Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады Андреев Максим

Радзивилл, конечно, шляхетно не унялся и Хмельницкий тут же заявил, что сам придет проводить его до Вильно со всем Войском Запорожским. Радзивилл, видя как мгновенно украинский гетман поставил полки от Чигирина до Случи, прикрывая население от садистов-шляхтичей, быстро ушел домой, не дожидаясь казацкого сопровождения.

Богдан контролировал всю международную ситуацию вокруг Украины, и эта работа занимала львиную долю его растянутого до не раз отодвинутого предела времени. Новоизбранный король Речи Посполитой и сенат, пообещав казакам Луну с неба, тут же направили посольство в Стамбул с требованием низложить хана Ислам Гирея за помощь казакам. Визири малолетнего султана, взяв богатые подарки, трогать сильного крымского хана, конечно, не стали, но властитель ханства, которому знавший все гетман подробно и доказательно рассказал о польском посольстве в Турцию, пришел в ярость и подтвердил союз с Войском Запорожским на 1649 год, что означало не удар в казацкие спины без предупреждения и особой надобности. Хмельницкий немного успокоился за южный тыл и перевел свои уставшие глаза западнее и восточнее.

За протекторат над Молдавией и Валахией давно спорили Турция и Польша и государи этих княжеств предложили Украине союз, чтобы вместе добиваться независимости. Трансильванский князь Ракоци, вместе с Яном Казимиром баллотировавшийся на польский трон, предложил Хмельницкому скинуть Яна Казимира, чтобы занять его место, взамен обещая признать Украину. Москва, не раз битая Варшавой, уклонялась от конфликта с Польской Короной, но жаждала богатого реванша, правда, как обычно, не готовая к войне.

В Варшаве дебелое панство, выпучив глаза и вывалив необъятные животы, за что называя себя польскими ястребами, традиционно орало: «От свирепых зверей Хмельницкого, шипящих как гадюки в болоте, Речи Посполитой случилось такое разорение, какого не бывало с тех пор, как существует Польша. Следует вести против мятежников войну и карать их до конца! Лучше всем нам умереть, чем уступить своим хлопам!»

Умные властные поляки, традиционно находившиеся в меньшестве, говорили, что Речь Посполитая идет ко дну, но пышное панство с залитыми кровавым золотом глазами и ушами не слушало их пророчеств, тоненькой струйкой растекавшихся по огромной стране:

– Чем шляхетство заплатило казакам за пролитую за Речь Посполитую кровь? Насилиями и утеснениями. Казаки подняли мятеж по крайней необходимости. Все это дело панской гордыни, напрасно грабившей и разорявшей наших старых древних слуг.

Несчастная Речь Посполитая! Эти слепцы-шляхтичи губят ее надежнейший оплот и готовят стране могилу. Зажравшийся до безумия панский эгоизм нарвался на казацкое чувство самосохранения и мести и вот-вот придет в ужасное столкновение. Огненная месть подпитается злобой и разгорится в слепое ожесточенное пламя, которое потеряет цель и причину, а затем кровавой рекой разольется на правых и виноватых. Потекут реки крови в багровые озера и станут казаки и шляхта уничтожать друг друга, и полетят в тартарары все труды человеческие. Заменят везде молебны панихиды и Речь Посполитая обрушится в долгое безмолвие смерти.

Бросят после этого свою родину ее гоноровые дети на произвол судьбы, и рухнет Речь Посполитая в ад, а под своими обломками погребет не только извергов рода человеческого, но и всю тупую и чванливую шляхту.

Слушали умные пророчества истерзанные посполитые и отрешенно добавляли:

– Туда и дорога этому никчемному панству. Мы проводим.

В начале февраля в Переяславе начались переговоры гетмана с королевско-сенатским посланцем – лицемером Киселом. Хмельницкий сразу понял, что посольство приехало с пустыми руками, чтобы только обманывать, выпытывать и вынюхивать.

– С чем приехали – с тем и уедут, – спокойно заявил Богдан и легко показал всей Европе, что в срыве переговоров виноваты поляки. Подробности посольских бесед с удовлетворением, восхищением и ненавистью обсуждала вся Речь Посполитая.

Уверенный казуист и неоправданный софистик Адам Кисел с удовольствием вещал спокойному, как черноморская скала, гетману:

– Ты не думаешь о будущем, потому что ослеплен настоящим. Ты видишь только свое счастье, но оно подобно хрупкому стеклу. Желание успеха мешает тебе оставить войну. Оставь гордость. Ты хочешь спасти Украину, но погубить Польшу. Если поляки, литвины и Русь будут губить друг друга, то живущие около нас народы вспомнят наши давние и свежие обиды и завоюют всех нас. Оставь гнев и надежду на брань, вовремя принеси покорность, иначе найдешь погибель со всем украинским народом и кровь невинных падет на твою душу.

Нельзя такой гоноровой шляхте издеваться над людьми даже при опасности внешней угрозы, вежливо ответил Богдан Хмельницкий:

– Нельзя удержаться от меча и до тех пор мы будем держать его обнаженным, пока хватит жизни и пока не добьемся свободы. Лучше положить голову, чем вернуться в неволю. Наша судьба – жить с обнаженной саблей, если хотим быть свободными. Фортуна переменчива, но в конце концов побеждает справедливость. Короля мы почитаем, как государя, но шляхту и панов ненавидим до смерти и друзьями им не будем никогда! Если они перестанут нам делать зло, мир заключить нетрудно. Если опять начнут хитрить и резать людей как кур, война неизбежна.

Выдайте мне Чаплинского и покарайте ката Вишневецкого, потому что именно они причина кровопролития и смуты. Виноват и Потоцкий, но он получил свое. Виноват и Конецпольский, похититель чужих имений, раздававший Украину подонкам. Если этого не сделаете, тогда или мне погибнуть со всем Войском Запорожским, или всем сенаторам, королятам и шляхте лечь в могилы. А я все равно оторву всю Украину от несусветных ляхов. Скажите это королю.

* * *

Послы хотели торжественно вручить Хмельницкому переданные королем гетманскую булаву, знамя с польским орлом и привилей о гетманстве. Когда послы узнали, что вручать клейноды будут не во дворце, а на переяславской площади перед всеми казаками и посполитыми, то заявили, что отказываются это делать, потому что не хотят даже случайно и ненадолго смешаться с украинским быдлом. Кисел, едва выйдя от Хмельницкого, тут же предложил гетманскую булаву его побратиму Михаилу Черноте, показав ему подписанный королем пустой гетманский привилей. Генеральный обозный спокойно плюнул в полномочного польского посла-недоумка и тут же рассказал обо всем Хмельницкому, который быстро решил, что это хороший повод открыть карты с Польской Короной, а заодно устроить послам публичную показательную порку.

Когда Богдану на площади, где собралось войско, послы все-таки вручили гетманские клейноды Яна Казимира, Хмельницкий громко и жестко заявил:

– Зачем вы, ляхи, принесли эти цацки? Чтобы опять нас втянуть в неволю хитростью?

Генеральный писарь читал всей толпе и, конечно, в присутствии турецкого и татарского послов, требования сената и короля к гетману Войска Запорожского: «оставить чернь, чтобы крестьяне пахали, а казаки воевали, а гетман чтобы лучше уничтожал неверных, чем христиан, а для этого пошел за границу».

Услышав польские требования, казацкая площадь расхохоталась. Богдан поднял изумрудную булаву и заговорил в наступившей мгновенной тишине:

– Доказывать ослу, что он осел, может только осел! На Украине ослы не водятся, если только ближе к Висле. Вы, ляшки-панки, будете писать мне условия пером – а я их вам подпишу саблей. Не обещайте нам принудительный рай, без возможности выйти оттуда. Наше восстание – не затмение казацкого ума, а Украинская революция. Никогда наши сабли не покроются ржавчиной, как панские, никогда куры-наседки не устроят гнезда в наших шлемах, как в шляхетских.

Вы будете воевать с нами, даже если на всю Речь Посполитую останется сто панов. Ну что же, кровавой войной будем выбиваться из шляхетской неволи!

* * *

На этих странных домашних переговорах в переяславском казацком дворце, Богдан, видя как Кисел лживо тянет кота за хвост, продуманно взорвался яростной речью и послы докладывали в сенате, что это было так страшно, что они все одеревенели от ужаса:

– Из вашего посольства ничего не выйдет, а только война через месяц! Было у вас время разговоры со мной разговаривать и теперь, и когда Потоцкий искал меня на Днепре, было и после Корсуни и после Замостья. Теперь другое время. Теперь я выбью из ляшской неволи весь наш народ, и воевать буду за нашу веру православную и помогут мне все посполитые до Люблина и Кракова. А народ мне поможет, потому что нами движет правда. А я посполитых не брошу никогда, потому что они наша правая рука – люди, которые, не вытерпев хлопства, ушли в казаки.

Соберу двести, триста тысяч своих бойцов и создам княжество на Украине по Львов, Холм и Галич. Выверну вас всех, ляхов, вверх ногами и потопчу под ноги свои, а потом турецкому султану в неволю продам! А встав на Висле, скажу вам ляхам, магнатам и шляхте – сидите и молчите ляхи, а будете брыкаться, найду и за Вислой. Ноги вашей не будет на Украине! Будете приходить к нам только с добрыми намерениями, с открытым сердцем, послушные королю.

А король Речи Посполитой должен быть королем, вольным в своих решениях. Согрешил короленок – шею ему отрезать, согрешил казак – ему то же самое! Не захочет король быть свободным – я, не монарх, но вождь украинский, буду делать то, что нужно моему народу!

Договорившись о перемирии до первой майской травы, Кисел повез в Варшаву предложения Хмельницкого об автономии Украины в составе Речи Посполитой, с границей по Случь, Горынь, Припять, Брацлав и Каменец. Гетман потребовал у Варшавы лишить Бешеного Ярему булавы великого коронного гетмана и сейм согласился на это, сделав Иеремию Вишневецкого посмешищем всей Польши. Во главе армии встал сам король, назначив себе в заместители – региментари семидесятилетнего Фирлея, пилявицкого Остророга и бесшабашного Ландскоронского.

Об остальных казацких требованиях сенаторы даже не говорили, просто выслушав вдохновенно лживую речь православного украинского сенатора-посла Кисела:

– Отечество в опасности! Казацкое войско наготове и земля украинская поднимается, а к казакам приходит иноземная помощь. Хмельницкий думает уже не о казачестве, а о независимой Украине и хочет нахлынуть внутрь Польского государства. Везде готовят оружие. Надежды нет. Нам остается готовиться к войне или склонить голову под ярмо презренных хлопов!

Королята послали в Чигирин тайных убийц. Охоту на Хмельницкого координировал оставшийся наблюдателем в гетманской ставке личный королевский секретарь, украинский православный шляхтич Петр Смяровский. Характерники проследили, как секретарь искал себе казацких помощников, сумев все же подкупить четверых старшин и писарей из администрации, доложили обо всем гетману и Смяровский со своими польскими и украинскими сообщниками был позорно казнен в Чигирине, как шпион и тайный убийца.

* * *

Богдан Хмельницкий уже знал, что сенат просил о военной помощи у первого министра Франции Джулио Мазарини, но ученик гениального Ришелье не сделал, конечно, очевидной политической глупости. Сенат и королята устраивали и устраивали антихмельницкие заговоры, уперто, не уступая Украине ни в чем, пытались натравить на нее всю Европу. Соглашались потерять половину национального достояния, но только оставить за собой украинские молочные реки и кисельные берега, потому что шляхта по праву рождения никогда и ни за что не осквернит свои руки работой, а вечно будет присваивать себе результаты чуждого труда.

С февраля 1649 года гетман блокировал все попытки Польской Короны организовать интервенцию на Украину, раз за разом, без конца и всегда показывая Европе мерзость и садизм шляхты, добавив к этим двум важнейшим человеческим порокам ее позорную трусость и подлость.

Гений Богдана Великого отчетливо видел, что польская шляхта до смертельного конца будет вешать на украинский народ прежнее ярмо. Впереди бесконечная война, в которой шляхта и казаки не смогут нанести друг другу решающее поражение, а будут после тяжелейших военных компаний подписывать мирные договоры, которые не будут выполнять, и расходиться по своим землям и готовиться к новой резне. Только территория Польской Короны не будет подвергнута военному опустошению и воевать вместо обожравшейся шляхты будут наемники. Ничего этого Украина позволить себе не может.

Маленький характерный отряд гетмана опять ехал от Белой Церкви в Чигирин и в Субботов и Богдан все думал и думал о будущем. Нельзя создать Украинскую автономию в составе Речи Посполитой. А где можно? И где лучше? Конечно, лучше независимость, чем протекторат, но ведь не дадут воли соседние монархии! Богдан повернул голову налево к сотнику личной охраны Максиму Гевличу:

– Что это, хлопцы, мы словно сметану везем?

Гей, живее вперед, гойда!

Характерники заулыбались, видя, что их герой немного успокоился и в ту же секунду частый звук шестидесяти копыт боевых коней до отказа наполнил бескрайнюю степь.

* * *

Ян Казимир в полном согласии с сенатом объявил в Речи Посполитой посполитое рушение, назначив сбор шляхетского ополчения на 12 мая 1649 года. Срочные посольства из Варшавы выехали в Турцию, Трансильванию, Францию, Ватикан и Россию за военной помощью и международной изоляцией восставших изменников – подданных законного короля Речи Посполитой.

Время пустопорожних разговоров Варшавы и Чигирина закончилось, пошло время окровавленной по рукоять сабли, у которого не видно было конца. Теперь только гений Хмельницкого и частокол казацких клинков могли дотла стереть этих бессчетных шляхетных упырей, столетиями с урчанием сосавших чужую им народную кровь. Богдан использовал все мыслимые и немыслимые возможности для такой близкой и такой далекой окончательной украинской победы.

В самого начала 1649 года скорые гонцы и посольства залетали между Чигирином и Москвой. 16 апреля в гетманскую ставку прибыло первое царское полномочное посольство Григория Унковского и Хмельницкий с непроницаемым для эмоций лицом слушал заготовленные посольские речи, хорошо зная, что Боярская Дума всегда будет выжидать, когда же Польская корона и Украина доведут друг друга до изнеможения и станут, наконец, более сговорчивыми с надменным до тошноты восточным соседом:

– Его Царскому Величеству своих государевых ратных людей на помощь Войску Запорожскому дать нельзя из-за договора о вечном мире с Речью Посполитой, так же как нельзя и Украину принять в Царского Величества сторону. Когда казаки своей силой от короля и магнатов станут свободны и захотят под Его Царского Величества руку, то тогда он изволит их принять.

А послали бы Хмельницкий и старшина от себя польским панам-раде нарочных послов, чтобы эти паны-рада Царского Величества милости поискали, выбрали бы его себе государем на Корону Польскую и Великое княжество Литовское и тем бы междоусобную войну и кровь уняли.

Степенно выговорив плоды большого боярского коллективного ума, Унковский напыщенно передал Хмельницкому и, очень сосредоточенный, чтобы случайно не улыбнуться, или не дай бог, не расхохотаться, старшине «образцовое письмо» – обязательный наказ, как полностью следует писать бесконечный царский титул Алексея Михайловича и предупредил, что любая ошибка в этом титуле на Москве считается государственным преступлением. Гетман вежливо ответил, что Польская Корона обращает внимание только на подпертые силой слова и отправил вместе с Унковским в Москву своего политического советника и побратима Федора Вишняка.

Узнав об украинском посольстве на восток, Варшава тут же прислала в Москву своих представителей, в соответствии с Поляновским миром 1634 года потребовавших прервать все контакты с изменником Хмельницким. Впрочем, сейм и сенат по своей многолетней привычке, назначил в послы невменяемых шляхтичей, которые высекли сами себя и Польскую Корону. Посланники-королята в дипломатическом грузе навезли в столицу Московского царства море контрабанды, которой стали нагло торговать прямо из отведенного им дома, да и сами вели себя в официальных гостях по-варшавски разнузданно.

Воспользовавшись тем, что «послы Речи Посполитой, будучи у великого государя, своей дуростью, развязностью, пьянством, табачной и винной торговлей вечного докончания не подкрепили», Москва не стала продлевать с Варшавой русско-польский Поляновский мирный договор. Царь и бояре понимали, что восстание Хмельницкого дает им возможность отвоевать у Польши Смоленск, а по поводу самой Украины видно будет.

Богдан побеспокоился, чтобы о поведении официального польского посольства пьяниц и контрабандистов в Москве узнали в Европе. Впрочем, государственные соседи Речи Посполитой давно знали ее очумелую цену. Увидев силу созданного Хмельницким стотысячного Войска Запорожского, монархические соседи пока решили в домашнюю войну шляхты и казаков не вмешиваться. Там видно будет. Чигирин и Варшава летом 1649 года оставались один на один, и это была очередная победа украинского гетмана.

Хмельницкий, видя, как за Львовом формируется новая польская армия вторжения, послал в Варшаву протест, на который сенат улыбчиво ответил: «Хочешь мира – готовься к войне!» Богдан тут же на всю Европу возразил: «Готовься – но не веди ее!» В ответ, нагло и спокойно сорвав Переяславское перемирие, 21 мая 1649 года регулярные хоругви Адама Фирлея рванулись на Волынь.

Огнем и мечом жолнеры и шляхта начали восстанавливать старые панские порядки на юго-восточных крессах Речи Посполитой. Казацкие полки заслона, стоявшие цепью от Случи до Чигирина, поддерживаемые селянами и мещанами, в кровавой пене пятились назад, уступая огромной польской силе. Через пять дней после 21 мая навстречу армии вторжения из Белой Церкви вышла отмобилизованное Войско Запорожское во главе с гетманом и через несколько десятилетий достоверный казацкий летописец-хронист Самовидец писал: «При Богдане Хмельницком в полках было неисчислимое войско, потому что некоторые полки имели казаков больше двадцати тысяч каждый, а иная сотня тысячу. Все, что было живым, поднялось в казачество. Иные люди, сколько их было, все шли со двора, только одного дома оставляли».

31 мая в Черном лесу войско Хмельницкого встретилось с союзной, слава богу, не враждебной крымской ордой и две огромные силы через Умань пошли на Збараж, город между Винницей и Львовом. Именно там двумя отдельными лагерями стояли армии Адама Фирлея и Иеремии Вишневецкого, совсем не ожидавших казаков, всегда двигавшихся под прикрытием боевого табора. В хоругвях читали универсал Яна Казимира о снятии изменника Хмельницкого с поста гетмана Войска Запорожского и назначения за его голову огромной награды в десять тысяч злотых.

Чтобы разъединить польские силы, Хмельницкий послал к Меджибожу войсковую группу побратима Данилы Нечая, который имитировал атаку основного казацкого войска на стратегический Каменец-Подольский. Само собой, почти столетний региментарь Фирлей купился на гетманскую уловку, ослабил регулярную армию вторжения, и послал на перехват Нечая польные хоругви своего заместителя Станислава Ландскоронского. Збаражская эпопея началась.

В светлый и безоблачный день 28 июня на огромный лагерь армии вторжения вдруг налетела черная туча и молния из нее ударила прямо в войсковое знамя, стоявшее у шатра Фирлея на возвышении. В хоругвях зашептались о недобром предзнаменовании и оно, конечно, совсем скоро оправдалось.

На рассвете следующего июньского дня, вырвавшиеся далеко вперед за казацкую пехоту конные тучи Хмельницкого и Ислам Гирея одновременно ударили по двум польским лагерям. Казаки гетмана вщент разнесли частных жолнеров Вишневецкого, который традиционно бросил своих отбивающихся солдат и влетел к Фирлею, у которого татары уже взяли в плен шесть тысяч человек. Через несколько часов лагерь армии вторжения у Збаража и реки Гнезны был уже обложен союзниками и это уже было начало неизбежного конца польского регулярного войска, которому мог помочь только король, собиравший шляхту за Замостьем.

Хмельницкий, всегда берегший невосстановимые опытные казацкие полки, решил извести поляков техническим измором и пятьдесят тысяч казаков с сорока тысячами посполитых в таборе плотно закрыли польский лагерь с пятьюдесятью тысячами жолнеров. Богдан, знавший, что к королю должно было собраться около тридцати тысяч шляхтичей с военными слугами, был очень задумчив. Две недели назад он отправил тридцатитысячный казачий корпус Михаила Кричевского на перехват такого же войска Великого княжества Литовского во главе с Янушем Радзивиллом, получившим из Варшавы приказ взять Киев и ударить мятежникам в тыл. Гетман видел, что с союзным Ислам Гиреем ему должно хватить сил разгромить короля, но он очень хорошо знал, что «то, что должно бы быть – редко бывает». Сотни тысяч воинов с обеих сторон готовились к битвам не на жизнь, а на смерть, которая никогда не любила заставлять себя ждать.

В ночь на 3 июля казаки насыпали вокруг лагеря Фирлея высокий вал, с которого на рассвете открыли непрерывный огонь семьдесят орудий. Обстрел был усилен атаками гуляй-городин, передвижных деревянных башен, минными подкопами и отчаянными штурмами, во время которых «разъяренное хлопство лезло на поляков как смола, а татарские стрелы, летавшие везде, затмевали солнечный свет».

С 29 июня по 15 августа на лагерь армии вторжения обрушилось шестнадцать штурмов. Жолнеры несколько раз отступали в новые, меньшие укрепления, заранее строившиеся внутри главного лагеря, а казаки тут же насыпали и насыпали перед шляхетными шанцами все новые и новые высокие валы. Обстрел артиллерийским и ружейным огнем противника велся днем и ночью и пули летели в лагерь Фирлея как град. Потери жолнеров были огромны, их ружья, для которых заканчивался порох, потрескались от частой стрельбы, а пушкарей у орудий в первые дни выбили казацкие снайперы. Тут и там казацкие гарматы раз за разом посылали врагу зажженные клубки шерсти и нитей, вызывая в лагере частые пожары. Польские инженеры чуть ли не по всему периметру рыли и рыли контрминные подкопы и подземная война не прекращалась никогда, заставляя плохо спать измученных осажденных.

Воды и еды не хватало даже постоянно сокращаемым жолнерам и шляхте. Польский участник Збаражской осады удрученно писал: «Мы не успевали хоронить мертвых. Летний жар, теснота, гниение трупов удушали осажденных. Наступил ужасный, губительный голод. В лагере нельзя было ничего достать ни за какие деньги. Паны питались конским мясом. Шляхтич завяливал свою лошадь и нередко дрался за нее с товарищем, но скоро и это продовольствие закончилось. Жолнеры питались падалью, собирали кошек, собак, мышей, отрывали кожу с возов и обуви и ели, разваривая ее в воде. Иные грызли зубами спекшуюся землю».

Хмельницкий не мог держать все свои полки у Збаража и на заслоне перед Замостьем, где собирался в бой Ян Казимир со шляхтой. В середине июля резко изменилась военная ситуация у Киева.

21 июля тридцатитысячное войско великого литовского гетмана Януша Радзивилла отбросило авангард полковника Голоты и в длившемся весь длинный летний световой день кровопролитном сражении конной атакой с тыла разбила казачий корпус наказного атамана Михаила Крического, потерявшего семь тысяч воинов. Израненный геройский полковник приказал оставить его умирать на поле боя, попал без сознания в плен и через сутки умер от ран, повторяя в бреду слова: «Боже, так загубить тридцать тысяч казаков!»

Кричевский не знал, что литвины потеряли в этом сражении у Лоева тоже почти десять тысяч жолнеров и Радзивилл, узнавший что перед ним быстро разворачиваются присланные Хмельницким новые казацкие полки, сам обескровленный, решил не превращать в трупы оставшиеся две трети своего войска и отступил в глубь Беларуси, переформировываться и приходить в себя. Узнавший о гибели третьего побратима, спасшего его осенью 1647 года от казни, Хмельницкий был очень грустен. Он видел, что Кричевский своей отчаянной обороной несмотря ни на что, все же защитил основное Войско Запорожское от удара Радзивилла.

28 июля Хмельницкий провел мощный штурм Збаражского лагеря, и положение оставшихся в живых пятнадцати тысяч поляков стало безнадежным. На письмо украинскому гетману о мире Богдан ответил, что отпустит жолнеров после сдачи оружия и выдачи ему Вишневецкого и Конецпольского и предупредил, что в случае продолжения войны новая украинско-польская граница пройдет по Висле.

На военном совете коронной армии Фирлей, Остророг, Конецпольский и Вишневецкий решили начать тайные переговоры с крымским ханом и согласиться на любые его условия: «Если Ислам Гирей предпочтет войне мир – Хмельницкий падет». Для отвлечения казацкого внимания Вишневецкий затеял пустую переписку с гетманом. Ночью польские эмиссары пробрались в табор крымской орды и получили спокойный и четкий ответ первого ханского визиря Сефер-кази: «Мы рискуем своей жизнью ради тех, кто нам больше заплатит». Королятам было необходимо собрать хану выкуп за свою жизнь больше, чем должна была составить победная добыча и они, конечно, жадно расстроились. Небыстрая и совсем недешевая торговля о цене выхода Крымского ханства из домашней войны Речи Посполитой началась.

Видя, что с Ислам Гиреем договориться совсем не просто, доблестные региментари в согласии с гоноровой шляхтой после штурма 28 июля, чтобы сэкономить продовольствие, выгнали из Збаражского лагеря несколько тысяч прятавшихся там местных жителей, которых тут же с удовольствием заарканили татары. Жизнь уродзонного пана дороже какого-то там гонора и в этом ни у кого не должно было оставаться никаких сомнений.

* * *

Ян Казимир с гвардией и наемниками все стоял и стоял у Замостья, собирая в свое войско никак не собиравшуюся военнообязанную шляхту. По республиканскому закону о посполитом рушении каждый шляхтич, не старый и не больной, должен был идти в военный поход на боевом коне и в полном вооружении, в сопровождении нескольких конных вооруженных слуг, с возом, запряженным двумя лошадьми, на котором вместе с панством ехали на войну запасы копченого мяса, ветчины, водки, уксуса, муки, сухарей, овса и гороха, котел, топоры, лопаты и корзины. Нешановное панство, используя накопленные столетиями всевозможные увертки, собиралось умирать в боях неохотно и король, увидев, что Радзивилл с литовским войском ему на помощь не придет, в конце июля с собравшимися хоругвями двинулся к Зборову, став лагерем в семидесяти километрах от Збаража, у Белого Камня. С дороги Ян Казимир обратился с воззванием к украинскому народу, которым было заявлено лицемерно и традиционно лживо, что коронное войско идет спасать посполитых от татарской неволи, в которую их бросил проклятый Хмельницкий. Добрый король Ян Казимир милостиво обещал не сажать на кол тех селян и мещан, которые в четыре дня уйдут от изменника и вернутся к своим панам в хлопы. Все в Речи Посполитой знали, что король лжет, и это было житейским делом. У Зборова королевские хоругви уже встречали казацкие полки и татарские чамбулы.

Гениальный полководец Богдан Хмельницкий всегда ставил свое войско так, чтобы оно могло атаковать во все стороны, умело готовил засады, не давал противнику сосредотачивать силы, и бил его на походе, в движении, всегда использовал местность, загоняя врага в никуда, пугал его, путал, обманывал, дурил голову, прикидывался тупоумным и неожиданно стремительно атаковал, и никогда не бросал на поле боя ни одного раненого. В конце июля у Зборова тридцать тысяч отборных казацких и двадцать тысяч отборных татарских воинов встречали двадцать тысяч наемников и шляхтичей Яна Казимира, у которых не было ни одного победного шанса.

С вершины огромного дуба на левом берегу полноводной реки Стрипы гетман Войска Запорожского внимательно изучал расположившуюся на противоположном берегу коронную армию. Довольный Богдан, наконец спустился с двадцатиметровой высоты и отправил в тыл Яну Казимиру глубоким обходом войсковую группу побратима и народного героя Данилы Нечая. Все понимали, что королю и его хоругвям конец, как и конец его Збаражскому лагерю. Только Богдан Хмельницкий задумчиво смотрел на стоявший на холме у шатра Ислам Гирея ханский бунчук и понимал, что еще ничего не решено. Гетман спокойно и кратко обратился к товарищам по оружию:

– Молодцы-казаки! Ваши отцы, братья, жены и дети простирают к вам руки и просят освободить их от фараонского ляшского ига. Души замученных ляхами молят о мщении за их безнаказанно пролитую кровь. В этой блистательной с виду Речи Посполитой все давно прогнило внутри. Королята совсем недружно пришли забрать жизнь и свободу других людей. Теперь пусть отдадут свою!

Ранним утром 5 августа 1649 года Ян Казимир по-королевски лицемерно и лживо обратился к выстроенным для переправы через реку Стрипу хоругвям:

– Господа! Вы идете в бой за отечество, за ваших жен и детей, за спасение целостности Речи Посполитой. Вы идете против свирепых врагов, несытых нашей кровью, поклявшихся снести с лица земли шляхетское имя. Неизбежная погибель грозит Речи Посполитой в случае нашей трусости. Если кто из вас, как при гнусном пилявском деле обратится в бегство – да преследует его имя вечное проклятье!

Разведывательные отряды еще ночью донесли королю, что «татар и казаков нет в радиусе двадцати километров», и польские войска по трем наведенным мостам начали переправляться через Стрипу. Подождав, пока хоругви сгрудятся на том и другом берегу и наполовину переправятся на казацкую сторону, Хмельницкий приказал бить в колокол зборовской церкви. Услышав приказ, засада Нечая атаковала поляков на правом берегу реки. Через секунды татары и казаки, «которых не было в радиусе двадцати километров», упали на поляков, переправившихся на берег левый. После этого характерники взорвали все три наведенных польскими саперами моста. В начавшейся резне, воды Стрипы превратились в кровь.

Хлопцы Данилы Нечая сбили оставшихся на правом берегу шляхтичей в огромную кучу-пельмень и за два часа покрыли землю пятью тысячами разноцветных панских трупов, среди которых оказалась почти сотня представителей самых знатных польских родов во главе с Оссолинскими, Чарнецкими, Четвертинскими и Тышкевичами. Нечаевцы захватили все орудия и королевский обоз с продовольствием. У пятнадцати тысяч жолнеров и шляхтичей Яна Казимира остались только оружие и боеприпасы.

Король успел переправиться на левый берег Стрипы всего за несколько минут до взрыва трех мостов. В начавшемся у остатков мостов огненном аду поляки во главе с Яном Казимиром и немецкими наемниками, насмерть отбивались от атаковавшей их в лоб орды Ислам Гирея. Справа от короля дрались хоругви канцлера Ежи Оссолинского и брата великого коронного гетмана Станислава Потоцкого, слева – жолнеры Ежи Любомирского и будущего короля Яна Собесского.

В минуту снеся авангардийный заслон Кароля Корецкого, казаки Хмельницкого стремительно атаковали правый польский фланг. Ян Казимир, видя, что Ислам Гирей напротив него не надрывается в атаках, сдвинул вправо немецкую пехоту, которая залповым огнем отбилась от хмельницкой атаки. Богдан тут же ударил по левому польскому флангу. Немецкая пехота передвинуться к новой атаке не успела, и казаки пробили линии жолнеров и шляхты.

В кровавой рукопашной рубке лоб в лоб сошлись две огромные грозовые тучи и смешавшийся с горой стрел пороховой дым стрелявших и стрелявших казацких гармат быстро превратил яркий летний день в темную ночь. С третьей атаки казаки и татары отбросили левое польское крыло и на плечах откатывающихся жолнеров стали заходить в тыл королю.

Из центра с гвардией и немцами к остаткам левого фланга бросился Ян Казимир с криком:

– Не губите, панове, короля и отечество, вспомните о славе своих предков!

Залитая невинной кровью старая слава шляхтичам никак не вспоминалась, но наемники и гвардейцы все же сумели слева выстроить новый, скошенный фланг, на который «казаки летели в атаку так, как будто кто им глаза выколол».

Только сумерки разделили союзные и польские войска, без сил упавшие на ночлег в трехстах метрах друг от друга. У короля под Зборовом оставалось всего двенадцать тысяч солдат, а у Фирлея под Збаражем уже только десять тысяч жолнеров и все участники грандиозной двойной битвы понимали, что счет жизни Речи Посполитой пошел на часы.

В ночном шатре 6 августа Ислам Гирей нервно слушал перевод только что переданного ему королевского письма, резавшего изысканный ханский слух: «Мы удивляемся, что застаем тебя подручником нашего мятежника. Предлагаем тебе нашу дружбу и желаем, чтобы она процвела обоюдно. Казаки всегда были тебе врагами и придя в силу, на вас же, своих пособников, обратят оружие, как волчата, приходя в возраст съедают кормившую их козу».

Хан обратил внимания на то, что король, именуя себя «Мы», называет брата-монарха «ты». Впрочем, Яну Казимиру пренебрежение высоким этикетом просто так с рук не сошло. Спокойно-расчетливый Ислам Гирей оценил свою новую дружбу с королем в двести тысяч червонных золотых за свободу польского войска под Зборовом, еще двести тысяч за свободу войска Фирлея под Збаражем, еще триста тысяч за невыплаченные в последние три года польские дани Крыму, и еще по сто тысяч червонных золотых в возобновление ежегодных гоноровых выплат Речи Посполитой ханству. Ян Казимир легко разрешил татарам разорять Украину и уводить ее жителей в плен.

Понимавший, что произошло в ночь на 6 августа в ханском шатре, Хмельницкий попытался закончить битву один. Отчаянной атакой казаки ворвались в Зборов и в нескольких местах по периметру польского фронта появились малиновые знамена. Поляки, знавшие, что почти спасены, отбивались насмерть, а в шатер к Хмельницкому уже рвались два ханских гвардейца-сеймена с коротким письмом Ислам Гирея: «Не добивай короля, не разоряй его до конца. Не послушаешь – ударю тебе в тыл!»

На быстром совете у гетмана побратимы решили, что казакам не выстоять против двух сильных врагов. Зборовское сражение остановилось.

В ночь на 7 августа Ислам Гирей предупредил Богдана Хмельницкого, что хан и король, рядом с которыми нет места простому казаку, подписывают перемирие и по-турецки лицемерно пообещал учесть казацкие интересы. Гетман не удержался и сквозь зубы посоветовал Яну Казимиру «держать корону на голове крепче, чем его отец и брат, в Польше, где каждый пан называет себя королем», а в утреннем универсале Запорожскому Войску объявил, что будет держаться того монарха, который будет опекать Украину. Все витязи отчетливо понимали – случилось то, что случилось. Не все государственные соседи хотели создания независимого казацкого государства на богатейших украинских землях. Понимали побратимы, что сделали все что могли, но от этого, утром 7 августа им не было легче.

Белый от сдерживаемой ярости Хмельницкий встретился с довольным Гиреем, который тут же упреждающе заявил:

– Ты, казак, не знаешь своего места, хочешь до конца разорить своего господина и все его панство. Нужно и милость показать. А если ты, Хмельницкий, с королем договариваться не будешь, я и король накажем тебя вдвоем.

Хан заявил, что теперь границы казацкой области будет не у Случи, а у Брацлава и Винницы, но он сумел добиться от короля, что гетманский войсковой реестр будет в целых сорок тысяч воинов, а если Богдану что не нравится – хан и король дружно к его услугам.

Через несколько часов Зборовский договор был подписан Ислан Гиреем и Яном Казимиром в отсутствие Богдана Хмельницкого. Через три дня, 10 августа, после обмена знатными заложниками Хмельницкий, сопровождаемый четырнадцатью характерниками, в польском лагере подписал трактат и присягнул улыбающемуся королю Речи Посполитой.

На следующий день король отправился в Варшаву, а его остатки хоругвей приходили в себя в Зборове и Збараже. Хан с ордой пошел домой в Крым, грабя и захватывая по дороге все, что шевелилось. Все понимали, что Зборовский трактат – это только тревожное временное перемирие перед новыми войнами. Компания 1649 года была закончена.

Под развернутыми знаменами шло домой по родной земле победившее несмотря ни на что, казацкое войско. Хмельницкий с тяжелым сердцем смотрел на своих каменных от боли, грозно молчавших героев. Богдан подозвал своего сотника личной охраны и что-то недолго говорил ему в ухо. Максим разулыбался, чуть-чуть отстал к походному канцелярскому возу и через четверть часа по грустно идущим боевым полкам загремел приказ Богдана Великого:

– У нас, братья, не хватило сил сломить двойного врага. Но и у Польской Короны не хватило сил придушить Украину. Не нам, казакам, думать о легком счастье, оно не для нас, тех, кого вынянчили метели и громы. Казаку не нужно бежать от опасностей, а только лететь им навстречу, но с разбором. Тогда и панское сатанинское порождение хвост подожмет. Вперед, ураганное и завзятое золотое войско! Впереди много сабельной работы! Ляхи всегда глотают больше, чем могут ковтнуть, вот-вот опять шкуры полопаются!

Над десятками тысяч конных и пеших воинов вдруг содрогнулся воздух от громыхнувшего, как весенний гром хохота, слышимого на много километров вокруг и заледенела от него кровь хорошо расслышавшей его шляхты, отчетливо понявшей, что ей все равно не обойдется.

Под барабаны и литавры шли витязи по украинской земле, гордые и спокойные. Говорили полковники в непобедимых шеренгах, что хотя ляхи и избежали ужасной военной катастрофы, но зато подписали совсем не выгодный Варшаве договор с Бахчисараем, втягивающий их в войну с ничего не забывающей сильной Москвой, потеряли колоссальные деньги на татарских контрибуциях, впервые в истории Речи Посполитой официально, на бумаге, перед всей Европой, признали существование казацкой области в Брацлавском, Киевском и Черниговском воеводствах, в которых на 200 000 квадратных километрах находилось два миллиона украинцев, защищаемых сорокатысячным казацким реестровым войском. Восточная Украина, в которую хоть и техническим, но все же официальным Зборовским трактатом был запрещен вход польской армии, перешла под власть украинского гетмана и Генеральной войсковой рады.

На походном совете побратимов и сам немного успокоившийся Хмельницкий объявил, что «Мы, несмотря на полную невозможность этого, саблями добыли себе независимое политическое существование и добились максимума того, что можно было сделать в этих ужасных условиях, оставив себе все шансы в дальнейшей борьбе за независимость Украины».

На лицах полковников появились исчезнувшие, кажется навсегда улыбки и Богдан, глядя на родные лица товарищей по оружию, среди которых уже навсегда не было Ганджи, Кривоноса и Кричевского, спокойно добавил, что не надо забывать о том, что невменяемый польский сейм все равно не утвердит и вообще отменит Зборовский договор, но это для добрых казацких героев совсем не новость, как и не новость то, что надо, наконец, решить нерешаемую проблему Крымского ханства. На слова одного из полковников, что “мы можем противопоставить этой чудовищной ляшской силе только кровавую обиду и беззаветную храбрость”, гетман Войска запорожского задумчиво ответил:

– «Tempora muantur» – «Времена меняются».

Военная компания 1649 года была закончена. Украинская революция продолжалась.

* * *

Зборовский договор для Варшавы, само собой, не значил ничего. Уже в сентябре по всей Речи Посполитой стали расходиться подметные листы и пасквили, в которых «тайный шепот предупреждал всех, что мир, который служил к унижению шляхетского сословия и достоинства? не мог быть продолжителен: это значит присыпать пеплом огонь, который со времени вспыхнет снова».

На Украине посполитые читали другие листовки: «Что значит в Польше король? Ляхи народ непостоянный, они не повинуются своим королям и живут между собой в несогласии. Каждый, сколько в польской земле ляхов, хочет свое слово поставить выше слова другого. Они пишут договоры и от них отрекаются».

В ноябре сейм, конечно, не утвердил Зборовский трактат. Шляхта в самозабвенном угаре неостановимо орала, что этим договором с казаками, то есть с хлопами и быдлом, король посрамил честь польской нации и сделал ее игрушкой схизматов и данницей неверных. Королята и нобили распространяли в поветах слухи, что король Ян Казимир хочет ввести в Речи Посполитой самодержавие и этого допустить нельзя.

Во главе оппозиции Зборовскому договору с украденным львовским миллионом выскочил Бешеный Ярема, объявивший себя «единственным защитником польской свободы»/ Вишневецкий подстрекаk пьяных в грязь панов прокричать на сейме его великие коронным гетманом, чтобы геройский князь мог отомстить этим ракалиям казакам, и заявляя в узком кругу:

– Если сейм не сделает по-моему, я сам наварю Речи Посполитой такого пива, что будет горше Хмеля.

Тайная стража казацкого гетмана аккуратно донесла эти неосторожные княжеские слова польскому королю, и Ян Казимир прилюдно поклялся, что пока он на троне – Вишневецкому великим коронным гетманом не бывать! Правильное решение, ваша ясновельможная милость.

Королята с урчанием сцепились с Яном Казимиром за власть, объявив Зборовский договор «бесчестьем Польской Короны и Великого княжества Литовского». Король громко огрызнулся: «Вы, нынешний злой народ, добрую славу наших рыцарских предков погубили и всей отчизне такое зло причинили, что и стыдно в хрониках описать – меня, монарха своего, чуть в узники неприятелю не выдали, спасаясь бегством и прячась под возы».

Король попытался загнать Хмельницкого в смертельную политическую ловушку, то ли предложив, то ли приказав вместе с Ислам Гиреем напасть на Московское царство. Богдан улыбнулся Яну Казимиру, вежливо отказал и в ловушку не попался, документально известив о ней царя Алексея Михайловича.

* * *

По приходе войска в Чигирин гетман заявил на Генеральной Раде Войска Запорожского, на которой присутствовали от каждого полка по три старшины и четыре казака:

– Радуйтесь, братья! Под Зборовом казацкая сила была поставлена на весы со шляхетской мощью и перевесила! Теперь весь мир узнает, что такое украинские казаки. Были у нас времена страшные, а теперь они минули, не будет у нас ни панов, ни ляхов, а будет на свете Украина – лучшая на свете земля!

По усим усюдам читали универсал Богдана Хмельницкого о том, что под Зборовом «был вщент потоптан гонор ляшской шляхты», и на государственном уже Днепре наступило время всеобщего восторга, которое день и ночь работавший над Украинской державностью народный вождь прерывать не торопился – слишком долго ждали свободы миллионы людей. Дождались, можно и вечерю устроить, что и гетману хоть куда! Наливай, хлопче, ковш полнее, чтобы через край лилось, как у нас на душе! Нам на здоровье – врагам на погибель! На погибель врагам – а людям на счастье!

* * *

Выпестованная и устроенная Богданом тайная стража докладывала ему все, что происходило и делалось в сенате у короля и у канцлера, уверенно проникая в тайны варшавских и виленских кабинетов, в государственные и политические замыслы Речи Посполитой. Из-за перехваченного связника-монаха погиб личный камердинер Яна Казимира, резидент гетмана Василий Верещака, расстрелянный чуть не в королевском замке. На место павших героев вставали новые отчаянные бойцы, и Хмельницкий всегда принимая только выверенные решения, основанные на надежных и многосторонних донесениях и информационных обзорах.

Уже через считанные часы он получил из польской столицы известия о том, что королята, магнаты и нобили на тайном совете решили обманывать казаков сказками о грядущих вот-вот привилеях только до тех пор, пока не будет готова новая наемная армия вторжения. Читая последнее донесение Верещаки, Хмельницкий грустно улыбался – когда на совете дошло до проблемы оплаты немецких наемников, королята, конечно, расстроились, денег не дали, но предложили ввести в государстве новый чрезвычайный налог «на разгром казаков», дело не одного месяца даже при невозможном полном согласии шляхетских поветовых депутатов. Торгуйтесь, панята, гребите чужое золото как курица лапой, а мы уж не задержим создание и укрепление новой державы.

Особые службы канцлера и сената получили приказы «изыскать все возможные средства, чтобы уничтожить Хмельницкого и в зародыше удавить рождающуюся Украину». Богдан всегда любил применять ум и хитрость, а не военную силу, болезненно принимая гибель каждого своего великолепного воина, понимая, что строить новое государство должны лучшие из лучших, а не только те, кто остается в живых после бесконечной домашней войны. В искусстве политической интриги и даже контрпровокации Варшаве до Чигирина было как до Луны, но она пыжилась и пыжилась, пытаясь сделать хотя бы вид, что разбирается в давно выработанных общеевропейских приемах информационно-психологического противодействия. Надо же – куда боевой и опытный казацкий конь с копытом, туда же и обожравшийся от лени и безнаказанности шляхетный рак с загребущей клешней.

В Киеве из Варшавы прислали номинальным воеводой и переговорщиком Адама Кисела и это посмешище Польской Короны, с удовольствием используемое Хмельницким для дезинформации сената, тут же начало лицемерно и лживо уверять Чигирин в неразрывной дружбе и вечном мире, забывая, естественно, сказать, что Речь Посполитая вовсю готовится к казачьему разгрому.

Пользуясь Зборовским затишьем, богатые шляхтичи с собственными жолнерами-наемниками от Вислы начали возвращаться на Волынь и Подолье, по гоноровой привычке сажая на кол тех, кто им не нравился, и до кого можно было дотянуться. По всей Украине тут же загремело: «Люди! Вот награда за ваше терпение! Вот образцы панской милости – наши братья на кольях! Мы опять вложили головы в то же ярмо, которое только что скинули со своей шеи. Панам наплевать на христианские заповеди. Они никогда не смотрят на то, что праведно, лишь бы была им корысть. Товарищи! Сделаемся божьими слугами на праведное мщение за муки наших братьев, еще дышащих на кольях! Оружия! Бить их всех, больших и малых панов – шляхтичей! Кара выродкам за их злодейства!

Не медливший ни минуты Хмельницкий тут же отправил на Брацлавщину и Волынь народного героя Данилу Нечая, в сопровождении десятков тысяч казаков и посполитых, обучавшихся казачеству в почти боевых условиях. Гетман заявил сенату: – Народ восстал против панов-садистов! Ведите себя достойно, шляхтичи, если можете. У вас от былой славы остались только надменность и пыхатость!

Посполитые перерезали вернувшихся панов вместе с их наемной охраной, а яростный, как и Rривонос, Данила Нечай враз стер карательный трехтысячный отряд известного князя Корецкого. Самые резвые понята успели убежать от смерти к Киселу в Киев, но киевляне тут же выперли их из древней украинской столицы в предградья.

Ян Казимир нога за ногу послал шляхте увещевание не возбуждать своими необузданными жестокостями новый яростный мятеж. Паны растопили этими предупреждениями печки и тут же стали невменяемо орать, что «этот же огонь будет и Хмелю, дайте только нам подняться!»

Богдан совсем не собирался дать панятам окрепнуть, прекрасно понимая, что нельзя всегда и везде заменять силу хитростью. Он заявил королю, что не может успокоить народ без юридического документа. Сейм напрягся сквозь зубы и 16 января 1650 года полуутвердил Зборовский трактат, копии которого гетманская канцелярия не медля разослала по всей Европе.

Богдан и Ян Казимир одновременно издали универсалы, в которых призывали, чтобы не вошедшие в сорокатысячный реестр посполитые – казаки опять подчинились своим панам, которые ненадолго притворились, что будут вести себя скромно. Хмельницкий понимал, что не бывать казаку хлопом, и передал в сенат присланные ему Нечаем, идеалом мужества, народные обращения: «Если тебе, Богдан, нравится оставаться в панской неволе, поступай, как хочешь. Мы же продолжим борьбу и выберем себе другого гетмана».

В сопроводительном письме Хмельницкий аккуратно заявил Варшаве: «Что можно сделать с возбужденными шляхетскими насилиями народом? Пока из маленького дерева вырастет большой дуб, надо ждать много лет». Легитимность и отсутствие интервенции – это необходимо Украине, но гетман совсем не собирался давать в обиду ни одного своего боевого хлопца: «Кто тронет селянина пальцем – того я трону саблей!»

Вежливыми переговорами с Польской Короной Богдан Хмельницкий, которому из соседних стран шли и шли поздравления с утверждением Зборовского тракта, выиграл для своей родины почти мирный год, за который успел сделать столько необходимых для функционирования новой государственности дел, не сколько не было сделано за целый век.

В марте 1650 года гетман собрал в Переяславе Генеральную Раду, которую сами гоноровые поляки, с трудом разлепив губы от сводивших их злобы, назвали «настоящим Национальным собранием свободного и независимого государства». Рада официально объявила, что в военный реестр вписано «пятьдесят тысяч казаков с семьями, пешими и конными военными помощниками и дворовыми работниками». Еще двадцать тысяч казаков, само собой, с семьями, военными помощниками и дворовыми работниками составили гетманский резервный корпус Тимоша Хмельницкого. Те боевые хлопцы, которые не вошли в реестр и резерв, составили личные сотни и тысячи Богдана и десятков его полковников и старшин. Все бойцы Украинской революции стали лично свободными казаками, которым полагался земельный надел, и гетман совсем не затягивал выдачу земель Войску Запорожскому. Очнувшаяся Варшава вдруг увидела, что из двухмиллионного гетманского населения Украины в сорокатысячный казачий реестр совершенно официально вошел миллион человек, который без боя и драки становился железной опорой новой державы.

Сенат несколько раз поднимал против «сотрудничавшего с ляхами Хмельницкого» авантюристов-одиночек, но казаки и селяне быстро ловили их сами и сдавали в Чигирин со словами: – нашему батьке Богдану соперников быть не может.

* * *

Москва и Чигирин активизировали дипломатические контакты только после Пилявицкого сражения. Царь Алексей Михайлович, до тридцати лет евший из боярских рук, постоянно провоцируемый Варшавой, интересовался у Богдана Хмельницкого, почему он не распускает войска и куда их готовит воевать, где хан с ордой и какие у него и казаков планы: «Не чаять ли от крымского царя вскоре какого умышления и войны на Московское государство, расположен ли гетман к великому государю, и не чаять ли от него каких шатаний и с крымскими людьми на Москву военного соединения?»

Некоторые основания для беспокойства у не имевшего внятной политической линии Кремля все же были – к лету 1650 года стрельцы очень жестоко подавили народное восстание во Пскове и его участники ушли к украинским казакам. В Речи Посполитой появился самозванец Тимофей Анкудинов, рискованно зарабатывающий на жизнь как «внук московского царя Василия Шуйского». Хмельницкий даже беседовал с ним в Чигирине, но быстро понял, что самозванец никакой, и Анкудинов поехал за деньгами в Швецию и Голштинию, чтобы в 1653 году быть казненным в Москве.

Гетман уважительно заверил царя Алексея Михайловича, что опытные и имеющие постоянную боевую работу Чигиринский, Корсунский, Черкасский, Каневский, Белоцерковский, Переяславский, Кропивянский, Уманский, Брацлавский, Кальницкий, Киевский, Миргородский, Полтавский, Прилукский, Нежинский и Черниговский полки Войска Запорожского всегда готовы защитить Москву от атак поляков и татар.

Почти два года король, сенат и гетман убеждали друг друга в дружбе и взаимопонимании. Хмельницкий писал Яну Казимиру, чтобы новое коронное войско не подходило к Брацлавщине, король отвечал, что его войско ходит, где хочет. Богдан требовал выдачи Чаплинского, король отвечал, что этот пан у него в милости. Гетман требовал передать отобранные православные храмы назад батюшкам, Ян Казимир отвечал, что он католик, а значит, обращаться к нему с подобной просьбой неприлично.

В Варшаву за хорошо оплачиваемой военной помощью против Турции прибыл посол Венецианской республики Альберто Вимини, и король, взяв аванс, попытался натравить на Стамбул Хмельницкого, но, конечно, без денег, а за ненужную никому амнистию или за какие-нибудь привилеи, которые будут выданы казачеству, например, в XVIII веке.

Хмельницкий хмыкнул, не стал говорить королю о том, что когда казаки понесут потери на Черном море, то шляхта с наемниками их с наслаждением добьет, а король с удовольствием отработает полновесные венецианские дукаты, но о заказе подробно и доказательно сообщил в Стамбул. Турция тут же начала переговоры с гетманом о ее возможном протекторате над Украиной. Богдан встретился с Альберто Вимини, который подробно доложил венецианскому дожу, что увидел в лице Хмельницкого превосходного дипломата, поразительно осведомленного в международных делах и отлично разбирающегося в множестве европейских интриг: «Роста скорее высокого, широкий в кости, величественный. Его правление показывает зрелый и тонкий ум. В поведении ласковый, простой и тем привлекает любовь воинов, которых он держит в повиновении железной дисциплиной».

Среди международных контактов Гетманщины одно из главных мест занимали отношения с Англией. Оливер Кромвель, казнив короля Карла I Стюарта в январе 1649 года, официально и очень убедительно показал монархам всего мира что их ждет, если они будут постоянно издеваться и лезть в карманы своих подданных. Мнения двух европейских гениев о том, что унимать несусветное самовластье рожденных на тронах тупоумных самодуров необходимо всеми возможными способами, совпадали и лорд-протектор Великобритании уважительно называл украинского гетмана «божьей милостью генералиссимусом греко-восточной церкви, вождем всех запорожских казаков, грозой и искоренителем польской шляхты, покорителем крепостей, истребителем римского священства и гонителем еретиков».

Ни о какой неограниченной, необузданной и своевольной власти шляхты на днепровской Украине больше не было и речи. Если паны возвращались в свои поместья одни и вели себя сдержанно, их не трогали, просто ограничивали панщину. Никак не хотевшие обагрить свои руки не чужой кровью, а работой, помещики тихонько, но лицемерно писали в собственно польские земли, что «наше перемирие с хлопами стало для нас самих рабством”. Современный казацкий автор отмечал: «Не было украинского села и дома, где бы шляхтич мог свободно даже зевнуть. Чуть какой пан погорячится, тотчас бунт, поддержанный реестровыми казаками, словно горох из мешка рассыпавшимися по всей Украине».

Непрочный мир стал пробовать на прочность выкупленный наконец из татарского плена великий коронный гетман Николай Потоцкий, начавший от Каменца налетать и грабить Подолье, измываясь над населением. Хмельницкий послал Варшаве протест, ставший известным в Европе, заявив, что королята и шляхта своим бесконечным садизмом и жадностью опять пытаются создать на Украине хаос и беззаконие, а поэтому поддерживать подобный псевдомир с алчными до чужих жизней и добра поляками становится невозможно.

Летом 1650 года крымский хан угрожающе потребовал от Хмельницкого соучастия в санкционированном сенатом походе на Москву. Богдан расхохотался и тут же в Диком Поле на многих квадратных километрах сама собой, от дикого зноя, вдребезги выгорела степь, не оставив ни травинки корма для десятков тысяч татарских коней. Поход пришлось отложить.

Хмельницкий собрал всех искалеченных Потоцким селян, у которых великий коренный гетман традиционно отрубал правую руку и левую ногу, и показал их татарским послам со словами, что когда казаки и татары уйдут на Москву, невменяемые жолнеры Потоцкого заберут их имущество и точно так же измордуют их семьи. Ужасная демонстрация коронного садизма произвела сильное впечатление на не очень нервный Крым и Ислам Гирей, ревниво следивший за казацкими контактами в Стамбуле, решил опять сблизиться с этим чересчур умным как сам шайтан и его друг иблис, Хмельницким. Мало ли что, а там видно будет.

Богдан сообщил московскому царю подробности новой королевской провокации и в ответ получил из Кремля посольство, которое с размаху заявило, что Москва примет в свой состав Украину, только если Польша отдаст ее добровольно. Хмельницкий, в сотый раз столкнувшийся с боярской тупостью не сдержался и резко заявил:

– Пойду и поломаю Москву, и тот, кто у вас на Москве сидит, от меня не отсидится!

Алексею Михайловичу передали рычание гетмана, и царь в ответ громко буркнул:

– Старый лис когда-нибудь сам себя перехитрит.

Отношения Алексея и Богдана, впрочем, оставались спокойно-прагматичными. Кремль был уверен, что украинские казаки ни при каких условиях на Москву не нападут. Все царство отлично помнило, как в 1612 году украинцы реестрового гетмана Петра Сагайдачного, как и белорусы литовского гетмана Ходкевича, стоявшие большой силой в Китай-городе и на Яузе, нарушили коронный приказ и грозно-вежливо отказались спасать поляков в Кремле, атакуемых русскими войсками Минина и Пожарского. Именно эта солидарность Украины и Беларуси, умноженная героизмом русского народа, позволила России вернуть независимость после вызванной Иваном IV Ужасной Смуты начала XVII века. Москва прекрасно понимала, что Войско Запорожское, одна из лучших и опытнейших армий Европы, решающе поможет ей получить огромные геополитические долги с Речи Посполитой, тупо и бездумно нарывавшейся на свой бесславный государственный конец. К сожалению, несамостоятельный от страха за свою власть и жизнь второй Романов расставил на ключевых государственных постах Московского царства так называемых «сильных людей», родственников своих и жены, и родственников их родственников, бездарную и наглую сволочь, заботившуюся только о грабежах казны и народа, заслуженно отвечавшего ей Соляным, Медным и морем других бунтов, спешивших влиться в грядущую крестьянскую войну душегуба Степана Разина. О какой внятной внешней политике могли говорить в Кремле, набитом боярской швалью, озабоченной только незаконным набиванием своих бесконечно-бездонных карманов! Богдану Хмельницкому предстояло добиться того, чтобы царь и великий государь Алексей Михайлович и после тридцати лет евший из боярских рук, принял-таки главное правильное внешнеполитическое решение о будущем величии России и ее сестер, и это у великого гетмана получилось.

Украинский гетман раз за разом, вежливо и не очень показывал и разъяснял пытавшейся все же иногда задумываться Боярской Думе, уставшей от своего векового безделья, что нельзя десятилетиями стоять в позе зелено-красного и клешнястого речного обывателя. Или Москве придется терпеть бесконечные притязания Польской Короны от совсем близкого Смоленска и такие же бесконечные нападения Крымского ханства с юга, усиленные страшным презрением к человеческой жизни турецкой угрозой, или же нужно слезть ей, наконец, с не такой уж теплой печи и в союзе с отлаженной боевой казацкой машиной-войском устранить великолепному в будущем государству западную и южную военную смерть, вернуть землю и славу Киевской Руси и жить долго и счастливо.

Боярская Дума напряглась, но сотый блин все еще получился у нее комом. Во главе очередного посольства в Речь Посполитую был направлен Григорий Пушкин. На русско-польской границе полномочный московский посол вдруг раздул из мухи слона и нахамил встречавшему его от имени короля и сената магнату и нобилю Тышкевичу. Уродзонный князь, получивший европейское образование, в отличие от Пушкина знал, что такое чувство собственного достоинства, все-таки не сдержался и рявкнул от хамского позора безнаказанному послу:

– За такие слова у нас бьют в рожу, жаль, что ты представляешь царскую особу!

Официальный посол великой державы попытался задуматься, у него, конечно, не получилось, и Пушкин громко, отчетливо и безнаказанно назвал князя Тышкевича «блядим сыном», то есть прилюдно и, само собой, незаслуженно объявил мать представителя одного из знатнейших польских родов шлюхой, нанеся благородному сословию Речи Посполитой страшное оскорбление.

Григорий Пушкин, поняв все же что сделал что-то не так, само собой, останавливаться не собирался и, пытаясь прикрыть свою посольскую ошибку, прицепился к несоблюдаемым им самим протокольным формальностям. Со всей посольско-боярской дури он заявил:

– Великий государь изволит гневаться на вас, поляков, за нарушение крестного целования. Было договорено, чтобы титул Царского Величества писался с большим страхом и без малейшего пропуска, а вы этого не соблюдаете. Его Царское Величество требует, чтобы восемь польских сенаторов во главе с Иеремией Вишневецким, писавшие титул без страха, за такую большую вину были казнены. Его Царское Величество требует, чтобы все бесчестные порочащие его памфлеты были собраны и сожжены в присутствии послов и чтобы их авторы, издатели, наборщики, печатники, типографы и владельцы земли, на которой стоят эти типографии, были казнены.

Варшаве было выгодно, чтобы боярская Москва в десятый раз показала всему миру свое варварство и она сделала пушкинские речи достоянием всей Европы. Польские дипломаты спокойно ответили, что подобные обвинения не стоят даже потраченных на них чернил и уж совсем не нужно из-за них проливать человеческую кровь.

Пушкин ответил, что московский царь, чей отец совсем недавно был обычным боярином, никак не может терпеть уменьшение своей чести, потому что бог так возвысил его перед всеми земными владыками и монархами, и потому что помазаннику божьему такие хамства терпеть не пристало, а затем понес и совсем неудобоваримые речи:

– Если вы не хотите казнить виновных в царском оскорблении, то взамен отдайте Смоленск и Чернигов и заплатите за бесчестье шестьдесят тысяч червонных золотых. А не дадите, мы напишем турецкому султану и крымскому хану, что вы их в своих книжках дурно описываете. Тогда они заодно с нами пойдут на вас, как и Войско Запорожское.

Устав от обилия своеобразных умственных способностей царского посла, Варшава выразила свое недоумение Москве, из которой очнувшийся царь ответил, что Смоленск он не требует, потому что готов вместе с Польшей защищать свои земли от турецко-татарской агрессии. А за частное издание антимосковских памфлетов, к которому никакого отношение не имеют, конечно, ни сенат, ни король, хорошо бы все же кого-нибудь казнить и вообще ввести в Речи Посполитой закон о смертной казни за свободу слова.

Вся Европа с хохотом и с некоторым недоверием, что подобный государственный идиотизм все еще возможен в просвещенном XVII веке, пересказывала и обсуждала удивительные подробности пушкинского посольства в Варшаву, отношения которой с Москвой резко осложнились. Многие просвещенные европейцы стали называть Московское царство варварской страной, а старшина просила своего гетмана не связываться с Кремлем, где сидит на престоле подобное боярское чудо-юдо.

Улыбающийся Хмельницкий старшину слушал, но царю писал, что «казаки не замышляют и никогда не будут замышлять на Москву никакого зла». Тайная характерная стража постоянно давала ему перехваты лживых сенатских писем в Боярскую Дума: «Король по дружбе предупреждает царя, своего любезного брата, что Хмельницкий по наущению турок, соединяется с татарами и думает ворваться в Московское царство. Он даже просил у нас войско на Москву».

Читал великий гетман царские ответы на магнатские письма, в которых Алексей Михайлович советовал Яну Казимиру самому разбираться со своими подданными и не боялся неотбиваемого даже Войском Запорожским страшного удара с востока.

Много сил и времени занимали у гетмана и переговоры с Турцией, всерьез предлагавшей Украине свой протекторат за помощь крымской орды, с которой Хмельницкий спокойно договаривался и без Стамбула. Богдан понимал, что своенравный хан не очень боится маленького султана, а с продажными визирями всегда можно поговорить золотыми монетами. С командами слабого султана действовать с украинскими казаками заодно, хан получал повод упрекнуть гетмана в недружеском давлении на Бахчисарай со всеми вытекающими от такого давления последствиями. Богдан прозорливо видел, что Турция, этот больной ребенок Европы, в недолгое историческое время потеряет всякое политическое значение и обломки былого величия насмерть завалят Украину. Хмельницкий аккуратно и нежно тянул, тянул и тянул переговоры Чигирина и Стамбула – тайная стража докладывала ему, что узнавшая о его турецких контактах Варшава испугалась их по-настоящему, и этот нервный испуг короля и сената давал и давал гетману бесценное мирное время для укрепления украинской армии и державы, спасал бесценные жизни отчаянных удалых казаков, которых несмотря на все усилия Богдана, становилось все меньше.

Дергающийся в бесконечном политическом краковяке Ян Казимир ни с того, ни с сего, а только от своего большого ума прислал Хмельницкому удивительный приказ распустить казачество и потушить днепровский мятеж. Богдан вежливо попросил короля выдать ему своего кровного врага Чаплинского, на что получил традиционный отказ. Богдан продуманно взорвался и громко рявкнул, что пошлет свои полки за этим нравственным уродом и вечным польским позором:

– Если я выступлю на Варшаву – будет вам вечная память!

Шляхта уверенно рванулась к уже привычному Гданьску, а Украина с удовольствием повторяла за своим выигрывавшим и выигрывавшим мирное время кумиром его блестящие афоризмы. Из Киева со страху сбежал даже псевдовоевода Кисел, и не сумевшие сдержаться немногочисленные варшавские сенаторы стали на всю Речь Посполитую требовать уничтожить Хмельницкого, который, тысяча дьяболов, хитрее лисицы, «иначе нас ожидают печальные последствия его коварства». Богдан с удовлетворением читал еженедельные информационные обзоры тайной стражи и посылал посольства в Швецию, Трансильванию и туда, куда можно и нельзя, и везде и всюду одерживал дипломатические победы, и с относительным спокойствием за возможный южный фронт читал любезно переданную ему из Бахчисарая копию письма ставшего совсем дружелюбным хана Ислам Гирея королю Яну Казимиру: «Кто будет пакостить казакам, тот татарам не друг и не брат и договора нашего под присягой нарушитель!»

* * *

Расстроенный потерей венецианских дукатов, так и не полученных за сорвавшийся казацкий поход в Турцию, Ян Казимир собрал в варшавском королевском дворце чрезвычайный сейм, на котором почему-то обреченно назвал Богдана Хмельницкого «заклятым и закоренелым врагом Польской Короны, который без устали ищет разнообразные способы увеличить свое могущество».

Гетман тут же во всеуслышание отозвался из Чигирина: «Вы, ляхи, все хотите побольше проглотить, хотя хорошо знаете, что можете лопнуть. Ваш гонор от тайного страха, который навсегда вошел в вашу кровь. Горлом своим ответит шляхта за издевательства над людьми».

В декабре 1650 года чрезвычайный сейм Речи Посполитой впервые разделился. Западные поветовые послы и магнаты требовали сохранить с победившими трижды казаками статус кво. Шляхтичи и нобили во главе с Вишневецким, Потоцким и Конецпольским, потерявшие украинские земли, яростно орали, что не будут игрушкой изменника Хмельницкого и его быдла и не отдадут ему Украину, которая не только обильна до невозможности, но и хорошо прикрывает Польскую Корону от почти ежегодных атак Турции и Крыма.

Все разумные слова умных поляков о том, что украинцы тоже христиане и люди, с размаху отвергались хотевшей беззаботно пить, жрать и издеваться шляхтой, ревевшей: «Как козел никогда не будет бараном, так и схизматик не будет защитником католиков, хранящим шляхетные вольности. Пусть Хмельницкий не брыкается – мы заткнем его требования ему в горло».

24 декабря сейм с возбуждением отменил Зборовский договор, объявил войну украинскому гетману, потом постановил собрать сорокатысячную польскую и пятнадцатитысячную литовскую армии вторжения, нанять как можно больше наемников из Европы, и вообще, гетманам Потоцкому и Калиновскому в течение шести недель покончить с Хмельницким.

Вся Речь Посполитая была обложена чрезвычайным сумасшедшим налогом в 28 миллионов золотых флоринов «для уничтожения заклятого врага и изменника, который поклялся в гибели нашей отчизны».

Богдан тут же прислал открытое письмо Яну Казимиру: «Не доводи нас до крайности. Соблюдайте Зборовский договор и не принуждайте, чтобы мы искали себе помощи. Вы, ляхи, хитростью и неправдой хотите с нами войны – будете ее иметь!»

Хмельницкий собрал в Чигирине Генеральную Раду, которая традиционно решила не встречать врагов в своем отечестве, убивая в себе бодрость духа, с которой была добыта свобода, а идти вперед, сея у неприятеля страх и смятение: «Идем на короля! Лучше смерть в бою, чем неволя!»

Казацкие полки собрались у Ставиц, чтобы по Бугу встретить армии вторжения. Хмельницкого очень расстроило вежливое письмо маленького турецкого султана: «Мы послали хану строгое приказание, чтобы он не обращал своих глаз и ушей к Польше и защищал вас от поляков своим войском».

Богдан понимал, что самолюбивый Ислам Гирей получил хороший повод для удобного хану политического и военного маневра.

Развязка 1651 года приближалась и звали ее Берестечко.

* * *

10 февраля 1651 года будущий герой польских Канн и пожизненный польный гетман Мартин Калиновский со своим заместителем – региментарем Ежи Ландскоронским во главе новой армии вторжения атаковали Брацлавщину. Навстречу двадцатипятитысячной армии жолнеров и наемников вышел трехтысячный Брацлавский полк Данилы Нечая, укрепившийся перед Винницей в небольшом местечке Красном. Богдан Хмельницкий, к которому вот-вот должны были подойти союзные перекопская и нагайская орды, объявил сбор полков у Белой Церкви и в помощь Нечаю отправил войсковую группу Ивана Богуна.

20 февраля, в ночь на Прощенное воскресенье перед Великим постом, в которое не воевали веками, армия вторжения от Бара атаковала Красное. Жолнеры резкой атакой перебили боевое охранение и ворвались на улицы местечка, в котором народный герой Данила Нечай почти успел организовать оборону. Брацлавцы стреляли по полякам с крыш домов и от заборов, все секли друг друга как капусту и отчаянный ночной рукопашный бой казаков, которых было почти в десять раз меньше, сильно сократил нападавших солдат. С рассветом на прямо заваленных трупами улицах Красного были установлены орудия, которые разнесли казацкую оборону. Нечай погиб, а остатки его полка, сумев отбить и вынести его тело, закрылись в небольшом укреплении на холме. Жолнеры, неся большие потери, расстреляли брацлавцев из пушек, в ожесточенной схватке побили казаков и, конечно, стерли Красное вместе с мирным населением с лица земли. По приказу польного гетмана тело народного героя Данилы Нечая вытащили из могилы, разрубили на куски и бросили в реку на корм рыбам. Калиновский и Ландскоронский на глазах всей армии дрались из-за полковничьей булавы Нечая и показывали друг другу кукиши, и смотрели на этот позор мертвыми глазами опытные жолнеры, понимая, что ждет их на Украине совсем не победа, а только смерть.

Поляки начали массовые убийства населения между Бугом и Днестром, дотла разграбили Жаргород, Ямполь и Стену, а довольный тысячами смертей женщин, стариков и детей Калиновский нагло лгал в письме Хмельницкому, что режет людей из-за бесчинств Нечая, а поляки, эти мирные люди, вообще не собираются воевать. В следующем письме польный гетман радостно сообщил сенату, что начал очистку Украины от ее населения и идет на Винницу, Белую Церковь и Киев, vivat.

В помощь винницкому полковнику Богуну, Хмельницкий направил войсковую группу уманского полковника Иосифа Глуха, усилив ее Миргородским, Полтавским, Прилуцким, Лубенским и даже своим гетманским Чигиринским полками. Богдан был почти спокоен и досконально выверял и готовил военную компанию 1651 года. Гетман знал, что герой Богун с любым количеством казаков не по зубам любому количеству шляхтичей, и уж не корсунскому позорнику Калиновскому тягаться с характерником Иваном Богуном, который на всю Украину передал Богдану Хмельницкому, что будет со своими такими же отчаянными как он бойцами держаться до прихода основного гетманского войска хоть против всей Польши. 28 февраля сокращенная Нечаем армия вторжения подошла к Виннице, перед которой оставался только Южный Буг и Кальницкий казацкий полк.

* * *

Он стоял один на берегу реки, знатный шляхтич, великолепный, прекрасно образованный, инженер-фортификатор, спокойный как сама польская смерть, и это было так страшно, что передовые колонны польской армии вторжения, вывалившееся на снежную полосу заледенелого Южного Буга, мертво остановились. Все солдаты хорошо знали, кто этот одинокий всадник в блестящих доспехах, уже давно вызывавший у них ужас и одеревенение всех членов.

«Богу-у-у-у-у-н» – эхом раскатилось по всей линии жолнеров, остановившихся, как вкопанные. Вперед вылетел Ландскоронский и стал кричать, что Богун – это просто казак из мяса и крови и он один, совсем один, и надо только перейти этот речной лед, чтобы переночевать, наконец в теплых домах, а не промороженных насквозь шатрах и шалашах. Февральский мороз был силен, жолнеры приободрились и широко-медленно двинулись вперед.

С винницкого берега раскатился орлиный клекот. Солдаты подняли голову и увидели, как одинокий всадник сделал жест булавой, и по всему длинному-длинному бугскому берегу появилась грозная и молчаливая стена казаков Кальницкого полка. На польской стороне все остановилось и затихло.

Вперед с криком выехал сам Калиновский и ротрмистры стали кричать по всему фронту его слова, что казаков только три тысячи, а солдат более двадцати, а значит, впереди только победа. Хорошо слышавшие команды польские линии не двигались с места и по команде польного гетмана вперед выехали сразу несколько самых наглых и разговорчивых панов, закричавших на ту сторону реки:

– Еще не присмирели, собаки? Мы вымотаем вам кишки, вырвем сердца и отдадим воронам!

В хоругвях одобрительно захохотали и тут же ветер донес казацкий ответ:

– Приходите, только не забудьте взять с собой вашу благородную шляхетскую кровь. И не сейте, ляшки, больше на Украине хлеба, потому что на жатву не найдется для вас ни кос, ни серпов.

Гоноровое панство очень не любило, когда им говорили об уменьшении их доходов. С польского берега злобно понеслось:

– Молчать, хамы, не рассуждать! Хлопа хоть в трех водах вари, все равно от него будет разить лайном. Нет и не будет у этих тварей шляхетства. Ползайте, выродки, у наших ног и просите милосердия. Вот мы покажем сейчас дарованные вам богом права! Рвань схизматская, сволочь, хлопы! Вы всегда останетесь быдлом. Закатуем, гадюки!

Выехал на шаг вперед из фронта своего полка Иван Богун и во враз наступившей тишине громко ответил всей коронной армии и многоголосое характерное эхо его отчетливых слов странным образом докатилось до каждого из двадцати тысяч жолнеров:

– Каты пучеглазые! Глядите, у вас от алчности уже шкуры лопаются. Горлом своим ответите сейчас за свои преступления. Дождались, глистюки, с вашими никчемными полководцами, захрипите под нашими руками, посинеете, высунете языки и с мертвым ужасом выпучите ваши жабьи глаза!

Завыла от бешенства вся армия вторжения и во весь конский мах вылетела на бугский лед многокилометровым фронтом. И показалось разгоряченным жолнерам, что словно бы пятятся испуганные казаки от катившегося на них ужаса смерти и тысячами полетели вперед с ревом и свистом, и хриплыми криками vivat солдаты, отсчитывая оставшиеся до победы триста метров ледяной казацкой реки Южный Буг.

Вдруг на самой середине еще белого льда появилась бесконечная широкая водная колея. Это сотни и сотни шляхетских коней проломили своими железными копытами такой казавшийся крепким лед. В мертво смотревшую на своих, наконец, случившихся жертв воду, во главе с Ландскоронским ушли все передовые польские линии. Бесценный арабский скакун вынес региментария из ледяной смерти, но так повезло только ему одному. По всей реке у Винницы выли сотни и сотни и сотни железных жолнеров, с ужасом навсегда уходивших в эту страшную ледяную воду, а уже слева и справа от прорубленной во льду колеи вынеслись вдруг казацкие тысячи во главе с Богуном и ударили по останавливающимся в шаге от холодной смерти хоругвям, и сотни, и сотни их навсегда упали на сделавшейся красным от увиденного кошмара лед.

Морозной ночью казаки Богуна прорубили в реке длиннейшую прорубь и перед самым рассветом, когда вода покрылась утренним ледком, набросали по всей реке соломы, скрывшей их ночные труды. Через несколько часов бесконечные польские цепи с размаху влетели в бесконечные казацкие проруби и жолнерам совсем не помогло, что было их семеро на одного. Лучшие и заслуженные воины, традиционно атаковавшие впереди, ушли под лед, а по течению реки казаки десятками вылавливали из воды польские знамена.

Калиновский с трудом собрал одеревеневшую от ужасного кошмара армию и приказал стереть Богуна и Винницу с лица земли. Несколько дней трехтысячный Винницкий полк в таборе у монастыря отчаянно отбивал непрекращающиеся штурмы уже не двадцатитысячной армии вторжения, завалив польскими трупами все валы и укрепления. Жолнеры сожгли давно пустую Винницу зажигательными бомбами, а польный гетман, неся колоссальные потери от штурмов, а еще больше от ночных вылазок Богуна, совсем завяз под городом, что и обещал герой Иван герою Богдану. Жолнеры заранее деревенели, ожидая ночной атаки всадника в блестящих доспехах и его отчайдухов, всегда бившего в разные стороны, и никак не могли пройти вглубь днепровской Украины.

* * *

Через неделю после ледового побоища на Южном Буге к Виннице в нужных местах тихонько подошли уманцы Иосифа Глуха и полтавцы Мартина Пушкаренко, стерев перед этим в пыль польские хоругви прикрытия.

Ночью Богун вывел в поле всех своих казаков и прямо в лоб полетел на польские линии. С воплями радости пятнадцать тысяч жолнеров бросились окружать сошедшего, наконец, с ума винницкого полковника, и через час окружили-таки его боевых хлопцев со всех трех сторон. Когда поляки совсем втянулись в яростную и кровавую рубку, с трех сторон ударили по ним свежие казацкие полки и армии вторжения почти не стало.

Бросив по гоноровой привычке множество раненых, оружие и обоз, жолнеры, в панике стреляя по своим, бежали в хаосе сами не зная куда, и шляхтич-участник винницкого дела писал: «Словно боязливый человек, когда видит в лесу несколько волков, то ему представляется огромная стая, хотя их число невелико. Так точно от этого бежали и мы, а нашим глазам представлялись ужасные химеры. Удалось спасти только часть артиллерии. Такое смятение произошло, что походило на пилявецкое дело».

Четыре дня гнали поляков казаки Богуна до Янушинцев и Бара, за месяц боев на Брацлавщине сократив коронную армию вторжения вдвое. Еще долго оставшимся в живых после «проклятого калиновского дела» жолнерам на всю Речь Посполитую снились ночные кошмары, в которых им, бегущим от винницких холмов, вслед кричал этот удивительный характерный герой: «Эй, пилявчики, не туда тикаете, Висла – там!»

Армия Польской Короны, все больше и больше пополняемая наемниками, стала привыкать к постоянному позору. Еще остававшиеся в живых настоящие воины стали говорить прилюдно в глаза своим никчемным гетманам и региментарям, что им приличней быть сельскими пастухами, а не коронными военачальниками. По всей Речи Посполитой поползли слухи, что на варшавском кладбище, где закапывали трупы казненных казаков, один мертвец высунул из могилы руку и погрозил королевскому замку, и это пророчит большие беды Польше. Многие мистические паны еще не верили, что слухи иногда подтверждаются и становятся кровавой правдой.

В середине апреля 1651 года из Варшавы с гвардией, наемниками, двором и дамами в атаку на Украину вышел король Речи Посполитой Ян Казимир и тут же с дороги выпустил свой очередной лживый универсал:

«По сеймовой конституции Мы, лично идем для укрощения своевольных мятежников, которые вместе с неверными покушаются искоренить не только всю шляхетскую кровь, свободу, вольности и самое имя польское, но даже и святую католическую веру. Собираем всех к 5 июня в Константинове и желаем, чтобы никто под страхом закона не уклонялся от своего долга».

Лицемерный Ян Казимир и жадный сенат Речи Посполитой не сумели из-за противодействия Хмельницкого организовать антиказацкую интервенцию из Европы и поэтому начали разыгрывать в смертельной игре на выживание народа национальную, дворянскую и религиозную карты, но было уже поздно. Вся страна понимала, что украинский гетман, принципиально ни разу не зашедший с полками на польские земли, совсем не собирается резать всю шляхту и всех ксендзов, а уж тем более всех поляков, а только защищает свой избиваемый народ.

На домашнюю войну гоноровое панство собиралось очень плохо и вовсе не из патриотических чувств, а из страха потерять поместья с землей и хлопами, и польское общество уже пыталось обсуждать, зачем нужна государству подобная армия с никакими боевыми качествами. Что касается короля и сената, рулившего сеймом, то они не очень задумываясь просто вели бесконечную войну против украинского казачества и их совсем не интересовало стратегическое планирование военных компаний. Соберем больше шляхтичей и наемников и убьем всех, кто посмел на Днепре открыть свой недовольный Польской Короной рот и везде будет полный vivat!

В польской армии начались проводиться религиозные церемонии, объявлявшие поход на Украину крестовым. Король через Кисела как всегда неуклюже попробовал обмануть Хмельницкого лживыми переговорами о мире, но гетман даже не стал разговаривать с королевским хлопом, ответив Варшаве одной фразой: «Вы маните меня послами и миром, а сами посылаете на меня войска. Сами виноваты, заварили войну, теперь расхлебывайте!»

16 февраля 1651 года гетман Войска Запорожского выехал в Белую Церковь из Чигирина. Кроме угрозы с запада от армии Польской Короны, Богдан готовился отбивать угрозу с севера от войска Великого княжества Литовского Януша Радзивилла, который должен был взять Киев, Белую Церковь, Чигирин и загнать казаков в железные клещи, которые тут же будут смертельно сжаты. Слава Богу, Хмельницкий больше не боялся угроз с востока и юга – Москва если все же и соберется воевать, то только с Варшавой, а с крымским ханом, которого, несмотря ни на что лучше иметь союзником, а не врагом, всегда можно договориться.

Богдан всегда знал все, что происходит вокруг его родной Украины, а значит и был готов ко всему.

6 мая Генеральная Рада в Белой Церкви подтвердила свое решение не защищаться, а атаковать: «Бог и война хочет, чтобы мы шли на ляхов. Или погибнем, или истребим врага!». Хмельницкий предупредил Радзивилла, что в случае входа его войска на Черниговщину, украинский гетман пришлет гетману литовскому «другого Кричевского». Прикрывать Киев и север Хмельницкий поставил особый тридцатитысячный корпус наказного атамана Мартына Небабы, в который вошли Черниговский, Переяславский и все полтавские полки. Во все соседние государства из Чигирина ушли посольства с сообщениями о том, что Польша нарушила Зборовский мир и атакует Украину.

Король Ян Казимир с войском из Люблина двигался на Сокаль, великий коронный гетман Николай Потоцкий собирал второе войско у Владимира-Волынского, польный гетман Мартин Калиновский с третьим войском приходил в себя в Каменец-Подольске после очередного позора. Хмельницкий, зная, где назначен общий коронный сбор, конечно, первым занял Староконстантинов и шляхтичи посполитого рушения видя, как на них надвигается грозная казацкая хмара-туча, жаловались друг другу, что «у них от ужаса дрожат шкуры».

* * *

Богдан Хмельницкий хотел разбить все три польских войска одно за одним, хотя и любил повторять: «то, что должно быть – редко бывает». Он прикрыл Чернигов и Киев корпусом Небабы и тут же послал войсковую группу полковника Джеджалия разгромить третье войско Калиновского в Каменце. Прибывший к нему с пятитысячной и пока союзной ордой нуреддин-султан сразу же передал гетману совет Ислам Гирея «не добивать польного гетмана до его прихода».