Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады Андреев Максим

В царстве началась частичная мобилизация, и узнавший об этом раньше сената Хмельницкий, понимая, что нельзя допустить проигрышный для него во всех смыслах конфликт с восточным православным соседом, направил к царю свое посольство с грамотами, в которых предложил Алексею Михайловичу начать совместную войну за трон Речи Посполитой: «Поляки попали в яму, которую копали для нас и теперь земля наша от них пуста, не хватает только православного христианского государя».

Предложив царю всея Руси военную помощь для утверждения его власти в Речи Посполитой, Богдан сделал чрезвычайно сильный ход в этой всеобщей восточноевропейской шахматной партии. Москва всегда платила военные долги врагам, а уж долг Польской Короны за Смуту 1605–1618 годов был огромный. Летом 1648 года Боярская дума во главе с самодержцем впервые стала обсуждать, не пора ли вернуть смутный долг доигравшимся и нарвавшимся полякам. Ни о каком вводе Московских войск на Левобережную Украину больше не было и речи, но Москва, традиционно боявшаяся грозную до Хмельницкого Варшаву, не хотела отвечать на обвинения Польши в несоблюдении союзного договора. Летним рассветным утром из Московского Кремля на Дон вылетели тайные боярские гонцы. Двойные стандарты – привычное дело в политике.

Когда Ислам Гирею доложили, что донские казаки в большом количестве атакуют Бахчисарай, крымская орда от Белой Церкви спешно откатилась на свой полуостров отбиваться от неожиданного нападения. Варшава сделала свой ход, угрозу от которого Хмельницкий отразил в главном, но не отбил атаку полностью.

В 1648–1654 годах донские казаки, часто до этого ходившие в совместные походы с запорожцами, постоянно угрожали Крыму, как только татарская орда уходила помогать союзной Украине. Остановить безопасные для донцев налеты не помогали многочисленные письма Богдана Хмельницкого царю и прямо на Дон, и Ислам Гирей, приходивший в заслуженную ярость, все время вынужденно решал, куда отправлять войска, чтобы не получить удара в спину – против Дна или за Хмельницкого.

Донцам, не всегда натравливаемым на Крымский полуостров боярским Кремлем, быстро понравилось безнаказанно грабить и разбойничать в беззащитном Крыму. То, что братская, кажется, Украина благодаря их мнимому геройству теряет тысячи лучших воинов, оказавшихся без поддержки татарской конницы, старшин донских казаков не волновало. Какие еще там православные товарищи по оружию, когда в глазах горит адский огонь алчной наживы. Ограбить женщин и стариков, а потом дружно спеть достойную воинов песню о том, как обвешанный оружием геройский сорокалетний донской атаман издевается над семнадцатилетней персидской девчонкой и топит ее под смех таких же геройских донских казаков, это – по-нашему, по казачьему. Гуляй, станичники, пропивай остатки потерянной совести!

* * *

Если бы донская проблема была у Богдана Великого единственной! За освободившийся трон Речи Посполитой боролись два брата умершего Владислава IV: Карл-Фердинанд, которого не без собственного гетманского умысла поддерживала могущественная группа польских магнатов во главе с Вишневецким и Конецпольским, и Ян-Казимир (1609–1672), действующий кардинал Рима и иезуит. Конечно, Хмельницкий собирался участвовать в выборах удобного Украине короля Польши. В письме возглавлявшему сенат и страну примасу гетман обвинил в разжигании казацкой войны Бешеного Ярему и тут же был поддержан сторонниками Яна-Казимира. Веер хмельницкого информационного удара в очередной раз элегантно накрыл Польскую Корону.

Гетман рассылал универсалы к посполитым, призывая их к поголовному восстанию, и одновременно отправлял десятки писем к сенаторам, магнатам, нобилям, уверяя их, что он встал совсем не против Польши, а только против Вишневецкого и Конецпольского с его неизменным Чаплинским. Магнатам Богдан сообщал, что бунт случился против нашей воли из-за того, что великий коренный гетман Николай Потоцкий напал на нас и наше имущество, изуродовал всю нашу землю, желая даже наше имя уничтожить, против воли короля и Речи Посполитой. Нобилям Хмельницкий заявлял, что именно летом 1648 года в Речи Посполитой сложились хорошие условия, чтобы создать могущественную конфедерацию, в которой Польская Корона, Великое княжество Литовское и Украина будут равноправными соратниками. Со шляхтой казацкий гетман продуманно срывался: «Цо, панята, бежите к Висле? Страшно? Казацкая секира уже лежит у корня вашего шляхетского дерева! Заплатите десятком за каждую умученную вами посполитую душу!» В анархии межкоролевья начались бесконечные переговоры, уточнения, отсрочки, которые так были нужны создававшему отчаянную и неприступную казацкую атаку и оборону Хмельницкому.

Гетман писал в универсалах народу, что победа и мир с Польской Короной могут быть добыты только саблей и каждый день видел, как растет казацкая сила. Из гетманской ставки вылетали и вылетали сотни казаков, разносившие по Украине слова хмельницкой правды: «Мы не разрушаем – мы создаем! Кто тронет селянина пальцем – того я трону саблей!» И перекатывалась народное эхо от Днепра до Днестра: «Казаки, витязи, рыцари – наши соколы!», а обученных рукопашному и огнестрельному бою соколов было двадцать тысяч против двухсот тысяч жолнеров, шляхтичей и наемников.

На советах полковников-побратимов все как один говорили, что Польша никогда не согласится по-хорошему отдать украинские молочные реки и кисельные берега с даровыми рабами, прекрасно понимая, что намного сильнее экономически и политически. Хмельницкий писал в Варшаву, что восстал не против власти и закона, а против попиравших их королят, зная, что они и есть власть и закон, готовые удавиться, если понадобится от алчности и крови. В создаваемом гетманом информационно-психологическом урагане Хмельницкий со своими возами разом поспевал на все ярмарки.

Магнаты хотели избрать великим коронным гетманом вместо сидевшего в крымском плену Николая Потоцкого Иеремию Вишневецкого, который мог сковать действия Хмельницкого быстрым, хоть и слабым нападением и гетман вовремя бросил огромные деньги противникам Бешеного Яремы, сорвав выборы.

Москва была в союзе с Речью Посполитой против Крыма, а казаки Хмельницкого были в союзе с татарами Ислам Гирея, и Варшава пыталась использовать это против Украины. Агенты Богдана скупили в Варшаве и Кракове десятки книг и памфлетов, в которых критиковались царь и Москва, и гетман отослал их Алексею Михайловичу, с детства плохо реагировавшему на правду о его государевых талантах. Боярская дума на своих заседаниях читала в десятках экземпляров, что «прямой и истинный царь Московский не тупоумный Алексей с ворами-советниками, а Владислав IV, а московитяне, которые только лишь голым именем христиан слывут, на деле хуже самих варваров». Слушал «поносные его царского величества слова» Алексей Михайлович, не понимая и не хотя понимать, что эти похабные для него книги изданы совсем не сеймом и канцлером Речи Посполитой, и в хамской привычной и любимой для московского самодержавия форме требовал у Польши их запретить и уничтожить и обязательно, обязательно казнить несколько сот их издателей, авторов и владельцев типографий, включая видных сенаторов, и смеялась над его убогим умом и действительно варварским царем вся без исключения Европа. Алексей Михайлович, легко приходивший в нравящуюся ему до безумия ярость, рвал на куски уже заготовленный недалекими боярскими помощниками-холопами государственный ответ Богдану Хмельницкому, просившему поддержки или хотя бы нейтралитета: «Помогать тебе, мятежному против короля холопу и давать тебе войско мне, царю, государю и великому князю, негоже». Царь рвал и метал, а Боярская дума, всегда мечтавшая сесть в Речь Посполитую, с трудом начинала прислушиваться к организованной врагом Польской Короны и казацким гетманом утечке его слов, сказанных на старшинском совете: «Смотри, Москва – нащо мени кожух, як зима мынула?»

В начале июня 1648 года янычары в Стамбуле задушили очередного султана Ибрагима и поставили на его место семилетнего Мухаммеда IV. Это означало, что ближайшие десять лет в турецкой политике будут преобладать алчные до денег визири, готовые одновременно брать взятки от Москвы, Варшавы, Чигирина и Луны и всем обещать все и при этом, конечно, не выполнять взяточных обязательств. Богдан понимал, что теперь крымский хан будет меньше считаться со Стамбулом и учитывал новые восточные реалии в своей украинской политике.

В Варшаве ревел конвокацинный сейм, на котором потерявшие украинские земли магнаты, в окружении с удовольствием холуйствующей им попутной шляхты, требовали от сената и канцлера и от самих себя защитить и вернуть их поместья и имения и срочно – срочно послать новое войско на бунтующие юго-восточные крессы Речи Посполитой. Сейм в очередной раз сделал традиционно-неуклюжую попытку поссорить Хмельницкого с народом, с трудом, но понимая, что без головы народ не страшен своим угнетателям, и тут же получили гетманский рык из Белой Церкви: «Я подниму народ-войско и уйду из Речи Посполитой под протекторат другого государя!»

Сейм, понимавший, что может лишиться дармовых рабов, а новое заселение Украины поляками и литвинами займет не один год, а значит, будут большие финансовые потери, ответил Хмельницкому: «Куда ты уйдешь? Вы, вольные казаки, не сможете жить с подневольными кацапами и бесправными басурманами». Богдан спокойно ответил: «Допечете – уйду!». И Варшава вдруг вздрогнула от неотвратимости этих слов.

* * *

Страстное возбуждение охватило всю Украину, с восторгом смотревшей на своего гения заплаканными от горя и радости глазами. Дни справа и слева от Днепра летели часами, а часы минутами. Иван Богун, «характерник» и вторая сабля Войска Запорожского понимая, что Богдана Хмельницкого вот-вот начнут по настоящему убивать, передал ему половину своего особого отряда характерников во главе с обоеруким сабельным воином и мастером боевого гопака Максимом Гевличем. И Хмельницкий и Богун проходили школу удивительных бойцов в Пластунском курене Запорожской Сечи и хорошо знали, что могут сделать эти незаметные казацкие богатыри.

Великолепный Богун, которого враги называли «чрезвычайно наглым и отчаянным казаком-чародеем», очень вовремя передал побратиму гетману особую личную охрану. Через два дня после того, как в ближнем боевом охранении Богдана встали четырнадцать характерников, Хмельницкий попал в великолепно организованную двойную шляхетную засаду, выйти живым из которой у него не было никаких шансов.

Жарким июльским днем маленький отряд гетмана Войска Запорожского, на несколько дней оставившего Белую Церковь, двигался к Чигирину и Субботову. Характерники Максима Гевлича охраняли Богдана Хмельницкого «казацким веером длинным основанием вперед», прикрывая его не столько от сабли, сколько от внезапного оружейного залпа снизу. Хмельницкий смотрел на каменно спокойных хлопцев-витязей и был очень благодарен Богуну, сохранившему с его помощью школу страшного украинского невидимого боя в любом положении и ситуации. Конвой еще не добрался до Богуслава, купола белоцерковских храмов белели вдали на фоне ярко-голубого неба, но гетман, уставший от бесконечных смертельных революционных проблем, уже радовался завтрашней встрече с семьей.

– Впереди засада. Тридцать бойцов, опытные, стоят с ночи, пропустили три казацкие отряда с возами, а значит ждут, скорее всего нас. Расположились в яру, в двух километрах отсюда, в деревьях вдоль дороги с двух сторон.

Максим выслушал дозорного хлопца и вопросительно повернулся к слышавшему все Хмельницкому, который тут же ответил:

– Никак до шляхты не доходит, что дурней в казаки не принимают, дурнями тыны подпирают. Их всего двое на одного. Атакуем. Только пленного возьмите, надо узнать, кто такой ловкий проложил дорогу в ставку.

Характерники недолго переговорили, и конвой рысью двинулся в засаду «казацким веером длинным основанием назад». Рыцарям было ясно, что никто не собирается брать в плен надежду Украины, поскольку обязательные казацкие погони не дадут вывезти гетмана для дикой казни на польские территории. Засадники подождут, пока в них въедет хмельницкий конвой и в тридцать ружей и шестьдесят пистолей его сотрут.

Боевой гопак в конном строю решили не танцевать. В ограниченном пространстве засады среди деревьев характерники ударят с разных сторон первыми особыми мушкетами, пробивамющими панцири сантиметровой толщины, четырьмя пистолями и двумя саблями каждый. Восемь казацких воинов двумя группами незаметно отделились от гетмана, и ушли в засаду на засаду. Когда семеро витязей с Хмельницким приблизятся к ней на пистолетный выстрел, а стрелять опытные жолнеры будут только наверняка, хлопцы откроют убийственный огонь с двух сторон и тут же вслед за мушкетами и пистолями покинут ножны знаменитые казацкие полуметровые метательные кинжалы без гарды, и полетит во врага их совсем не один десяток.

Маленький отряд неброско одетых всадников рысью подъезжал к засадному яру, и птицы рассказали Максиму и гетману, что восемь бойцов в двух группах уже готовы к шляхетским смертям. Напряжение перед мгновенной схваткой всегда с неожиданным результатом разлилось в жарком, почти остановившемся воздухе.

Как всегда внезапно ударили выстрелы, восемь и тридцать два, а семерка уже россыпью влетела в яр, и опытные жолнеры никак не могли защититься от быстрой характерной гибели. Раненых среди засадных не оказалось, а к Богдану подвели еще ошарашенного секундным разгромом пленного. Гетман спокойно сказал:

– Скажешь правду, незаметно отпущу из лагеря.

Воин поднял глаза на Хмельницкого, помолчал несколько секунд и медленно произнес:

– Опасен только ты. Они все решили тебя убить, и королевичи-братья, и сенат, и нобили. Любой ценой. Не поможет огонь и металл, будет яд, предательство, что угодно. Твоей смертью занимаются самые опытные. Наша группа – только начало.

Витязи собрали кинжалы и вместе с пленным двинулись вперед. В уже почти вечернем воздухе четко раздался дважды повторившийся волчий вой, потом еще и еще. Максим повернулся к Хмельницкому:

– Наши от Богуна сообщают, что впереди еще засада, большая, семьдесят бойцов. Дорога назад, в ставку свободна.

Богдан тоже читавший звериные голоса, мгновенно ответил:

– Не ведать нам, казакам ни отдыха, ни покоя. Если не можем дать в ухо, дадим за ухо! Вызывай, Максим, сюда всех полковников, посмотрим, как шляхта охотится на казаков.

Над яром переливисто провыло, откликнулось тут и там, и уже через час примчавшиеся рыцари-полковники, радостно поздоровавшиеся с невредимым Богданом, внимательно смотрели на лесную дорогу, по которой двумя почти ровными рядами лежали мертвые польские засадники. Прискакали все побратимы, кто был в ставке – Иван, Максим, Данила, Федор, Иосиф, еще Иван, Филон, Михаил, Лука, Мартын, Матвей, Олекса, еще Иван, и еще Михаил, Максим, Федор, Василий, и все кто успел за этот короткий час.

Хмельницкий громко сказал собравшемуся к нему цвету Запорожского Войска:

– Если берешь чужую жизнь – будь готов отдать свою. Пышное панство впереди приготовило мне и всем нам недобрую встречу. Гей, витязи-полковники, а ну тихонько приготовьте для шляхетного привета кривули, поздороваемся с гоноровыми.

– Уже, батька, не задержим.

Сорок пять рыцарей быстрой рысью пошли навстречу неизвестно кого встречавшей смерти, а характерники заходили к засаде в бок, с запретом атаковать без приказа. Витязи-полковники были готовы заманить засаду в засаду, в которой Максиму Гевличу и его хлопцам могло и не достаться боевой работы. Однако досталось, приказ не замедлил, не задержался.

* * *

– Тому в горло хвост ведьмы, кто выдумал сюда дорогу! Однако, ни одна хлопская собака на Чигирин мимо нас не проползет.

В сумерках длинного летнего дня семьдесят шляхтичей второй засады нервно-весело переговаривались между собой и уже ждавшей их землей. Впереди, от Белой Церкви, раздался предупреждающий свист, командир поднял руку, и в очередной засадной роще распустилась мертвая тишина наступавшей, наконец, чудной украинской ночи.

Гей, казаки, летите вихрем в атаку, не считая врага, а только спрашивая, где он! Нараставший перед засадой топот вдруг обвалился четырнадцатью казацкими всадниками, среди которых на белом аргамаке виднелся кто-то в шапке со страусиными перьями. Характерники с вроде бы гетманом с размаху влетели в шляхетный мешок, вмиг закружились, развернулись, дали залп, сбивший несколько польских бойцов под копыта их готовых к погоне коней, и с криком «гойда» понеслись назад.

За попавшими в беду казаками на отдохнувших лошадях тут же рванулся весь засадный отряд, и уже, кажется, догонял этих наглых хлопов с их бешеным гетманом.

Неслись витязи-казаки, вытянувшись на своих боевых конях, заманивая под полковничьи сабли опытных ляхов, и без выстрела летели за ними польские шляхтичи и продолжалось это совсем не долго. Четырнадцать отчайдухов проскочили свою засаду на опушке лесной рощи и по особому пронзительному свисту вдруг рассыпались в пыль и исчезли в никуда. Засадная хоругвь собралась купой и всадники негромко заговорили друг с другом, видя перед собой пустую ночную белоцерковскую дорогу.

Вдруг в ночном воздухе ударил задорный голос одного из полковников Иванов: – Цо, панята, темно? Так ось мы вам присветим саблями в глаза!

Спереди и сзади, и в бок по шляхетному врагу одновременно ударили дождавшиеся засады побратимы и хлопцы Максима. В мах клинки упали на клинки, и мгновенный рукопашный бой загремел и все смешалось в кровавой рубке. Казацкие сабли как серпы в жаркий летний день на хлебной жниве крушили железные латы и шлемы неудачной погони-засады, и алая гоноровая кровь сначала брызгами, а потом почти струями полетела на землю, обгоняя падавшие и падавшие с коней шляхетские тела. В минуту чуть продолговатая опушка смутно запестрела панскими трупами, похожими на диковинные ночные цветы. Холодно-мертвым светом блестели лезвия уже очищенных в жирной земле казацких сабель, и бился от последнего оставшегося в живых командира яростный крик:

– Поединок! Гетмана!

Главного жолнера подвели к Хмельницкому. Полковники узнали лучшего ученика украинского православного шляхтича из Перемышля Михаила Володыевского, еще не знавшего, что он исконный польский маленький полковник, которому суждено погибнуть не от картечного удара в грудь, а при собственном ненужном взрыве, при защите Каменец-Подольска от турецкого нашествия. Володыевский считался одним из лучших фехтовальщиков Польской Короны, плохих учеников у него не было, но побратимы не останавливали своего гетмана, первую саблю Войска Запорожского, согласившегося на обоерукий бой-дуэль.

Противники встали друг против друга в широком, пылавшем факелами круге, несколько раз махнули вверх-вниз двойной холодной сталью, резким свистом разрубив уже слежавшийся после схватки ночной воздух. Сабли упали на сабли и раздались частые удары клинков о клинки. Сверкающими кругами летала мертвая, еще без новой крови сталь, со страшным железным скрежетом рубились поединщики и гремели над рощей непрерывные удары нечеловеческой злобы.

Хмельницкий сдвоено ударил и его удар был страшен! Никто сразу не увидел, что произошло. Лязгнуло, хрустнуло, и гетман Богдан уже шел назад к побратимым, держа в руках обе окровавленные сабли, а за ним медленно распадалась надвое засадная шляхетская сволочь.

Характерники доложив гетману, что ни один из семидесяти панов-жолнеров не ушел, выстроились своим походным строем, знаменитый отряд Войска Запорожского повернул к Белой Церкви и навстречу героям вышла вся казацкая армия, уже знавшая, что могло дважды произойти этим длинным июльским днем, и еще долго гремели и перекатывались вокруг Богдана и его полковников восторженные крики:

– Слава! Слава! Слава!

* * *

Тысячи лет никто из мириад правителей не переживал, когда приходилось применять на практике закон, гласивший, что цель оправдывает средства и это было правильно. В политике, если она не направлена против целого народа, важен результат, а рассуждать о том, какова цель, и какие приемы можно использовать при ее достижении, любили только философы, лицемеры и демагоги. Внешние и внутренние враги, в которых нигде и никогда не было недостатка, определяли правила государственно-политического развития, активно подтверждая греховную природу человека. Появившихся вождей и государей, которые честно хотели добиться народного счастья, традиционно убивали в спину, и это были совсем не только чужие враги-противники, но и собственные соратники-конкуренты.

Богдан Хмельницкий отлично знал, что в болоте Речи Посполитой чистыми сапог не сохранишь. Он видел, что в сенате Польской Корны заправляет мразь, которая распоряжается миллионами людских жизней и с удовольствием топчет чужие судьбы. Вверху невменяемое всевластие правителей, внизу – кровавое царство шляхты. Богдан прекрасно понимал, что, если он даст революционную свободу всему народу, сделав его вольным на глазах бесконечных империй и монархий, держащихся только на крепостном праве, его и Украину тут же удавят скопом доброжелательные государственные соседи. Гетман хотел добиться просто независимости и государственности для своего народа. Он понимал, что против варшавских правителей-извергов можно использовать все приемы политической борьбы, ибо там, где нет закона – нет и преступления, но совсем не собирался становиться лицемерным политическим мошенником, что было просто невозможным для его геройско-гениальной натуры.

Равных Богдану Хмельницкому в искусстве политической интриги и контрпровокации в Европе середины XVII века было совсем немного. Ученик Макиавелли и Ришелье, современник фантастического мастера битвы и тайной войны Оливера Кромвеля, казацкий гетман раз за разом переигрывал польских королят, магнатов и нобилей, ума которых хватало только на то, чтобы вести государственную войну на уничтожение. Если в государстве политика и мораль живут в разных измерениях, это всегда кончается для него плачевно. Туда и дорога.

Во все века и во всех государствах ценились мастера тайной войны, хитроумные специалисты по двойным и тройным интригам с подтекстом, знатоки тайных шифров и посланий, теоретики и практики заговоров, переворотов, бунтов, мятежей и восстаний. Их всегда и везде было совсем немного, этих владельцев опасно секретных тайн, десятилетиями носивших их в себе и передававших свои уникальные знания по наследству избранным. Немногочисленных высоких исполнителей стратегических операций всегда прикрывали особые отряды воинов, великолепно владеющих всеми видами оружия и невидимой атаки.

Богдан Хмельницкий впервые в Европе создал новую тайную стражу, выдающихся мастеров владения словом и клинком, витязей тайной войны, знатоков политической интриги, контрпровокации и приемов информационно-психологического противодействия, обоеруких воинов, прекрасно владевших ужасающим искусством боя двумя саблями, высочайших профессионалов боевого гопака, удивительных стрелков из луков и мушкетов во всем окружающем подлунном мире. Лучшими из лучших среди этих невероятных бойцов были характерники.

Украинцы передавали приемы тайного боя из поколения в поколение еще со времен Киевской Руси. Среди запорожцев всегда были особые группы казаков, владевших очень сложными системами психофизической подготовки и боевых возможностей организма. В этих группах действовали «характерники» – удивительные бойцы-рыцари, которые во время своих фантастических тренировок полностью овладевали своей личностью-характером и входили в состояние «вихря», когда бешено вращавший над головой саблю казак вдруг исчезал из вида, а на его месте, казалось, появлялся мгновенно перемещающийся пламенеющий вихрь.

В характерники не назначались, а избирались советом опытных старых мастеров тайного боя лучшие умом и саблей казаки. Обучение запредельной войне велось на базах, в плавнях Большого Луга и Пластуновском курене Запорожской Сечи, известном со дня ее основания. Само слово «пласт» означало «ползти» пластом, рубить-пластать.

Учеба характерников всегда конспирировалась под охоту казацкого товарищества, на месяцы уходившего за добычей в плавни. Сама охота была важнейшей составной частью тренировок хлопцев, которые учились стрелять по внезапно появляющимся и быстро передвигавшимся в разные стороны прыжками зверям, маскировались на совершенно однообразной местности, изучали звериные и птичьи следы, привычки, голоса, атаковали страшных хищников только холодным оружием, ловили рыбу трезубцем, тренируя точность и силу удара. Очень опасная охота в плавнях в совершенно не просматривавшемся сплошном камыше выше человеческого роста развивала у избранных бойцов боевое мастерство, интуицию, значение законов природы и все это использовалось при выполнении заданий.

Тренировки характерников были простым, сложными, необычными и фантастическими.

Казаки с жердями перепрыгивали заборы, овраги, ручьи, сараи, дома, деревья, речки, а затем делали то же самое без шестов. Они кидали тяжелые камни, крестились и жонглировали ядрами, к которым приделывали ручки. Хлопцы переходили глубокий овраг по тонкому качающемуся дереву, залезали на высокий гладкий ствол, ночью без дороги проходили сквозь дремучий лес, проскакивали сквозь котящиеся с горы пылающие колеса.

Характерники боролись на руках, но не только сидя, а и лежа, боролись без помощи рук, стоя, на коленях, шеренгами, руками вгоняли острые и тупые гвозди в дерево, разминали пальцами затвердевший пчелиный воск, гнули подковы.

Бойцы, стоящие спиной к солнцу против своей тени на стене, должны были дотронуться до стены раньше своей тени, что было возможно только в состоянии «вихря», когда движения становятся незаметными для глаз. «Вихрь» вызывали разными способами, например, нападением на воина сразу со всех сторон.

Каждый характерник имел несколько сабель, определенной длины, формы и веса, мушкетов, обычных и метательных кинжалов, пистолей и коней, которых подбирал под свое тело. На тренировках они бились одной, двумя специально утяжеленными саблями, кинжалами, булавами, перекидывая их из одной руки в другую, рубили лозу, снопы камыша, падающие платки, бились один против десятерых.

Польские крылатые гусары в хоругвях были разбиты на тройки рейтар-подмастерьев, которыми командовал и обучал панцирный товарищ-мастер, давая им великолепную подготовку боя холодным оружием. Гусары, с ног до головы закованные в особые панцири, толщиной до одного сантиметра, были вооружены пятиметровыми копьями и восьмикилограммовыми метровыми палашами.

Казаки на тренировках одевали гусарские панцири на деревянные колоды и разрубали их как картонные. Для этих панцирей, которыми в частности, была закована «Золотая рота», лучший отряд польского войска, в которой под знаменем с изображением Золотого Руна служили сто пятьдесят самых знатных шляхтичей Польской Короны, у казаков были особые мушкеты, стрелявшие сорокаграммовыми пулями. Характерники владели всеми видами оружия поляков, литвинов, татар, турок, москвичей и других европейских воинов.

Характерники скакали на конях с двумя саблями в руках и кинжалом в зубах, стоя в седле на голове, подбрасывали и ловили на скаку оружие, танцевали стоя на седлах, с обеих рук стреляли с коня в разные стороны, постоянно при этом меняя направление движения. Казаки на пятьдесят метров кидали метальные кинжалы без гарды, сбивая всадника с коня и убивая сторожевую собаку, а пулей тушили фитиль свечи в окне замка.

Бойцы учились уходить от удара сабли, пики, стрелы и даже «танцевали» под пулями. В бой или налет они шли, измазав лицо сажей и глиной, которые отпугивали всегда изобильных в плавнях комаров и мошек. В схватках казаки хладнокровно управляли своими эмоциями. Они вели рукопашный бой внизу – подножками, подсечками, блоками рук в партере; на уровне плеч руками, вверху – ударами ног в прыжках. Характерники по-особому передвигались, стояли в боевых стойках, защищались, отвлекали врага ложными движениями, звуками, били стиснутыми пальцами, ладонями, их ребром, кулаком, локтями, бедром, коленом, голенью, стопой, с места, в прыжке.

Знаменитый, нигде, даже японскими ниндзями не применявшийся характерный удар, позволял присевшему, а затем подпрыгнувшему бойцу двумя ногами в шпагате одновременно поразить двух противников. Хлопцы били двумя ногами вперед, одной ногой в бок, с полного или половинного разворота, защищались отходом, отскоком, блоками, отбиванием ударов, приседали, крутились на земле паучком и волчком, не давая в себя попасть. Боевые движения ставились с помощью системы кожаных ремней, которые не давали ошибаться при нанесении удара. Характерники бились на пиршественных столах, не задевая многочисленных блюд, кувшинов, бокалов, налитых чарок.

Казаки изучали травы, готовили лекарства и отвары, знали, как они действуют на человека. Для поддержания силы и выносливости в многодневных быстрых походах они использовали любку двулистую, в сушеных шариках.

Экзамены характеринков были очень сложными. Молодые бойцы должны были выстоять в поединке против опытных воинов. Богдан Хмельницкий, как и его полковники никогда не боялся выходить на поединки даже став гетманом, о чем говорят и многие исторические источники. Бойцы должны были на лодке пройти все днепровские пороги, правда, не в полную воду, с завязанными глазами найти из семи чар с ядом и выпить одну с водой. Группой экзаменующие совершали рейд из Запорожья в Бахчисарай и Феодосию, выкрадывали мурзу, бека и успешно доставляли его назад. Бойцы нападали по-волчьи, уходили по-лисьи.

Характерники легко перевоплощались в путешественников, купцов, нищих, калек, кобзарей, поляков, турок, татар, москвичей, знали их обычаи и языки, были великолепными специалистами тайного розыска, планирования и осуществления операций, разведчиками, снайперами, саперами, минерами, фортификаторами, пушкарями, пехотинцами, кавалеристами, моряками. Они интуитивно чувствовали опасность, а некоторые великолепные мастера могли гипнотизировать целый отряд и сбивать воина с ног резким выдохом.

Хлопцы владели всеми звуками природы, голосами зверей и птиц, разговаривали волчьим воем. Они небольшим отрядом имитировали отход большого войска, являлись мастерами разведки боем, засад, проникновения в лагерь противника, дезинформации, захвата гонцов, наблюдения из невозможных положений, маскировки передвижения под водой. Характерники знали психологию разных сословий, владели системами навигации, выживания среди врагов, достижения цели, проверки и принятия решений. Они могли разработанными суставами и мускулами снимать кандалы и выбираться из завязанных мешков. Их удобная и просторная одежда была продумана до мелочей. Высокая изломанная баранья шапка защищала голову от удара, широкий длинный пояс выполнял роль кольчуги и защищал внутренние органы от ударов, широкие шаровары скрывали движения ног.

Немногочисленные зрители, собиравшиеся на торжественный выпускной экзамен характерников под их флагом с особым вышитым серебром знаком на пурпурном поле, с восхищением наблюдали, как молодые витязи правили конями разных пород ногами, рубили вязкую глину и струю воды, бились французскими шпагами, турецкими ятаганами, московскими бердышами, польскими палашами, исчезали в ровной и плоской как стол степи, перемещались под водой, бились без оружия против пешего и конного противника, подражали голосам птиц и зверей и ветру, находили дорогу по солнцу и звездам, бросали кинжалы, топоры и арканы, захватывали языков и получали от них сведения словом и огнем, путали следы, разжигали из ничего костер только днем и никогда ночью, дневали и ночевали всегда в разных местах, исчезали в никуда и появлялись ниоткуда, сжатыми руками пробивали подброшенные кверху тыквы-гарбузы, с завязанными глазами без промаха попадали саблями в раскачивающиеся перед ними на веревках кувшины, ломали руками подковы, рубили быстро летевшие в них одно за одним десятки яблок, шифровали тайные послания, планировали сложнейшие операции, на разных языках показывали искусство диалога и допроса, изменяли внешность, походку, тембр голоса, возраст. Документы говорят о многих покушениях мечом и ядом на Богдана Великого и ни одно из них не стало успешным благодаря характерникам и самому украинскому гению, создавшему группы этих ураганных бойцов в каждом из тридцати казацких полков.

* * *

Украинский гетман выигрывал битвы на полях сражений, но готовил победы в тиши тайных кабинетов. В военном уставе «Статьи об устройстве Войска запорожского» Богдан писал, что «полковники должны днем и ночью сообщать гетману, что у них происходит». Он всегда сам инструктировал и отправлял в дело лазутчиков, разведчиков, диверсантов, сам разрабатывал секретные операции и любимые им дезинформации, говоря: «Давно бы я не ходил по свету, если бы кто-нибудь знал и ведал, куда я должен пойти». В ответ в Варшаве говорили только одно: «О планах Хмельницкого ничего достоверно неизвестно».

Гетман предвидел развитие событий далеко вперед с помощью конкретных знаний. Тысячи профессиональных и добровольных агентов действовали в казацких резидентурах по городам и весям Речи Посполитой, особенно эффективно в Варшаве и Вильно, постоянно передавая в Чигирин и Белую Церковь политическую и военную информацию. Особые агенты гетмана Василий Верещака, Ярмолович, братья Сечевичи, другие тайные шляхтичи, служили в покоях, при дворе короля Яна Казимира, в сенате, в правительстве. Особые резидентуры Хмельницкого работали в Крыму, Турции, Молдавии, Валахии, Трансильвании, Чехии, Моравии, Силезии, Австрии. Сотни казацких агентов под видом пилигримов, нищих, путешественников, калек, циркачей, купцов, наемников, кобзарей, богомольцев собирали тактическую информацию в оперативном тылу армии противника.

Тайные хлопцы полковников братьев Стасенко взрывали там, где надо мосты, разрушали переправы, портили вражеские пушки, поджигали цейхгаузы, угоняли боевых коней противника. Хмельницкий всегда сеял в войсках Польской Короны хаос, неуверенность, напряжение, сменявшиеся чувством обреченности и паник5ой, и многие военные шляхтичи говорили, что деревенели только при одних слухах о его приближении.

Гетман управлял тайной службой Войска Запорожского так, что непосвященные не понимали ничего в совершающихся секретных событиях, просчитать которые было так же невозможно, как и разобраться в том, почему и по какой причине Хмельницкий в течение обычного летнего дня 1648 года мягкий, резкий в суждениях, горячий, приветливый, приятный, молчаливый, простой, радушный, лукавый, злой, мстительный, добрый, суровый, жестокий, отчаянно смелый, хладнокровный, предусмотрительный, упрямый, компромиссный, противоречивый, цельный, нетребовательный, скромный, бешеный, великий.

Никто из многочисленных врагов Хмельницкого никогда не мог определить, какой стратегический и тактический прием он использует, чтобы добиться поставленной цели. Летом 1648 года, после побед под Желтыми Водами и Корсунью, Богдан понимал, что теперь Польская Корона займется им и казаками по-настоящему, и день и ночь готовил Войско Запорожское к осенней грандиозной битве с шляхетными нелюдями, льющими людскую кровь, как воду.

Летом 1648 года умное польское меньшинство предупреждало сейм: «Не берите волка за уши, а признайте правоту посполитых. Казаки обратятся за помощью к самому аду, лишь бы избавиться от такого рабства, которое от нас терпели». Чванливое польское большинство отвечало: «Скорее Хмельницкий будет на колу, чем дождется вольностей своему казачеству!» Богдан Великий спокойно отвечал очнувшейся от алчности в войну Варшаве: «Будет так, как бог даст». В Европе умно рассуждали: «Гордая шляхта, находившаяся в тяжелом и сомнительном положении, не хотела прозревать и дать Украине справедливость, отвечала Хмельницкому и народу только оскорблениями. Видно, в вечной книге предначертаний было записано, что поляки в 1648 году не могли увидеть того, как с этого года начался несчастный распад их державы».

Богдан Хмельницкий спокойно, вежливо и рассудительно передавал варшавскому сейму: «У нас к королю набрался целый сундук просьб и предложений, да у вас никто короля не слушает. Пусть паны магнаты станут шляхтой, а король будет один над всеми. И вы, и мы будем слушать одного короля. Виновники нашего восстания – несусветная шляхта, сорвавшаяся с цепи разума, которого у нее давно нет. Если, упаси бог, еще кто на нас нападет, мы, казаки, богом клянемся, что ему достанется так, как мы никому не желаем. Вы добьетесь, что у нас останется только одно желание – навсегда избавиться от панского гнета».

В ответ назначенный хитромудрым сенатом главным переговорщиком православный нобиль-украинец с польскими замашками Адам Кисел радостно докладывал руководившему Речью Посполитой примасу:

– Хмельницкий, этот изменник, рассылает свои письма везде по городам, поднимая людей на погибель, которую они считают верхом счастья. Нужно быстрее послать на него войско, чтобы спасти спокойствие, счастье и славу Польской Короны.

Сенат в очередной раз написал в Москву, что Хмельницкий в союзе с Крымским ханством вот-вот атакует Кремль. Польские послы дали боярам из ближнего царского круга взяточные деньги и столпы государства доложили уже давно совершеннолетнему великому государю Алексею Михайловичу, что Украина очень опасна России. Беярскую сволочь беспокоило, что мятеж от Днепра может перекинуться в Россию, а та тут же восстанет, почему-то разъяренная самым лучшим в мире боярским правлением. По команде Боярской Думы царь приказал закрыть западные границы с Речью Посполитой, традиционно называя ее Литвой: «От литовского рубежа по всем дорогам и по малым стежкам, и везде учинить заставы и крепкие сторожи, и беречь накрепко, чтобы никто к нам сюда не проехал и не прошел, и не прокрался».

Пограничные царские воеводы, радостно выгадывая свой интерес у казны взамен достоверности, охранять которую были поставлены, наперебой лгали самодержавному государю о грядущей вот-вот казацкой опасности, которой не было и в помине. Путивльский воевода Никифор Плещеев, родственник второго по рангу государственного вора Московского царства Леонтия Плещеева, вдохновенно сочинял сказку то ли выросшему, то ли нет двадцатипятилетнему Алексею Михайловичу: «Опасаюсь я, холопишка твой, от тех повстанцев всякого дурна, живу в Путивле неоплошно, чтобы от тех воров, литовских людей, городу Путавлю какое дурно не учинилось».

До 1653 года Москва боялась конфликтовать с Варшавой, которой была не раз позорно бита и ограничивала свои действия разведкой очевидного и всем известного: «Тотчас послать в литовскую сторону кого пригоже и велеть разведать подлинно тайным делом, как польского Владислава короля не стало, и кого на его королевское место чают, и коль скоро. И что у них ныне делается, и в которых местах у них черкасы-казаки и татары, сложась воюют, и много ли их в собранье, и кто к черкасам пристает, и что за ссора у черкас с поляками учинилась, и как ту ссору чают унять. И кто ныне в Польше и Литве коронные гетманы, и белорусцы к черкасам не пристают ли, и есть ли в которых городах против тех черкас и татар в литовской стороне собранья. Про всякие вести, что у черкас делается, разведать всякими мерами все доподлинно».

Богдан вежливо улыбаясь, пригласил удалых московских лазутчиков в Белой Церкви к себе на завтрак, еще раз рассказал подробности войны и очень просил передать в Кремль, что «мы, казаки, не враги Московскому царству, нас не нужно бояться. Казакам с ляхами миру не будет». Гетман пригласил в шатер Адама Кисела и в его присутствии прочитал московским тайным агентам перехваченное письмо главного польско-казацкого переговорщика царю: «Казаки воюют из страсти к грабежам и беспорядкам и этот мятеж опасен для Московского царства, которому следует объединиться с Речью Посполитой и не допустить буйному народу усилиться для бедствия обеих держав». Затем Богдан спокойно спросил Кисела:

– Кажется, за вашими варшавскими обещаниями и предложениями торчат уши обмана и предательства?

За шатром грозно гудела дисциплинированная стотысячная казацкая армия, готовящаяся к битвам за свободу украинского народа, и совсем не хотевшая киселовских грабежей и беспорядков. С этого момента Кремль не принимал всерьез ни одно польское письмо и посольство, просто вежливо, но не очень дальновидно выжидая, когда поляки и казаки выдохнутся в домашней войне, чтобы сбить с трупов сливки. Дело, впрочем, житейское.

Хмельницкий раз за разом показывал государственным врагам и друзьям, что Варшава традиционно тупо и политически недальновидно игнорирует реальную ситуацию на Днепре. Всей Европе, но совсем не Польской Короне, было ясно, что Украинская революция по своему размаху сравнима с восстанием Уота Тайлера в Англии, Жакерией во Франции, Гуситскими войнами в Чехии и крестьянскими религиозными войнами в Германии. Позднее Европа будет называть Хмельницкого украинским Кромвелем, чье противостояние с необуздываемым королем Карлом I Стюартом летом 1648 года подходило к мертвому концу, давая, наконец, дорогу изменившей весь мир Великой Английской революции. Гетман Войска Запорожского понимал, что Европа Варшаве не указ и не пример, а только место, где шляхта может тратить чужие деньги. Только для того, чтобы еще и еще раз показать всем государственным соседям хамское упрямство польского сейма, с которым никак нельзя иметь дело порядочным и уважающим себя странам, Богдан послал на эту «Бурю пустых криков» посольство Войска Запорожского во главе со своим побратимом и политическим советником Федором Вишняком.

Нижняя шляхетская Посольская изба варшавского сейма, казалось, с трудом вмещалась в огромный готический зал королевского дворца, свободно переносивший присутствие пятисот шляхетских крикунов. Заседание сейма Речи Посполитой уже давно должно было начаться, но роскошный зал был почти пуст. На возвышении-подиуме стояли почетные кресла для пока не избранного короля и примаса, чуть ниже по обеим сторонам выстроились кресла для государственных деятелей Польской Короны и Великого княжества Литовского, великих, коронных, литовских гетманов, канцлеров, подскарбией. Чуть дальше возвышалось место сеймового маршала, кресла польных гетманов, епископов, воевод, каштелянов. За ними полукругом расположились места для сенаторов, а за ними стояли ряды скамей для представителей шляхты, избранных на поветовых сеймиках вместе с инструкциями, как голосовать в Варшаве. Хоры и галереи предназначались для приглашенной публики.

С традиционным часовым опозданием сеймовый зал, наконец, заполнился сиятельными королятами, ясновельможными нобилями и светлыми панами, все как один надменными, разодетыми в парчу и атлас и интересующимися только впечатлением, которое они производят на избранных в этот роскошный готический зал. Везде слышалось бряцание надетых для гонору на панские тела сабель, которыми большинство присутствующих совсем не умели владеть и поэтому обычно посылали вместо себя на смерть наемников-профессионалов, оплачивая их кровь чужим потом.

При появлении казацких послов сейм долгожданно взорвался злобными криками ненависти к этому схизматскому быдлу, заставлявшему его выслушивать небывалые еще в Польской Короне справедливые народные слова:

– Ясносвященные сенаторы и ясновельможные паны послы!

Много кривд, горя и слез претерпела и уже пролила наша бедная Украина, вместо миролюбия и единения народов окутанная темной силой деспотий, нетерпимости и злобы. Гонимые и утесняемые братья ваши узнали в Речи Посполитой не родную мать, а злую мачеху.

Наш знаменитый и древнейший украинский народ несмотря ни на что жил в единении со своими польскими собратьями и оказал множество услуг Речи Посполитой. Но снова и снова из мрачных бездн поднимались черные тучи и закрывали нам солнце. Сорвались с цепи сатанинские силы и начали сеять в шляхетских сердца злобу и ненависть. Вооружившись гвалтом, поднялись на нас и на наши святыни дерзновенные руки, растоптали все договоры и повергли всю Украину в плач и стенание. И так неласковый к нам закон совсем стал не закон, и смеются над ним паны и нарушают все наши права, приравняв украинцев к псам.

Благородные и ясновельможные владыки, князья и паны! Преклоните к нам сердца ваши, чтобы не совершилось сказанное пророком: «И слезы их обратятся в камни и стрелы, а стенания – в огонь!»

В Святом Писании сказано, что бессмысленно метать бисер перед свиньями, что в народном переводе звучит, как «посади свинью за стол, она и ноги на стол». Орущий сейм едва дослушал разумные казацкие речи и над бесконечными готическими сводами задымился и разгорелся мутным пожаром шляхетный лай:

– Не уступать схизматам, не уступать ничего! Ни пяди не уступать! Мы и так были слишком вежливы с быдлом! Огнем и мечом их! Украинская земля – наша, а значит, все что на ней – наше!

Среди хаоса истошных гоноровых воплей опять в зале раздались умные посольские слова:

– Вы стремитесь насилием обратить нас в подъяремных волов, а какой смысл волам защищать ярмо и бич угнетателя? Мы бросим ярмо и уйдем от плуга. Нам, волам, в случае опасности лучше не защищать, а убить злобного угнетателя и разделить землю.

Опомнитесь, если можете, яснейшие паны, взойдите на свои высокие замковые башни и оглянитесь вокруг Речи Посполитой. С севера на нее косятся шведы, с востока сторожит обиженная Москва, с запада не зевают немцы, с юга терзают нас татары и турки. Опомнись, шляхта! Усмири, если можешь в своем сердце злобу, разломи железо неволи и скажи, наконец: «Правда и воля всему народу Речи Посполитой и тогда не будут страшны нам никакие враги!»

И еще раз попытались казацкие послы достучаться до неприспособленных для этого шляхетских депутатов, соли Польской Короны:

– Вы хотите сделать из казаков, этих львов, которые во всех битвах бились в самом огне, своих непримиримых врагов? Это смертный приговор Речи Посполитой самой себе. Ваше своеволие и презрение к народу ляжет позорным пятном на Польскую Корону, которая не вытравит это пятно навеки.

10 июля 1648 года сейм ответил Войску Запорожскому почти единогласным ревущим воем:

– Начать решительную борьбу с взбунтовавшимися казаками. Захватить и отослать в Варшаву в цепях изменника Хмельницкого и тогда мы, возможно, убьем не всех бунтовщиков и их пособников.

Сейм объявил в государстве сбор шляхетского ополчения и набор новой армии. Во главе огромного войска, вместо находившихся в татарском плену после Корсунского позора гетманов, сенат, кажется трезвый, поставил триумвират региментарей – ленивого сандомирского воеводу Доминика Заславского, дипломата и коронного подчашего Николая Остророга и врага Хмельницкого, коронного хорунжего Александра Конецпольского. Чтобы заместителям гетманов было не так скучно тупо посылать солдат на казацкую смерть, сенат, кажется не трезвый, приставил к триумвирам тридцать два (мы не шутим!) военных комиссара с неопределенными властно-контролирующими полномочиями.

Узнав об очередном сеймовом идиотизме, Богдан Хмельницкий засмеялся, и вслед за ним хохотала и Украина, и Великое княжество Литовское, и вся Речь Посполитая: «Князь Доминик – перина, подчаший – латына, хорунжий – дытына. Эти тридцать пять командующих успешно проиграют не одно, а тридцать пять сражений. У панов бог ум отнял. Каждый хочет быть старшим, а где старших много, там войско нездорово. У шляхты в хоругвях будет больше золота и серебра, чем свинца, как будто собирается она не на смертельную битву, а на свадьбу!»

Сенат, наконец, определил, что Украина поднялась и справа и слева от Днепра, а все посполитые, все как один, повторяют «Эй, ляше – по Случь наше», потребовал у Хмельницкого, который не переставая ловил и казнил мародеров, унять «варварскую неорганизованную толпу во главе с вождем сумасшедшего плебса Кривоносом». В ответ на том самом Масловом Ставу гетман в присутствии наблюдателей из разных стран провел созданный им смотр украинской армии, на котором в тридцати полках стояли восемьдесят тысяч казаков и посполитых, с батареями из ста орудий, четырех тысячная крымская орда Карач-бея и многочисленные отдельные крестьянские и мещанские отряды. На смотру Богдан Хмельницкий торжественно вручил «вождю бешеного плебса» позолоченную и всю в драгоценных камнях саблю с рукоятью из белого рога со словами:

– За твою службу народу от всего казацкого рыцарства – путь не дрогнет твоя рука, как не дрожала до сих пор.

Сенату гетман публично ответил, что “зачем же вы так допекли людей, зная, что народ унять нельзя”, и потребовал у Варшавы унять Бешеного Ярему, который вместе со своим смертельным садистским табором, с удовольствием вешал на шеи посполитых ожерелья из отрубленных голов их детей и с наслаждением зажигал «казацкие свечи», привязывая хлопцев к столбам, обматывая их соломой, обмазывая смолой и затем устраивая живые костры.

Уже многие люди понимали, что государство, массово рождающее и не наказывающее своих нравственных выродков, вроде Иеремии Вишневецкого, было обречено. Туда и дорога, воздух в Европе будет чище, говорили по всему старому континенту от моря до океана. Казаки и посполитые понимали, что вместе с невменяемой польской шляхтой они на одной земле жить не могут. По всей Речи Посполитой гремели убийственные по своей справедливости слова Богдана Великого:

– Вы, панове-шляхта, позор Польской Короны. Вы исчадия ада и сатанинские выходцы, издевающиеся над людьми, как над собаками. Для вас нет ничего святого и дорогого, кроме своего бездонного брюха. Добре, ожидайте, доберемся мы и до вашего брюха. Вы не благородная шляхта, вы разбойники и губители отчизны, топчите закон ногами и смеетесь над ним, собирая из судебных постановлений себе бумажные кунтуши. Ну что же, посмеемся над вами и вашими мерзкими и пустыми харями – пыками и мы. Все пойдем, все встанем против вас, потому что давно горит огнем в груди наша боль. Вы жжете нас, без разбора и счета льете кровь верных слуг отчизны и вызываете на вас пароксизм нашей ярости. Ни закона, ни правды у вас нет, а только озера и реки нашей крови.

У вас нет никакой власти, которая блюла бы какой-нибудь порядок в государстве, а только везде царит разгул, своеволие и бесправие, вызывающие только одни трупы. Вы, горсть угнетателей, присвоили себе державу, а лишенных вами прав посполитых превращаете в быдло. Ну что же, значит это быдло возьмет в руки вилы. И следа вашего хищного не останется, как и ваших разбоев, зверств, распутств, безумной роскоши и вашего зла, которое влечет всех к погибели. Облопаетесь нашей казацкой крови!

Где ваша былая доблесть, шляхтичи? От риска и позора поражения вы откупаетесь чужими деньгами, проливаете свою честь в беспутстве, пирах и разбоях. Вы не витязи, гремевшие славой в Грюнвальдской битве, а только их клочья, насквозь пропитанные злобой и алчностью.

Ваши ужасные насилия над народом – позорны и преступны. Вы поджигаете райскую землю – сгорите в пожаре и сами. Ваши фанатические издевательства над людьми, ненависть и презрение к ним – порождение вашего деспотического безумия. Непримиримая злоба и ярость между нами быстро растет. Вы погрязли в пьянстве и разврате, в безумной роскоши потеряли свою доблесть и теперь на вас наша несокрушимая казацкая сталь.

Гром небесный на вас!

Ждите же заслуженных ударов судьбы!

К концу августа огромная польская армия собралась у львовских Глинян и не меньшее украинское войско – под Белой Церковью.

Десятки тысяч шляхтичей, увидев, как их много, чванливо говорили сами себе и всем, кому попало:

– Не помогай, боже, ни нам, ни казакам, а смотри, как мы разделаемся с этим мужичьем. Против такой сволочи не стоит тратить пуль, мы их разгоним одними плетьми.

По эти наглые возгласы более чем стотысячная польская армия на сотне тысяч возах обоза вышла из Глинян на Збараж в направлении Белой Церкви убивать бунтовщиков. Отдельно шло частное войско Иеремии Вишневецкого, в очередной раз обиженного тем, что ему не дали гетманскую булаву. Тридцать пять военачальников привычно пьянствовали, активно поддерживаемые пышным военным панством, еще не знавшим, что вскоре им придется обменять роскошную жизнь на сырой украинский чернозем.

Богдан Хмельницкий продуманно не удержался и послал навстречу пыхато-наглому нешановному панству два воза индюшачьих перьев и над войском Польской Короны захохотала Украина, расстроилась Речь Посполитая и удивилась Европа, чьи армии никогда заранее не хвалились, идя на битву, а только возвращаясь с победой.

Украинский гетман прекрасно понимал, что его войско не должно выходить за пределы казацких территорий, чтобы не дать сенату возможности обратиться за военной помощью к соседним монархиям во главе с Австрией, боявшихся, что народная война из Украины может перекинуться на их земли. Хмельницкий знал, что пятидесяти тысячам казаков и стольким же тысячам необстрелянных посполитых, поддерживаемым десятитысячнеой ордой калги-султана Крым Гирея и Тугай-бея угрожают пятьдесят тысяч кварцяных жолнеров, немецких наемников, шляхтичей ополчения и еще вдвое большее количество их военных слуг. Богдан, всегда берегший жизни своих боевых хлопцев, опять должен был загнать оккупационное войско на выгодную для его разгрома позицию.

Казацкие разведчики нашли хорошее место для победного сражения к юго-востоку от Староконстантинова, у местечка Пилявцы, стоявшего на берегу медленной и спокойной реки Иквы, которая текла по заканчивающейся холмами и кустарниками заболоченной равнине. Чтобы разозлить региментарей и комиссаров, полк Максима Нестеренко по приказу гетмана сумасшедшей атакой взял неприступный для кого-то сумрачный Кодак, и Хмельницкий показал полякам, что в штурме участвовало все его войско. Взятие антиказацкого Кодака было звонкой пощечиной Варшаве, и огромное польское войско сдвинулось к югу, уйдя с киевского направления, и с удовольствием накатывалось на казацкие полки, громогласно называя их уже мертвыми.

Пьяная в смерть шляхта во всеуслышание объявила свой поход на казацкую сволочь шествием к победе и славе и беспокоилась только о том, как пышнее отпраздновать неизбежную гибель ста тысяч взбунтовавшихся хлопов. Десятки тысяч шляхтичей сидели на великолепных боевых конях, украшенных позолоченной сбруей и даже седлами и махали дорогими саблями с серебряными вставками, стараясь не обрубить лошадям уши, но поминутно роняя в осеннюю грязь меховые шапки с драгоценными камнями и золотые шейные цепи. За пышным панством сто тысяч возов обоза везли золотую и серебряную посуду, дорогие вина и бочки с медом, разнообразнейшую еду, восточные сладости, богатые постели и обязательные серебряные ванны. Свобода шляхты незыблема, а быдло на пали! Костьми ляжут, пшя креф, и сто дьяболов им в хлопские глотки! Раздавим благородными сапогами взбунтовавшихся гадюк!

На Пилявицком поле казаки и посполитые окапывали валами и рвами шестирядный казацкий табор, перекапывая вокруг холмы и долины, заливали водой Иквы сенокосы, лишая шляхетских коней корма, и оставляли перед защищенным рекой фронтом холмистую равнину, на которой никак не могла широко разогнаться многотысячная панцирная кварцяная конница.

Гений Богдан Хмельницкий стратегически не повторялся никогда. Тайная служба гетмана предупредила гоноровое воинство, что к нему в тыл уже идет десятитысячный корпус Максима Кривоноса, чтобы устроить шляхте вторую Корсунь. Заславский, Остророг и Конецпольский гордо заявили, что только хлопы наступают на грабли дважды и двинулись на Староконстантинов, у которого не было удобных для тыловых засад мест, собираясь встать там неприступным лагерем. Богдан вежливо улыбнулся и тут же ударил в лоб многомудрым региментарям авангардом Данилы Нечая, который должен был ложным отступлением заманить оккупантов туда, где их ждала казацкая смерть.

Хмельницкий гений рассчитывал грядущую решающую битву как шахматную партию, заранее готовя ее исход. Он понимал, что в Пилявецком треугольнике перед ним будет стоять все Польская Корона, и не собирался давать ей ни одного шанса.

Давайте, ясновельможные, танцуйте под наши казацкие дудки, раз не можете плясать под свои трубы. Скоро в гетманской жмене станцуете тот краковяк, который сыграю вам я, гетман войска Запорожского. В вашем походе слишком много сеймовых полководцев, а значит ждет его позорный конец.

* * *

Армия Хмельницкого встала табором на правом берегу Иквы, на левом скопились селянские полки Кривоноса. Река перед казацким фронтом имела несколько бродов и неширокую плотину, но воины укрепили орудиями и шанцами с обеих сторон только плотину, чтобы не мешать возможным атакам противника по всей линии обороны. Авангард Данилы Нечая занял все переправы через ставшую пограничной реку Случь и атаковал поляков у Староконстантинова, получив задачу заманить их к Пилявцам.

Перебежчики сообщили региментарям, что все войско изменника Хмельницкого плохо обучено, вооружено косами и дубинами, а многие реестровые казаки только и мечтают перейти на шляхетскую сторону. Триумвират, конечно, обрадовался и польское войско всей массой навалилось на полки Нечая, которые яростно держали все переправы через Случь, все, кроме одной.

– А куда ведет дорога от этого слабо защищенного брода? – спросили главные «перина, латына и дытына».

– Так в Пилявцы же, – ответили казаки, имитировавшие ее защиту.

Под крики vivat польское войско день и два переправлялось через отбитую переправу не заметив, что ночью авангард Нечая спокойно отступил от реки везде. Опытные польские командиры предложили устроить лагерь у Случи под Староконстантиновом и спокойно ждать войско Хмельницкого, но развоевавшиеся региментари и комиссары радостно приказали хоругвям без остановки гнать бунтовщиков за Днепр. Боевые офицеры настаивали на остановке, но тут же новые казацкие перебежчики сообщили триумвирату ужасную новость, что через две недели к Хмельницкому подойдет стотысячная орда во главе с ханом Ислам Гиреем. Региментари и комиссары тут же умно решили, что допустить соединение татар и казаков нельзя, назвали опытных командиров трусами и отправили войско в атаку на одинокого пока казацкого гетмана, которое тут же наткнулась на его табор у Пилявиц. 7 сентября Хмельницкий, наконец, смог немного спокойно поспать, приведя польские хоругви туда, где их ждала смерть. Вы, королята, ненавидите таланты и всегда выбираете посредственности. Ну что же, ждите завтра от нас свинцовые гостинцы.

* * *

Растянутый на восемь километров в длину широкий польский лагерь стоял в четырех километрах от авангарда Кривоноса на правом берегу Случи. Правым флангом командовал Остророг, левым Конецпольский, центром Заславский и собой Вишневецкий. В тылу, чтобы не допустить казацкой засады по-корсунски, встали подольские шляхетные хоругви. На вечернем полупьяном военном совете план грядущего сражения не разрабатывался – казаки полезут, и мы их убьем, vivat!

Утром 8 сентября две стотысячные армии у Пилявиц смотрели друг на друга в упор. Хмельницкий никогда не торопился воевать, если можно было еще и еще дезинформировать противника. Гетман совсем не рвался атаковать зная, что шляхта в бездействии сильно пьет спиртное, а значит, быстро теряет твердость духа, который и так не отличался у нее стальной крепостью.

Богдан видел, что в стотысячном польском войске только двадцать тысяч немецких и кварцяных пехотинцев и шляхетная конница вдвое больше казацкой. Пехота не может победить конницу и поэтому применяет против нее методы активной обороны. Знахари сказали гетману, что через несколько дней в округе начнутся проливные дожди, сделав землю совершенно не пригодной для конных атак, и Хмельницкий начал нужные погоде и ему, но совсем не полякам переговоры.

В письме Заславскому Богдан повторил, что эта домашняя война вызвана зверствами Бешеного Яремы и казаки не очень понимают, зачем сладко живущим гоноровым шляхтичам посполитого рушения тысячами умирать в кровавом сражении из-за одного обезумевшего садиста. Шляхта с удовольствием ухватилась за идеи не погибать и тридцать пять командующих начали демократическое обсуждение письма Хмельницкого в польском лагере.

Иеремия Вишневецкий, даже подпертый своими двенадцатитысячными хоругвями, несколько разволновался и заявил, что он против любых переговоров с казацкой сволочью, у которой нет совести и, вообще, эта домашняя война должна окончиться ее гибелью, поэтому нельзя даже думать о мире, а только о сражении.

Доминик Заславский, активно поддержанный шляхетными жизнелюбами, ответил князю-душегубу:

– Победа в наших руках, этот так, но какая польза от этой победы? Если мы истребим хлопов, то кто же тогда будет работать на нашей земле. Мы землю пахать не умеем и не хотим. Для чего губить своих подданных, если можно уладить спор с ними миром?

Слушал незримо демократический шляхетный спор Богдан Хмельницкий и горестно улыбался своим самым нетерпеливым полковникам:

– Гей, завзятые молодцы, не спешите класть головы – не радуйте ляхов!

Утром 9 сентября в поединке перед двумя армиями выстрелом в спину с польской гоноровой как всегда стороны был убит победивший Иван Ганджа, открыв длинный смертный список гетманских побратимов-участников «совещания в роще».

Стоял Богдан на холме у своего гетманского знамени и стояли за ним его герои-полковники, и не было в их рядах Ивана Ганджи. А у холма правильными четырехугольниками от валов и рвов казацкого табора до самого горизонта выстроились все в орудийных батареях полки, слева и справа от которых летящими крыльями гарцевала конница. Украинские витязи обожали своего батьку гетмана, у которого давно установилась с войском незримая, но неразрывная связь, и все хлопцы улыбаясь, передавали друг другу сказанные у Пилявиц слова Богдана Великого:

– Перину под ноги, латыну – за парту, дытыну – в угол, и всем ляхам ввалим казацких галушек! Пали гармаш, пали казацкий пушкарь, пали веселей, вали наши гостинцы ляхам – вот вам с маком, вот с перцем, а вот и с хреном! Лови, пыхатая индюшачья шляхта, не промахнешься!

Через три дня беспокоящим артиллерийским огнем Хмельницкий выманил поляков в невыгодную для них атаку. 11 сентября конные хоругви атаковали укрепления у плотины, защищаемые Кривоносом. Казаки откатились к самой воде, вовремя получили подкрепления с другого берега и отбросили поляков. Решив, что первая же неудача ослабит боевой дух в огромном войске, региментари бросили на Кривоноса драгун, а затем и немецкую пехоту, но казаки стояли как каменные стены. Было только девять часов утра, а предмостные укрепления правого берега уже были завалены польскими и казацкими трупами.

Узкая плотина, ниже и выше которой были еще броды и переправы, не имела никакого стратегического значения для медленно разгоравшейся битвы, но триумвират с комиссарами, не имевший воинских талантов, почему-то решил взять ее несмотря ни на что, пренебрегая хоть и медленной, но все равно очень опасной для врага фронтальной атакой тяжелой конницы.

Конные хоругви князя Корецкого перешли реку намного выше плотины и, совершив быстрый пятнадцатикилометровый бросок по мокрой болотистой равнине, атаковали предмостные укрепления на казацком берегу. Одновременно мощным ударом были взяты предмостные укрепления на польском берегу, а полки Кривоноса левее прижаты к самой воде. По плотине ринулись конные хоругви и ее защитники, атакуемые с двух сторон, отошли к казацкому табору, находившемуся в двух километрах от Иквы.

В ночь на 12 сентября казаки в нескольких местах перекопали местность, по которой атаковали хоругви Корецкого, оставив его без возможностей маневра. Утром поляки форсировали Икву одновременно в трех местах, атаковали казацкие линии, но были остановлены залповым ружейным и артиллерийским огнем. В течение дня трижды поляки атаковали казаков, но удержаться смогли только у плотины. Шляхетская легкая конница ничего не могла сделать с уверенной казацкой пехотой и понесла чувствительные потери.

К концу второго дня Пилявицкого сражения к Хмельницкому подошла пятитысячная крымская орда Тугай-бея, и гетман тут же приказал усилить артиллерийский огонь, чтобы за дымом поляки не могли пересчитать татарские подкрепления. Ночью новые казацкие перебежчики передали региментарям, что Тугай-бей привел сорок тысяч воинов и шляхта заволновалась, поняв, что ее преимущества в коннице больше нет, а значит и до победы совсем не близко.

Наступила решающая ночь на 13 сентября и по казацким полкам командиры прочитали обращение Хмельницкого к воинам: «Панове рыцари! Здесь на нас наступает вся Польша! Победят нас утром ляхи – Украина пропала навеки. Победим мы – и получим волю. Гойда кончать ляхов!» По приказу гетмана ночью казаки подготовили несколько переправ через Икву, а Хмельницкий послал подкрепления Кривоносу, мужественно отбивавшемуся весь прошлый день на польском берегу, предупредив, что утром будет всеобщая атака.

На рассвете казаки и переодетые в татар селяне с дубинами выстроились перед плотиной в штурмующие линии. Увидев это, региментари спешно направили к Корецкому подкрепления, и конные хоругви забили узкую плотину. Ждавший этого Хмельницкий отдал уже срывавшийся с губ приказ и на плотине и ее входе и выходе начался огненный ад. С той стороны резко и мощно ударили казаки Кривоноса, с этой атаковали конные и пешие полки гетмана, поддержанные передвижными батареями на возах-тачанках. Богдан мгновенно выдвинул вперед тяжелые орудия, которые разнесли польскую оборону, и ударившие с четырех сторон казаки в пень вырубили тысячи защищавших плотину жолнеров, которые так и не получили помощь от главного польского лагеря, находившегося всего в двух километрах от Иквы. Десять захваченных на гребле польских орудий уже били по выстраивавшимся вдали шляхетным хоругвям.

Одновременно с разгромом Корецкого, казацкие штурмующие линии с татарами на правом фланге десятикилометровой нескончаемой полосой по подготовленным ночью переправам неотвратимо атаковали выстроившиеся, наконец, перед своим лагерем польские войска. Началось ужасающее сражение двухсот тысяч воинов, продолжавшееся весь совсем не короткий сентябрьский день. В сумерках казаки отрезали польский лагерь от воды и начали с трех сторон окапывать его валами и рвами. За все пять дней сражения поляки так и не смогли использовать свое двойное преимущество в тяжелой коннице, а их тяжелые мортиры не доставали ядрами до казацкого табора. Двенадцать тысяч жолнеров Вишневецкого в боях участия не принимали, привыкнув использовать свои военные таланты только против мирного беззащитного населения.

В огромном польском лагере уже собирался воцариться привычный предсмертный шляхетный хаос. Участники сражения с обеих сторон позже говорили, что от казацких укреплений вылетали почти осязаемые волны холодного мужества и гнева, и раз за разом окатывали бесконечные шляхетные возы, среди которых начали волноваться гоноровые паны, которым уже казалось, что по их надежным доспехам бежит трусливый страх и трепет и влезает в кунтуши и жупаны. Тут и там начали раздаваться визгливо-нервные крики, призывавшие к бегству, с трудом подавляемые хорунжими и ротмистрами. Ситуацию ухудшил начавшийся уже в сумерках бесконечный дождь, быстро превративший польский лагерь в болото.

На ночном военном совете региментари и комиссары решили тихо отступить к Староконстантинову. Тихо не получилось. Вместо того, чтобы отступать последними, триумвират, а тут же за ним комиссары, побежали первыми, по дороге переодеваясь в мужицкую одежду. Заметив, что регламентари уходят, за ними рванулась краковская и сандомирская хоругви.

Внимательно смотревший за поляками Хмельницкий тут же нанес по панскому лагерю страшный ночной удар конными и пешими полками, атаковавшими с трех сторон одновременно. На лагерь опустился огненный ужас, вызвавший панику и быстрое павальное бегство жолнеров и шляхты, бросивших обоз и раненых. Очевидцы вспоминали, что гоноровые паны рубились друг с другом за лошадей и дружно ломали себе шеи: «В чем кто мог и с чем, кто мог и где кто мог, убегали, бросив пушки, оружие и добро».

Хмельницкий быстро проверил, не является ли польское отступление мнимым, увидел, что это шляхетский конец и бросил свои полки в погоню. Шляхтич Самуил Твардовский писал о Пилявицком позоре: «Когда крылатые гусары днем пришли в лагерь большим отрядом, они не могли рассредоточиться в этой тесноте для встречи с врагом. В это время шанцы за греблей были взяты, пехота с орудиями полностью уничтожена, а из конных хоругвей, которые переправились на ту сторону, ни одна не вернулась целой. О, кто бы мог описать эту ночь и перенесенную беду! Рука моя не хочет двигаться дальше, описывать невиданный позор и срам моего всегда рыцарского народа. Наброшу покров на глаза свои. Не остановить движение скалы, которая оторвалась от горы и не поднять Трои, когда она ввергнута в прах! Какой шум, какой хаос господствовал там, когда множество людей не ведая даже в чем дело, выскакивали из своих пристанищ, бросали оружие на землю, а другие только от сна вскочив, хватались за что попало – кто за коня, кто за саблю, кто за узду, кто за седло. Раненых, больных, все бросили и вверяли жизнь своим ногам. Все добро и богатство, которое имели тут поляки, все отдали они во владение своим хлопам».

В первых рядах бегущих несся Бешеный Ярема, остановившийся только у Львова с криком, что «украинцы – презренный народ», а многие панята ураганом летели до Вислы. Сбежавших с поля боя догоняла казацкая погоня, и поляков было побито столько, что звери не успевали поедать их разодетые в смерть трупы.

Казаки взяли почти сто орудий, весь стотысячный возовой обоз с имуществом в десять миллионов злотых и это была колоссальная сумма. Хмельницкий сразу же разослал по Речи Посполитой и Европе свои универсалы, в которых писал, что на поле под Пилявцами поляки оставили на десять миллионов злотых добра и на тысячу миллионов позора. Варшава попыталась ответить слухом, что изменник Богдан победил колдовством, напустив на шляхту ужасный страх и гетман мгновенно ответил сенату на всю страну, с улыбкой показав на свою саблю: – вот ваш страх!

На Украине стали называть панов «пилявчиками»: – Добре паны выбрались на свадьбу, только силу силенную скарба и кошта протрынькали.

Победа Войска Запорожского над карательной польской армией потрясла Речь Посполитую, начавшую, наконец, говорить, что это кара за высокомерие. Шляхта массово побежала к балтийскому побережью, потому что «страх и великая тревога, каких нельзя ни произнести, ни описать и в которые не поверит тот, кто этого не видел, охватил всех жителей огромной республики».

Не стало шляхты в Подолии и на Волыни, а на Днепре ее уже давно не было. В Беларуси казаки вошли в открытые мещанами Пинск, Мозарь и Гомель. 14 сентября 1648 года решилась судьба миллионов людей и Украина протянула к Богдану Великому свободные от ляшских невольничьих оков руки.

Польская Корона навсегда упустила возможность подавить Украинскую революцию, которая грозно воскликнула: «Молчи, ляше – по Случь наше!» Из села в село передавали слова Богдана Хмельницкого о Пилявицком сражении:

– Молодцы ляшки-панки, вырядились на битву, как на банкет – мы им и накрыли праздничные столы. Так тикали гоноровые свет за очи, что в беспамятстве соскакивали с лошадей и бежали наперегонки, давя друг друга.

16 сентября, через два дня после победы, Богдан собрал старшинскую раду, чтобы напомнить полковникам, особенно новым, почему Войско Запорожское не может атаковать Варшаву и вообще заходить на коренные польские земли. В закрытом характерниками от подслушивания парадном зале Пилявецкого замка, цвет украинского казачества слушал четкие и продуманные слова Богдана Великого, читавшего души своих витязей, как раскрытые книги:

– Вы говорите: веди войско на Варшаву и на край света. Не надо края, ибо свою землю имеем. Но не надо нам и польскую Варшаву, потому что мы там чужие. Уже вокруг Кракова веками забиваемые рабством крестьяне заговорили так, что затряслись от страха их хозяева-желудки: «Если бы бог дал нам своего Хмельницкого, мы бы тоже показали шляхте, как издеваться над хлопами». Обратите внимание, панове-рыцари, польские селяне хотят именно своего, польского Хмельницкого, украинский им не подходит. А уж Варшава легко представит его всей Европе вдохновителем восстания подданных против господ, которое может раскатиться и по соседним странам.

Не забывайте, паны-полковники, что в стратегических государственных делах холодный бесстрастный разум всегда идет впереди удали, завзятья и пылкого сердца. Сейчас, после Желтых Вод, Корсуни и Пилявиц не мы бунтари, а королята-магнаты, ни во что не ставящие закон. За нами народная правда, и поэтому мы при соседском нейтралитете изгнали из днепровской Украины польских оккупантов, как грабителей из своей хаты.

Если мы пойдем в Польшу, то сами станем разбойниками в чужой хате и тогда Варшава поднимет на нас целый свет. «Пишов дурень с хаты чужу добуваты, а як вернулся – то и своей позбувся!» Во время Столетней войны Англии и Франции воюющие рыцари двух держав объединились, чтобы подавить народное восстание Жакерию, а потом продолжили резаться между собой. Свои войска польскому сенату для защиты законной власти от взбунтовавшейся черни и из-за боязни всеевропейского восстания крепостных даже в кредит могут дать и Швеция, и особенно Священная Римская империя со своей вечно вмешивающейся во все Веной, и Германия, в которой всегда полно наемников, и даже Москва. Не забывайте, что мы в союзе с мусульманским Крымом, против которого из-за его вечных набегов настроена вся христианская Европа.

Мы атакуем Варшаву и нас тут же объявят бунтовщиками против законной власти и как дурной пример народного восстания задушат всеобщей монархической интервенцией. Хотите, чтобы нас расскубли со всех сторон, как горох на дороге?

Мы подняли свое знамя не для мести, крови и грабежа, а за свободу и благо украинского народа. Мы, Запорожское войско – голос и вопль обездоленных и истерзанных людей и не превратимся из моисеев в самсонов! Украинские казаки перед всем миром – рыцари и витязи. Мародеры переодеваются в нашу одежду, обливают горилкой плечи заможных селян и поджигают ее, выпытывая у них, где зарыты деньги и ценности. Мы ловим и казним мародеров и нашей чести, нашему слову верят. Мы никогда, как несамовитые королята, не заслужим проклятие всего мира за бесчеловеческий садизм, а подобное проклятие европейского общества – дело очень серьезное!

Теперь у нас есть время до следующего польского нашествия, думаю, что год, за который мы должны сплотить свои силы и освободить от польской шляхты всю украинскую землю. Скоро в Киеве мы объявим о создании Казацкой державы – автономии, ищущей сильное государство-протектора, ибо без этого протектората европейские монархи никогда не признают нашу легитимность. Если мы сейчас сделаем хоть один неправильный шаu – все сделанное нами может рухнуть, и мы не можем рисковать судьбой народа.

Теперь Польша сама по себе, а Украина сама по себе, иначе довеку на нашей земле ладу не будет. Договориться с Польской Короной нельзя, даже выбив ей зубы жадности. Мы должны раз за разом показывать всему миру, что королята – это тупые монстры и поэтому с такими нелюдями Европе стыдно быть не только в дружественных отношениях, но даже в обычном союзе.

Сейчас мы активно вмешаемся в выборы короля Речи Посполитой и потребуем у него и сената автономии Украины такой же, какую имеет Великое княжество Литовское. А когда Варшава нам откажет, а она нам обязательно откажет, ну что же – коли с Польшей нельзя сладить, так отделимся от нее со всем народом навсегда!

А чтобы сенат дольше думал над нашими предложениями, давая нам усилиться, мы пойдем на Львов, и пусть зелено-желтые львовские холмы почернеют от казацкого войска.

Идем на Львов, но брать его не будем. И не потому, что в нем тридцать тысяч жителей и столько же живущих в округе, а значит в городе сильный гарнизон. И не потому, что четыреста пятьдесят каменных и тысяча пятьсот деревянных домов окружены внутренней и внешней стенами с орудиями на них, с семнадцатью башнями, рвами и валами почти трехметровой высоты, глубины и ширины. И не потому, что в городе Льва всего двое краковских и галицких ворот, и две фортки-калитки, у монастырей бернардинов и кармелитов, и с запада у него болота, а с севера Нижний Замок, а на горе Высокий Замок. Кодак посерьезнее крепость. Была. Вот, добрые люди рассказывают, что вода в львовских рвах высохла, валы сползли, а стены ядер не выдержат.

Львов – знаменитый древний украинский город и не славному Войску Запорожскому руйновать его славу! Подойдем, осадим, поговорим с Варшавой о новом короле с позиции силы, ибо другого языка она не знает. Останемся на своей земле, но будем нависать над тупоумной шляхтой, как карающий меч. Нависать и набираться государственных сил, чтобы с нами считались, ибо еще ничего не кончено.

Богдан Хмельницкий закончил свою долгими ночами продуманную речь и еще долго в парадном зале висела восторженная казацкая тишина, взорвавшаяся, наконец, единым сотенным возгласом-ревом, от которого вылетели замковые стекла:

– У нашего батьки золотое сердце и разумная голова, а к ней – ловкий язык. Ты рыцарь, Богдан, и голова, мы тебе верим. Там, где славный Хмельницкий – там и народ украинский! Слава Батьку! Хай живе!

Богдан Хмельницкий за 1648 год сделал со своими героями то, о чем Украина мечтала века и за это получил от Речи Посполитой, уже не раз лежавшей в грязи у казацких ног, название вечно пьяного казацкого тирана. Кому что нравится – тот тем и давится, и польские псевдоисторики наперебой выдумывали сказки об алкоголизме украинского гетмана, не стоившие и бумаги, на которой они были написаны. Попробуйте с пляшкой горилки и кухлем оковитой в руках десять лет громить намного сильнейшего врага и создать государство героев! Что, гоноровые, не получается? Кто бы мог подумать? Не мудрено, панята, вы ведь сами вечно пьяные или только что из любимой корчмы. Там, в корчме, среди объедков ваше место. А гениальные герои, окруженные вернsми рыцарями, стоят на недосягаемых вершинах и радуют свой народ свободой и благополучием.

Двумя мощными потоками Войско Запорожское через Броды и Збараж двинулось на Львов, заняв по дороге родовой замок Бешеного Яремы, Вишневец с пятидесятью орудиями, который никто не защищал. Казаки хохотали, узнав, что Вишневецкий прибежав из Пилявиw в город Льва, срочно собрал у горожан для их защиты умопомрачительную сумму в один миллион злотых и тут же рванул с деньгами в Варшаву. Впрочем, Бешеный Ярема, честь и совесть Польской Короны, хорошо знал, что делал. Золото помогло ему получить в сейме, очевидно за неучастие в Пилявицком и других сражениях, должность великого коронного гетмана Речи Посполитой, до возвращения из крымского плена Николая Потоцкого, чтобы получать еще и еще миллионы золотых за проигранные битвы. Само собой, Вишневецкий тут же потребовал эти миллионы на создание новой армии из тридцати тысяч кавалеристов и двадцати тысяч пехотинцев, конечно забыв рассказать, что у него уже есть львовский миллион. Сейм, вообще-то, понимал, что деньги знаменитому наоборот Гедиминовичу давать нельзя, но новый коронный гетман пообещал делиться военными подрядами с нужными варшавскими людьми и дело сладилось, поскольку ведь «escze Polska nie zginela».

Войско Запорожское простояло у Львова и Замостья до середины ноября, взяв даже неприступный Высокий Замок, испугав испугавшихся и вежливо собрав с ободранных Яремой горожан впятеро меньшую контрибуцию товарами для крымской орды.

К Хмельницкому еще в начале октября обратился брат умершего Владислава Ян Казимир, прося поддержки в борьбе за корону со своим братом Карлом Фердинандом, которого поддерживали королята и Вишневецкий. Претендент, иезуит и кардинал, обещал Хмельницкому все и гетман, ученик иезуитов, хорошо знал, что ничего из обещанного сделано не будет. Играть ведущую роль в избрании короля когда-то великой Речи Посполитой почти уничтоженному в 1638 году Войску Запорожскому было важно для предотвращения совсем не нужной ему монархической интервенции. Хмельницкий словесно и финансово заявил Варшаве о поддержке Яна Казимир, который 10 ноября 1648 года и был избран сеймом королем Речи Посполитой. Через неделю Хмельницкий начал отводить свои полки к Киеву, где вскоре должны были состояться королевско-гетманские переговоры о статусе Украины в составе Речи Посполитой.

Богдан Хмельницкий не мог закрепить за Войском Запорожским Галичину – оставление им сильных казацких гарнизонов в западных украинских городах обескровило бы его армию, у которой впереди было еще море сабельной работы, а слабые гарнизоны быстро бы вырубили сбежавшиеся ближние и дальние польские хоругви. Довольный сенат начал говорить, что тупоумного Хмельницкого бог наказал политической слепотой, совершенно не понимая того, что бессмысленно платить бесценной кровью за то, что нельзя удержать.

Хмельницкий двигался к Киеву медленно, везде устанавливая гетманское правление, и победно-грустно: в середине ноября от эпидемии чумы умер его герой-побратим Максим Кривонос, детство и юность которого осталось неизвестным потомкам, участник Тридцатилетней войны и морских походов по Средиземному морю, полковник Черкасского полка, фанатично ненавидевший шляхту, чей девиз был «Воевать, а не разговаривать» и который «ляшскую славу загнал под лаву».

Иностранные дипломаты презрительно писали из Варшавы в европейские столицы: «У поляков, в большом количестве скопившихся в Варшаве, были заячьи уши. Ими овладел такой страх, что как только услышат треск сухого дерева, так готовы без памяти бежать к Гданьску с криками «Хмельницкий идет!» После выборов короля, первых послов сенат отправил к нему и гетман, улыбаясь сказал им:

– Хорошо, что выбрали Яна Казимира, а если бы выбрали другого, так я бы пошел в Краков и дал бы корону Речи тому, кому бы захотел.

Читал Богдан Хмельницкий подготовленные тайной стражей информационные обзоры о настроениях в Варшаве и успокаивался – никто таким воякам в Европе войск не даст, только за наличный расчет наемников, а у королят к деньгам отношение особое, могут выговорить только слово «дай» и никогда «на».

Еще с дороги от Львова украинский гетман обратился к польской шляхте с универсалом:

– Вы, панове, говорите, что я поднял миллионы на резню только затем, чтобы отомстить за себя? Да разве эти миллионы пошли бы со мной из-за этого умирать? Нас, казаков, мало и без народа борьба с вами, ляхами, невозможна. Вы издеваетесь над безвинными и беззащитными людьми, оказавшимися в безвыходном положении. Теперь я и Войско Запорожское – защита и охрана нашего народа, которое идет с нами к победе.

Вы, панове, говорите, чтобы я побоялся бога. Почему же вы не боялись Господа, когда веками истязали мой народ, вися на его шее то ли камнем, то ли необъятным чудовищным желудком?

Вы хотите дать нам то, что сами потеряли навеки? Нашим салом да по нашим губам? Хлопская жизнь достойна вас, а не нас, не выпускающих сабли из рук. Ударит стена о стену – одна упадет, другая останется. Не бывать возврата к прошлому!

Желаю, чтобы в соответствии с приказанием Его Королевского Величества, вы не замышляли ничего дурного против нашей греческой веры и против ваших подданных, но жили с ними в мире и содержали их в милости. А если, сохрани Боже, кто-нибудь, упрямый и злой, задумает проливать христианскую кровь и мучить бедных людей, то виновный нарушитель мира и спокойствия доведет Речь Посполитую до погибели. Не забывайте, что цвет польского войска побежден! Желаем, чтобы вы оставили нас в покое!

27 декабря, в день своего рождения, пятидесятитрехлетний Богдан Хмельницкий во главе своего победного войска входил в Киев и навстречу гетману вышел под гром пушечного салюта весь стольный город, назвав его «Моисеем, спасителем украинского народа от польского рабства». Шумело над огромным войском родное малиновое знамя, отражались блики от мушкетов и сабель, гудели литавры и били барабаны, и блистала над всеми полками гетманская булава в бирюзе и рубинах. Все понимали, что за этот 1648 год Украина стала совсем другой, потому что веками нарывавшийся на боевого украинского казака зажравшийся польский шляхтич, наконец, смог это сделать и получил заслуженное. Государственная связь Украины и Польши разлетелась в прах, но в течение нескольких январских дней 1649 года Богдан Великий создал продуманную программу Казацкого государства, которое вскоре стали называть Гетманщиной, страной Войска Запорожского.

На сыпавшиеся со всех сторон предостережения от доброжелателей украинского народа о том, что он не должен получить свободу, пока не научится с ней обращаться, Богдан Хмельницкий отвечал, что тогда вообще не нужно заходить в воду, пока не научишься плавать. Гетману доказывали, что народ темен, он в цепях рабства и получив свободу, он станет жечь и уничтожать все, считая это своей свободой. Его убеждали, что сначала народ надо просветить, образовать и это дело совсем не одного года. Когда великолепному Богдану в сотый раз сказали, что свобода – это мудрость, а не разбой, гетман яростно ответил, что шляхта, наконец, пожнет то, что посеяла и за удобную для нее слепую покорность получит слепую ярость:

– Вы, панове, лисицы хитрые, хорошо везде проскальзуете, жаль только не умеете за собой следы замести. Соскучились бесы за вами, как изгнанный черт за пеклом. Не пугайтесь, вы в ад не попадете, там уже ваши сотоварищи все места заняли. Я добьюсь, что задумал: освобожу из ляшской неволи весь украинский народ!

Уже несколько раз характерники прикрывали отчаянного Богдана от отравы и кинжала; и встречавший его в Киеве иерусалимский патриарх Паисий, благословивший нового светлейшего украинского князя на борьбу с польскими оккупантами, очень просил гетмана «не пить и не есть со всякими, а то испортят». Богдан массово переводил посполитых в казаки, чтобы они стали лично свободными людьми, которым полагались земельные наделы. Он начал распределение земель Войску Запорожскому и создал государственный аппарат Гетманщины. Хмельницкий специально не захотел руководить казацкой державой из древнего Киева, чтобы не отупеть чувствами, не забронзоветь, не успокоиться на том, что уже сделал, а значит, вскоре обязательно погибнуть от собравшегося с силами могущественного врага, и командовал войском из треугольника Белая Церковь – Переяслав – Чигирин.

Вся отвоеванная от шляхты земля в Киевском, Черниговском, Брацлавском, Подольском, Волынском воеводствах и в Мозырском повете была поделена на шестнадцать полков-областей и сотни-районы. Командовавшие ими полковники, сотники и сельские атаманы вместе с военными выполняли административные и финансовые обязанности. В городах действовали магистраты, в местечках ратуши. Хмельницкий с полковниками и старшиной создал украинскую финансовую, таможенную и налоговую систему, начал чеканку украинских денег, утвердил украинскую государственную символику – знамя малинового цвета и герб с изображением казака с мушкетом на плече.

Высшим законодательным органом Гетманщины стала Генеральная Рада Войска Запорожского во главе с Радой Старшин, в которую входили генеральная старшина, полковники, высшее духовенство, заслуженные сотники и городские старшины. Рада утверждала законы, решая вопросы войны и мира, внешнеполитические, административные, военные, экономически проблемы, являлась верховным судом, избирала и снимала гетмана. Решения Генеральной Рады под угрозой смерти была обязательны для всех.

Гетман командовал администрацией, войском, дипломатами, финансовой и судебной системой, Генеральной канцелярией и генеральной старшиной. Богдан Великий, в отличие от демократической насмешки Жечи Посполитой, создал первую реальную республику в Восточной Европе, в столице которой Чигирине с 1649 года находились четырнадцать иностранных посольств и тридцать посольств гетман ежегодно отправлял в соседние государства.

Не успело Войско Запорожское вернуться в Белую Церковь, как гоноровое панство повалило в Подолию и Волынь, опять начав казни украинского населения. Великий литовский гетман Януш Радзивилл зверствовал у Мозыря, и Хмельницкий направил ему письмо, текст которого стал широко известен: «Карать и на колы сажать нам тоже было кого, потому что имели в руках до пяти тысяч панов и шляхты, однако, зная, что за виновных нельзя мстить невиновным, я приказал их всех отпустить и ни один из тех, кто попался в наши руки, не был казнен».