Войско Запорожское в механизм по получению черных денег. Уродзонные полковники, есаулы, хорунжии записали в шеститысячный реестр только четыре тысячи настоящих казаков и, само собой, без долгих затей добавили в него две тысячи мертвых душ, успешно получая за них совершенно живое и совсем не малое жалованье. Дошло до того, что новая старшина стала задерживать денежное содержание всему реестровому войску, пуская его в банковский оборот за хорошие проценты.

За места в казацкой старшине в Варшаве началась упорная борьба, в которой король и правительство стали за большие деньги продавать должности в Войске Запорожском, и их вместо польских почти рыцарей-патриотов занимали никчемные, бездарные и беспринципные панята, позорящие Польскую Корону. Тем польским шляхтичам, которые возмущались недворянскими поступками собратьев по сословию, державные ворюги-нобили надменно угрожающе заявляли: – держитесь старых коронных обычаев – для вас будет лучше.

* * *

Поляновский мир скоротечной русско-польской войны 1632–1634 годов развязал руки Польской Короне, получившей навечно по договору Смоленск, Чернигов и Новгород – Северский с землями, за никчемный и даже тупому московскому боярству ненужный отказ Владислава IV от, само собой, не принадлежащих ему прав на царский трон.

Войска Речи Посполитой освободились от внешней войны, а значит, магнаты и нобили могли использовать их в войне внутренней. Вооруженные силы псевдо-республики были внушительны и состояли из профессиональных кварцяных полков, получавших жалованье из кварты, четвертой части доходов с королевских земель-доменов, и из надворных полков, содержавшихся магнатами Потоцким, Вишневецким, Корецким, Ландскоронским, Калиновским и многими другими королятами. В случае войны или внутренней угрозы сенат и король объявляли посполитое ружение, шляхетское ополчение, собиравшееся по всей стране из панов и их вооруженных слуг, всегда неохотно и под угрозой отбирания поместий-маентков.

После 1638 года постоянно усиливалось и нарастало шляхетное давление на казаков, которых просто хотели стереть, и на посполитых, окончательно закрепощенных. У них отбирали переселенческие льготы, безжалостно собирали старые и вводили новые налоги на все и вся. Только в утвержденные регламентом сейма подати на посполитых входили лановое, плата за пользование землей, несусветная панщина для всех членов селянских семей, сноповое, каждый четвертый сноп с урожая и больше, огромный налог на содержание жолнеров, покопытное с каждой скотины, рыбное, пташное и звериное, за право рыбной ловли и охоты, налоги на строительство и за пользование мельниц и пасек, за рубку леса и даже тростника по берегам рек и озер, за право проводить торги, рынки, базары и ярмарки, весовое за пользование весами, за строительство и пользование переправами и дорогами-шляхами, и еще море других постоянных и разовых налогов.

Шляхта, по своему вековому благородству, традиционно оставляла украинским, белорусским и польским хлопам ровно столько жизни, чтобы они не умерли с голоду, правда, от своей несусветной алчности, старательно нарушая и это, казалось бы незыблемо-очевидное правило. В каждом селе и местечке, само собой за народный счет, встала усиленная надворная команда, занимавшаяся сбором неподъемных налогов и обиранием посполитых. Сами уродзонные паны, за редкими исключениями, дорого и бесшабашно тупо гуляли и веселились круглосуточно по праву рождения, теряя остатки небогатого разума от разухабистой шляхетской вседозволенности и постоянно выдумывая, каким бы еще способом содрать шкуру с собственных крепостных. Думать и тем более работать за непрекращающейся гульней шляхтичам, которым давно уже были чужды декларируемые ими христианские заповеди, было лень или невмочь с постоянного похмелья, и паны начали передавать свои права на сбор налогов и управление землями и поместьями в аренду не самым лучшим выходцам из Польши и Литвы, без передыху сбегавшимся на запах не ими жаренного. Само собой, многие арендаторы от бесконечной жадности не удовлетворялись положенной им панской платой и самовольно увеличивали собираемые ими налоги, которые росли как снежный ком. Совсем упившееся шановное панство додумалось передать в аренду даже православные сельские и местечковые храмы вместе с правами на совершение церковных служб и таинств. Некоторые арендари, среди которых были и шинкари-евреи, стали брать три шкуры с посполитых за их крещение, брак и отпевание, а делать этого, безусловно, было нельзя.

Посполитые стали обращаться за помощью к казакам, которые нарушив вынужденный обет мятежного молчания, сквозь зубы заявили, что «за такое вопиющее дело будет над хапугами-арендарями расправа и лучше им тогда и на свет не родиться, ибо полетят головы винные и невинные». Умные и культурные поляки в Варшаве молча говорили, что сдача в жадную аренду православных храмов – это верх панской наглости и идиотизма и за тупость и алчность сотен ответят, как обычно бывает в угаре мятежа, ни в чем не повинные десятки тысяч людей. Треск за ушами во время бесконечных панских гулянок не давал расслышать веселившейся шляхте нарастающий грохот накатывающейся на нее и страну ужасной беды. Зеленый змий кусал и кусал их благородные тела, то поднимаясь на хвост и падая, то атакуя с земли, но шляхтичам почему-то было совсем не больно, а только щекотно. Паны как-то быстро безумели и сатанели и в пьяно-кровавом безнаказанном угаре рвались в Украинскую революцию.

Иностранные путешественники писали в газетах о своих поездках по Украине и во многих европейских столицах, культурные и образованные читатели горестно качали головами, видя, как Речь Посполитая, их совсем близкий сосед, ураганом летит в тартарары, и выводили из обреченной на бунт кошмарной страны свои финансовые активы:

“Утром престольного праздника красиво убранная сельская церковь стояла запертой на три замка, и на майдане вокруг нее шумел и толпился народ. У входа в храм уныло стояли батюшка и псаломщик, а перед ними возвышался невысокий арендарь с высокомерно поднятой головой, весело, в предвкушении хабара, помахивая связкой ключей в руках. Сельская толпа сдержанно негодовала и арендарь, прекрасно понимая, что за свое гнусное дело может лишиться головы, неразборчиво возглашал:

– Земля панская, панове, и все, что на ней панское, а значит и церковь панская. Пан отдал мне всю землю в аренду за плату. Пан в своем маентку сам себе круль.

– В храм божий за деньги пускать, – гвалт, угрожающе загудела толпа.

И в ответ усталый от неудовлетворенной жадности арендарь не выдержал:

– Разве это храм? Идите в наш костел. А хотите идти в вашу схизматскую халупу, платите за это деньги.

Майдан мгновенно взорвался негодующими криками:

– Не смей так про нашу веру говорить! Неслыханное дело творишь. У нас такого кощунства еще не было. Отвори храм, собака, не то издохнешь!

Арендарь мужественно боролся с охватывающим его страхом смерти, но жажда наживы быстро вышла победителем из этой короткой борьбы:

– А ну тихо! Бунтари, хлопы, лайдаки, за эти слова вас пан перевешает, как собак. Забыли панские канчуки?

Майдан хорошо помнил шляхетские плети и арендарь вдруг понял, что перегнул терпеливую палку алчности, оказавшись в плотном, бледно-яростном народном кольце. В толпе раздался его перепуганный истошный крик:

– Я бедный арендарь, что пан скажет – должен делать. Скажет запри – запру, скажет отвори – отворю. Что же мне делать, когда он с меня денег требует?

– А ты ту цену, которую сверх панской накрутил, срежь в пять раз, ты же меры не знаешь, – насмешливо раздалось из толпы. Арендарь попытался рассмотреть зачинщиков, чтобы выдать их на шляхетскую расправу, но везде перед ним колыхались только посполитые праздничные свитки и плахты, из-за которых громче и громче выплескивались все более и более разъяренные голоса. Арендарь очень боялся накатывавшейся на него смерти, но цену за открытие церкви традиционно-жадно не снижал, борясь с душащими его жабами страха и жадности. Из толпы раздалось громко и отчетливо:

– Пока мы живы, не позволим глумиться над верой наших отцов!

Наблюдавшие с удивлением эту сцену путешественники видя, что вот-вот произойдет кровопролитие, заплатили очумелому от жадности арендатору довольно большую сумму и праздничная служба в храме, наконец, началась».

* * *

Молодые хлопцы доставали из хатних тайников славные дедовские сабли и уходили за пороги, а обезумевшая от жажды наживы шляхта теснила и теснила уже, казалось полностью обессиленный и обобранный народ на Украине, Польше и Беларуси, повсюду сея зерна ненависти и мятежа. Королята старательно подставляли под кровавый неуправляемый удар народного бунта целые нации и сословия, но им было все равно. Сытый никогда не разумеет голодного и панам было нипочем, что в сумасшедшее-яростном угаре приближавшегося восстания никогда не разобрать кто прав, а кто виноват, а кто ни при чем. По всей Речи Посполитой в раскатывающихся поместных пирах еженочно подымались и стучали наполненные огненным напитком огромные келехи и раздавались истошные голоса: «Век наш крутки – выпьем вудки, жиче наше недлуге – выпьем по другой!» Польскую Корону совершенно заслуженно ожидало кошмарное похмелье, но панам, у которых вот-вот должны были затрещать и загореться подбритые чубы, было все равно.

Своеволие и безнаказанность в лже-республике не знали меры и удержу и терпеть их у народа больше не было сил. Обезумевшее от дармовых злотых панство с размаху выливало кастрюли не понравившегося ему кипящего борща на головы своих ни в чем не повинных крепостных поварих, активно насиловало своих крепостных девушек и женщин, а заступавшихся за них женихов и мужей замордовывало за бунт, не достигших и четырнадцати лет девочек сдавало напрокат в любимые им городские бордели, заставляло хлопов работать в шестикилограммовых железных ошейниках и ему, совсем нешановному панству, было хорошо и уютно. И не слышали совсем не уважаемые никем шляхтичи тихие разговоры детей побитых ими отцов и матерей, эхом катившихся с запада на восток и с севера на юг необъятной и богатейшей страны, где счастья легко могло хватить на всех, даром, и никто бы не остался обиженным:

– После смерти ляхи пойдут в пекло!

– А если им там тесно станет?