Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады Андреев Максим

– Хватит места на них на всех. Мы им дорогу прочистим.

– Дай бог, чтобы так. Потому что если их там всех не примут, они опять на Украину вернутся и нам всем погано будет.

* * *

Летом 1439 года на тайную раду в хмельницкий Субботов из разных украинских местечек съезжались геройские казаки Войска Запорожского. Издалека был виден высокий дом чигиринского сотника, с опоясывающей его верандой, двумя трубами и крышей из гонта. Богдан Хмельницкий пригласил своих товарищей по оружию на крестины только что родившейся дочери Екатерины и радостно встречал побратимов, въезжавших в просторную усадьбу через дубовые, окованные железом ворота-браму. На широком дворе, по краям выстроились амбары и клуни, покрытые хорошо подогнанным тростником. Вокруг дома стояла красивая решетка с резным входом, а сам двор с обязательным колодцем окружал высокий вал с дубовым двойным, заостренным вверху частоколом, перед которым был выкопан глубокий и широкий ров. Чигирин со дня основания являлся пограничным местом, до которого легко докатывались татарские набеги, и дом-крепость в Субботове создавал безопасную возможность переночевать налет как семейству Хмельницких, так и многим и многим посполитым, с удовольствием селившимся вокруг казацкого хутора доброго и отзывчивого на чужую беду хозяина.

Вокруг дома неутомимая хозяйка разбила цветники с кустами роз и сирени с выходом к реке Тясмин. За цветниками располагался обширный огород и длинный-длинный сад с рядами яблонь многих сортов, груш, слив, вишен, черешен, с рябинами, шиповником, ягодными кустами смородины и крыжовника, которых было и не сосчитать и не перепробовать.

За садом на взгорке виднелась уютная пасека с десятками высоких ульев, за которыми стеной стоял прорезанный аллеями вековой лес из громадных, раскидистых тополей, яворов, лип, берестков, кленов, осин, ясеней и мощных дубов.

Анна Якимовна Хмельницкая с девушками накрыла на дворе большой праздничный стол на тридцать казаков, которые с Богданом хвалили за успехи в запорожской учебе ее девятилетнего сына Тимоша, смотревшего на героев известных всей Украине радостными сияющими глазами. Улыбавшийся сотник одарил Тимошу его первым боевым оружием:

– Вот тебе сынку, сабля доброго булата, с дамасским клинком, велика, да привыкай. Она никогда не выдаст, выведет из любой беды, как и верный боевой конь, который вынесет и из пекла. А вот тебе и к сестре брат, длинный кинжал, он вместе с саблей – наше казацкое оружие.

Вот мушкет, отличной немецкой работы, с верным прицелом. Бьет и дробью и пулей, хоть сквозь панцирь врага достанет. Вылетит пуля и найдет хоть под латами ляха и пошлет его к любимым им дьяблам. Вот и пистоли, хорошей турецкой работы, да с ними надо осторожно. Полагаться на них в битве опасно – то порох отсыреет, то кремень соскочит, то пуля с пыжами сдвинется, да и осечек много.

Подрастешь, Тимош, так и кольчугу под жупан и шлем-мисюрку под шапку наденешь, всегда сзади ударить могут. Носи, рыцарь малый, эту зброю, как носили ее твои деды и прадеды и смотри, не опозорь никаким пятном и не обнажай никогда ради корысти, соблазнов и суетных благ, а только за отчизну, веру и за истерзанных наших людей. Ты, Тимош, уже совсем запорожец, бог не обделил тебя ни умом, ни отвагой, скоро станешь настоящим славным рыцарем, добудешь чести, и имя твое станет на весь мир известным.

Тимош гордо стоял с саблей и мушкетом в руках, а вокруг улыбались казаки:

– Добре говоришь, Богдане, как золотым горохом сыплешь. Что-то рано ты поседел-побелел, сотник, ведь только за сорок перевалило?

Хмельницкий грустно посмотрел на своих братьев по оружию и тихо ответил:

– Завирюха большая была на Украине, вот и присыпало голову снегом. Обнимемся, друзья, и дай бог нам всем удачи и славы, и счастливого возврата в родные дома.

Тайную раду провели на следующий день на пасеке, окруженной от злого глаза верными казацкими джурами-оруженосцами. Отчаянные рыцари, цвет Запорожского Войска, отчетливо понимали, что на Украину идет последний шляхетский накат и дружно искали спасение родины со своим умным и талантливым Богданом.

Казаки говорили, что если бы никчема король уровнял их права со шляхтичами, дал бы посполитые права личного достоинства всему народу и признал бы эти новые законы-привилеи клятый гоноровый сейм, то была бы Речь Посполитая великой державой, в которой бы на века воцарились бы благополучие и справедливость для всех граждан, грозной и славной на всем свете. Рыцари говорили и понимали, что ничего доброго не дойдет до варшавского сейма во главе с неудобожадными и чванными магнатами и нобилями, под седлом которых исправно ходит распущенная шляхта. Никогда эти благородные, ни за что не запачкающие свои холеные руки работой, не оставят бессердечного людского угнетения, а значит должны получить от яростных казаков все, что заслужили на Украине.

Грозные для врага побратимы говорили о том, что безысходная смертельная тоска мертвым саваном облекает душу родного народа, старательно убивая и его сердце, о том, что по всей Украине молебны заменяются панихидами, о том, что сейм называет казаков «гнилыми членами государства, которые нужно обрубить совсем, чтобы не заразились здоровые части державы». Быстро вскипели совершенно бесстрашные Максим Кривонос и Иван Нечай:

– Не быть миру между нами и ляхами! Мертвых братьев и сестер наших из могил не вернуть и не оживить! Мокрый дождя не боится. У нас в руках сабли и жизнь казацкую свою мы продадим так дорого, что и цену не сложат проклятые ляхи!

– Сгоряча можно и родину потерять вместе с жизнью и нет у нас этого права, ответил скорым народным героям такой же умный как сам Богдан Хмельницкий, гордый витязь Иван Богун:

– Везде и всюду стоят страшные магнатские замки с черными подземными подвалами, глубокими, как и их высокие стены, прорезанные башнями, окруженными выдающейся высоты валами и бездонными рвами, в которых плещутся воды Днепра и Днестра. Стоят под бесконечными замками и бесчисленные польские, и наемные, и кварцяные, и надворные хоругви и команды, и еще больше нобили могут выставить из своих набитых нашими злотыми карманов в случае нового и последнего запорожского мятежа, и не останется казаков на Украине, а значит и не останется и самой Украины. Недомыслящее шляхетство и заумные нобили желают повернуть весь наш вольный народ в рабов, в никчемное дармовое быдло. А ведь этот с древних времен народ – господин и работник на своей издавна земле. Для того, чтобы шляхта панувала, она должна быть в дружбе с народом, быть ему просветителем и помощником, защитником его прав. Будет тогда шляхте и посполитым польза и прибыль, ведь украинское поместье без рабов, с вольными работниками – это золотое дно.

Разом заговорили украинские герои, что по всей их родине паны, арендари и посессоры гоняются за обобранными и обездоленными людьми, требуя и выгребая почти кровавые деньги-пенензы за собранный в лесу валежник, за ведро воды из колодца, за тростник с озера и везде знущаются с посполитых, калечат, жгут, вешают, сажают на кол всех, кто смеет сказать хоть слово против.

– Вот до чего довели Украину клятые ляхи, воскликнул абсолютно отчаянный Михаил Чернота:

– Пока есть на нашей земле хоть капля казацкой крови, будем биться за свободу не на жизнь, а на смерть! Что, люд селянский, позволили тебе день пробедовать, жизни не лишили – за то и шляхте в ноги, а не позволили – крутись на веревке или болтайся на колу? Так что ли? Один раз мать родила, один, а не десять, один раз и умирать. Поднимем народ, победим или умрем!

– Поднимешь и умрешь вместе с ним ни за цапову душу на пиках наемников Польской Короны, которых на одного нашего сто, – ответил Чарноте и возбужденному побратимству мудрый Богдан Хмельницкий и разложил на траве груду чертежей и гравированных рисунков.

У многолетнего генерального писаря Войска Запорожского были приготовлены подробные планы всех укрепленных городов, местечек, крепостей и замков Речи Посполитой, сведения об их гарнизонах, артиллерии, порохе, вооружении до последней поломанной пики, колодцах, тайных проходов к воде. Эти сведения Богдан собирал много лет, и перед украинскими рыцарями развернулась подробная картина расположения войск и укреплений Польской Короны от Легницы до Белостока и от Гданьска до Кракова. Воочию увидели витязи, что против оставшихся в живых десяти тысяч казацких закаленных бойцов Речь Посполитая может легко выставить вдесятеро больше и еще вдесятеро больше набрать наемников из центральной Европы, благо финансовых средств в достатке. Встал чигиринский сотник и обратился с жаром ко всему товариществу:

– Друзья и товарищи! Мы знаем, что сейчас и почти у нас перед глазами распинают и сажают на колья наших братьев. Мы знаем, что сейчас и здесь топчут родную волю и веру, за которую уже положили головы и пролили столько крови многие и многие наши отцы и деды. Знаем, видим и не задушим гонителей украинского народа собственными руками? Сто тысяч раз нет! Разве мы забудем этот ужасный звон цепей, в которых вели на казнь наших витязей, забудем, как катились родные головы с плахи? Сто тысяч раз нет!

Месть! Вот единственная награда за наши муки. Мы налетим на панскую сволочь саблей и пожаром, и шляхта заплатит за каждого казненного ей казака своим ляшским телом. А если уж погибать, то хоть упиться этой местью так, чтобы захлебнуться в черной панской крови, а потом лечь всем в одну братскую могилу, ибо мертвые сраму не имут.

Разве не имут? С нашей гибелью то, что останется от Украины, заговорит по-польски и везде будет только Речь Посполитая и не будет больше вовек нашей родной отчизны. Нас мало, а должны быть десятки тысяч! Только тогда борьба и война ляхам, и пусть перед храбростью казацкого рода побледнеет мишура шляхетской отваги! Везде и всюду поднимут оружие завзятые хлопцы и не для славы и грабежа, а для защиты самой жизни и веры. На залитые нашей кровью бескрайние поля выйдут новые бесстрашные казацкие полки и будут люди передавать из села в село по всей нашей необъятной родине слова отчаянных рыцарей Войска Запорожского: «Пока есть нас хоть горсть, не согнуть нас ляхам! Пусть паны знают: кто тронет селянина пальцем – того мы тронем саблей!”

На защиту правды отдадим мы и головы и сердца! Заварим мы пиво, заправим его хмелем и крикнем на всю Украину:

– Эй, хлопцы, по два с хутора, по четыре с села, по десять с местечка, гойда до нас бить ляхов!

Гей, браты-казаки, наши сабли не затупятся никогда! Гей, товарищество! Пусть мне вырвет чуприну самая последняя конотопская ведьма, если хоть один казак откажется от такого святого дела.

Братья! Сейчас подниматься нельзя. Слизнут нашу рыцарскую горсть залпами сотен гармат, и копыта коней панцирных гусар проскачут по нашим побитым телам. И не важно, сколько из уродзонных зверей мы заберем с собой в могилы, даже если за одного трех, потому что их все равно намного больше и останутся панята продолжать свое черное дело с народом, у которого уже не будет казацкой защиты!

Терпите, рыцари, опустите в холодные ножны свой горячий и яростный гнев. Призовем к мужеству разум, против грубой силы выставим храбрость, ответим наглости хитростью, а против пьяного шляхетского своеволия поднимем братский союз.

Пока нельзя стремиться к невозможному. Пока народ не поднимается. Когда казаки кладут за него свои головы – его и не видно. Почему? Если считаешь землю своей – поднимай саблю и становись в казацкие ряды, где всегда есть для тебя место. Или костьми ложись – или победи врага! С каждым новым панским напастьем будут пробуждаться в народе новые силы. С каждым новым утеснением будет охватывать посполитых все более и более сильная ненависть. Спит сытое и пьяное шляхетство год за годом и в ночной тишине вокруг него растет и зреет невидимая с первого взгляда казацкая сила, которой нет цены.

Народ встанет, когда ему ляхи еще больше сала за шкуру зальют. Или покорится шляхте на веки. Мы, казаки, не дадим ему исчезнуть или исчезнем сами. И если погибнем со славой – тогда конец Украине! Зажурилась наша родная земля, замерла в ней песня и потухает жизнь, и несутся по ней стоны и реками льются слезы.

Слышите, рыцари, как стонет мать Украина, как протягивает она к вам руки?

– Слышим, мамо.

В мертвой тишине звонкоголосого чигиринского вечера вдруг высверкнули и лязгнули друг с другом тридцать обнаженных сабель товарищей по оружию:

– Гордо и смело глянем в глаза украинской судьбе и последнюю каплю крови отдадим Отчизне! Богдан, ты наш первый рыцарь, веди хоть на Варшаву!

Оглядел блестящими глазами витязей Хмельницкий и громко ответил:

– Не нужно нам чужой земли, ибо имеем свою, которую должны защищать. Господи, возьми наши жизни и спаси Украину!

Вскочили разгоряченные казаки на стоявших рядом своих боевых коней, и по бескрайней степи остужать вскипевшую кровь полетел, не разбирая дороги, стройный отряд будущих героев Украинской революции и летел впереди витязей гений Богдан Великий на своем серебристо-белом аргамаке с огненными глазами и родной ветер дул завзятым хлопцам в попутную сторону.

* * *

Утром из Субботова выехали в свои местечки реестровые сотники копить боевую силу и оружие и готовить новых казаков для грядущего шляхетского судного дня. Запорожцы умчались в Сечь крепить казацкую мать и готовить горячее железное угощение непрошенным северным гостям. Летели конь-о-конь грозные Кривонос и Богун и говорил Максим Ивану, что еще вчера от отчаяния хотел он сложить в бою свою голову, а теперь ради великого дела освобождения Украины побережет и ноготь. Десятки тысяч новых, обученных за порогами и в реестре, отчаянных бойцов встанут под казацкие червонные знамена и тогда горе тебе, наглое и зажравшееся панство. Мчались к рыцарскому делу радостные казаки, приговаривая «скачи, враже, как Хмель скаже», и каждый из тридцати побратимов вспоминал напутствие сотника Богдана в дорогу:

– Эх, своих приходиться остерегаться хуже врагов. Разбудите усыпленных нами панов раньше времени и испортите навеки наше волное дело. Потешите свое сердце, а родной Украине нанесете смертельный удар. Соберем мы без счета поспольства с косами и оглоблями, но где для них мы возьмем опытных учителей, умелых бойцов? С одним кулаком и саблей далеко не уедешь. Медведь на что силен, а пистолем его и малое дитя повалит. Разум важнее. Нужно не одними руками, а и разумом бить. Против такой важной пары разве кто устоит? Не дай бог, ударим преждевременно и вырежут нас. Наберут за посполитые злотые наемные полки и вырежут, не вынимая сами и саблей из ножен. А не станет на Украине казаков, погибнет та последняя сила, которая еще сдерживает шляхту и тогда заглохнет и само имя наше и погибнет, исчезнет весь украинский народ.

Несколько лет шла тихая и кропотливая работа хмельницких побратимов по восстановлению почти побитого казачества, но не все магнаты до горла заливались токайским и мальвазией и до щиколоток стаптывали на бесконечных балах посеребренные мягкие, невесомые сапоги. Был восстановлен и еще более усилен запирающий Запорожскую Сечь от Украины грозный Кодак, который Польская Корона громко объявила «неприступной твердыней». Великий коронный гетман Станислав Конецпольский пригласил на ее осмотр всех значных казаков, устрашая и отвращая их от борьбы за волю. На самой высокой кодакской башне надменный Конецпольский на звучной латыни сказал собравшимся реестровым сотникам, показывая с сорокаметровой высоты, как внизу, в ущелье крепостного рва, бьется запертая в камень днепровская вода:

– Вот неприступный Кодак, который никому не взять ни штурмом, ни осадой.

Вдруг сорвался всегда холодный и выдержанный с начальством Богдан Хмельницкий, почти без паузы ответивший коронному, на такой же чеканной латыни:

– Manus facta – manus destruo!

И эхом повторили за ним казацкие сотники:

– Рукой созданное – рукой и разрушается!

В высокой башне Кодакского замка мгновенно повисла зловеще-мертвая тишина, в которой реестровики неожиданно услышали, как багровый Конецпольский свистящим змеиным шепотом назвал Хмельницкого «казацким выкормышем». Эх, сгинуть бы сгоряча взорвавшемуся гению в залитых холодом кодакских подземельях, где звуки умирали еще до их рождения, но в неминуемую до удовольствия казацкую смерть вдруг вмешалась сама казацкая судьба, доставив скорым гонцом в злую крепость на Днепре письмо великого коронного канцлера Ежи Оссолинского. Богдана Хмельницкого хотел видеть сам властитель всесильной Франции красный кардинал Джулио Мазарини, и король Речи Посполитой Владислав IV срочно требовал чигиринского сотника в Варшаву. Подумал Конецпольский и решил не давать сильного оружия своего непослушания в руки нобилей – конкурентов, подбиравшихся даже к его пожизненной гетманской булаве, и отпустил Хмельницкого в столицу без видимых последствий для отчаянного казацкого выкормыша. Больше действующий и будущий гетманы не встретятся никогда, но свою великую коронную ненависть Конецпольский сумеет передать сыну, который смертельным преследованием украинского гения ускорит конец Речи Посполитой, сделав его ужасающе долгим и кровавым.

* * *

Уже много лет Европа изнемогала в Тридцатилетней войне, в которой с 1618 года враждовали между собой сторонники лютеранства, кальвинизма и католицизма. Само собой, религиозные причины войн были только удобными поводами, поскольку в случае необходимости протестантские государи легко вступали в союз с католическими, а лютеране запросто резались с кальвинистами.

Первую общеевропейскую войну затеяла Священная Римская империя германской нации, стремившаяся к полному подчинению всех соседних государств. Созданная в 962 году, она почему-то считала себя преемницей древнего Рима и империи франков Карла Великого. Во главе ее с XIII века встала династия Габсбургов, незначительных немецких князей, правивших в Австрии, Штирии и Каринтии, и получивших свое имя от швейцарского замка Habsburg. В 1273 году Рудольф I Габсбург был впервые избран императором Священной Римской империи, расползшейся на Германию, Бургундию и Италию, а под властью правившего с 1519 года Карла V Габсбурга уже находились Германия, Австрия, Чехия, Венгрия, Голландия, Италия и конечно великая Испания с ее колоссальными колониями в Южной Америке.

Испанские и австрийские Габсбурги, размечтавшиеся создать универсальную абсолютную «всехристианскую» империю, получили поддержку римских пап, германских католических князей и Речи Посполитой, после чего на десятилетия сцепились с уже состоявшимися национальными государствами Францией, Швецией, Голландией, Данией и даже Англией и Россией, создавших антигабсбургскую коалицию, поддержанную и протестантами Германии, Чехии, Италии и Трансильвании.

У всех участников большой войны были, конечно, свои собственные интересы, которых они реализовывали в десятках частных конфликтах в постоянно меняющихся военных группировках. Началом Тридцатилетней войны в 1618 году стала атака Священной Римской империи автономии Чехии. Через два года объединенная армия империи и Католической лиги германских князей во главе с Фердинандом II разгромили чешские дворянские войска, ослабленные победой над таборитами, в грандиозной битве у Белой горы.

Первый Чешский период Тридцатилетней войны (1618–1623), сменился Датским (1623–1625). Руководивший Францией кардинал Арман де Ришелье очень дипломатично отправил воевать с Габсбургами Данию. В этом же году против империи начали военные действия объединившиеся в союз Англия и Голландия. Датские войска на французские деньги вошли в германские земли, но две имперские армии А. Валленштейна и И. Тили дважды разбили их в 1626 году при Дессау и Лутгере. Габсбургам очень помогла добровольцами и экономически Речь Посполитая ив 1629 году после подписания Любекского мира датские войска вынуждено ушли домой в Северную Европу.

Ришелье, конечно, не остановился и продолжил Тридцатилетнюю войну третьим периодом (1630–1635), вошедшим в европейскую историю как Шведско-русский. Швеция давно мечтала превратить Балтийское море в собственное озеро с контролем всех портов его побережья, отодвинув от них Речь Посколитую и Германию. Ришелье финансировал шведского короля Густава II Адольфа, создавшего лучшую в Европе армию, которую русские бояре царя Михаила Федоровича, очевидно от своего традиционно большого ума, желавшего шведского контроля над своими балтийскими берегами, за бесценок снабдили огромным количеством хлеба. Швеция не возражала, если Россия еще и сцепится с Речью Посполитой за Смоленск, заодно оттянув на себя ее армию.

В сентябре 1631 года Густав II Адольф разбил армию Тили у Лейпцига и прошел сквозь всю Германию, заняв баварскую столицу Мюнхен в мае 1632 года. Шведы добрались до родовых владений Габсбургов в Австрии и в ноябре 1632 года в Саксонии при Лютцене разгромили армию Священной Римской империи. Победа обернулась почти поражением, потому что в этой битве погиб Густав II Адольф, что остановило и затем полупарализовало его войска.

Пропустив все оговоренные и выгодные для победы сроки, в Тридцатилетнюю войну вступило Московское царство, дождавшись, само собой, потери своего сильного шведского союзника. Небоеспособная царская армия протопталась два года под Смоленском, потеряв там почти три четверти своего состава, естественно, не в битвах, а от традиционного боярского воровства продовольствия и снаряжения, после чего в 1634 году завоевала позорный для России Поляновский мир, по которому должна была навечно отказаться от смоленских мечтаний и других земель Киевской Руси, остававшихся за Польшей. Разобравшись с Россией, Речь Посполитая опять поддержала Габсбургов, чья армия в сентябре 1634 года разгромила оправившиеся шведские войска в южной Германии.

Чтобы не потерять достигнутых за десятилетие успехов, католическая Франция Ришелье сама вступила в Тридцатилетнюю войну, но талантливо объявила ее не всей Священной Риской империи, а только габсбургской Испании. Французов доброжелательно поддержали протестантская Голландия, католическая Португалия и пуританская Англия. Ришелье мог быть спокоен – четвертый, франко-шведский период Тридцатилетней войны (1635–1648) не закончится победой Габсбургов, которые никогда не смогут полностью контролировать главные мировые торговые пути через Европу.

В 1635 году в Шстумсдорфе Швеция помирилась с Речью Посполитой, тут же заключила Сен-Жерменский договор с Францией и с удвоенной энергией атаковала Габсбургов в Германии. Франция, естественно, объединилась с Голландией и ударила империю в Испании. Священных Габсбургов побили в ноябре 1642 году при Брейтенфельде, в мае 1643 года при Рокруа и в марте 1645 года под Янковом. Империя фактически потеряла Германию, но у Франции уже не было ее гениального Ришелье, а только талантливый Джулио Мазарини, зажатый между собственной Фрондой и революционной Англией. Новый красный кардинал Франции поспешил заключить не разгромный для империи, но все равно очень выгодный мир для своей новой родины.

По Вестфальскому мирному договору 1648 года Франция получила богатейший Эльзас и полный контроль Меца, Вердена и Туля, а Швеция – почти все балтийское побережье, включая не только бывшее русское, но и настоящее германское. Умерший в 1642 году гений Ришелье не допустил, чтобы рядом с Францией выросла и смертельно нависла огромно-нелогичная империя, но для этого в 1644 году его умному преемнику очень понадобилась помощь завзятых хлопцев Богдана Хмельницкого.

Воевавшие в Тридцатилетней войне европейские армии были не очень большими, но за три десятка лет боевых действий, сопровождавшихся грабежами, насилиями, эпидемиями и голодом, сократили численность населения Германии, Чехии и других воевавших стран почти на порядок. Солдат монархам катастрофически не хватало и некоронованный король-кардинал Франции Джулио Мазарини запросил своего посла в Варшаве графа де Брежи о возможном наеме украинских казаков, о боевой доблести которых Парижу не раз подробно докладывал лучший военный инженер Речи Посполитой, строитель грозного Кодака и будущий блестящий автор «Описания Украины» Гильом де Боплан, лично знакомый с Богданом Хмельницким и его черноморско-крымскими запорожскими походами.

Де Брежи оперативно доложил Мазарини о военном потенциале казацких полков, которым так опасливо пренебрегала гоноровая Польская Корона: «Казаки – очень смелые воины, неплохие всадники, совершенные пехотинцы, особенно способные к защите крепостей. Сейчас у них есть очень толковый полководец Хмельницкий, его здесь при дворе уважают».

Только что разгромивший «заговор важных и высокородных» Джулио Мазарини обратился к королю Речи Посполитой, и Владислав IV срочно вызвал сотника Богдана Хмельницкого в Варшаву, успев найти его в смертельном Кодаке. В сентябре 1644 года по хорошо изъезженной дороге Субботов – Львов – Варшава будущий герой Украинской революции с хлопцами из своей сотни добрался до столицы грозно-необъятной, но так хорошо изученной Речи Посполитой.

Бывший генеральный писарь Войска Запорожского, нынешний чигиринский сотник и мастер обоерукого боя еще за Вислой увидел на холме, который позднее назовут Stare Misto, готические шпили великолепного, недавно достроенного королевского замка, ярко освещенного лучами заходящего солнца. Вдруг в голове Богдана сам собой стал складываться почти гетманский указ-универсал к народу, и рыцарь без напряжения записал обращение в своей фантастической памяти: «Люди! Вот он, этот замок-упырь, место беспредельной шляхетской гордыни, где для прихоти одного сословия бросают под ноги кровь и пот тысяч и тысяч наших дорогих тружеников, где в чудовищной роскоши, пьянстве и разврате никак не утонет это обезумевшее от хамства, своеволия и безнаказанности панство, считающее непанство за поганых псов. Здесь, в этом мрачном палаце, закована наша народная доля. Смотрите, дожидающиеся последнего кровавого конца нобили, вот уже и солнце улыбается казакам навстречу, желая им долгожданной победы. Подождите еще, всесильные магнаты, без меры жрущие на золотых подносах человечину, скоро дождетесь заслуженного вами сабельного железа под свои благородные носы».

На следующее утро отдохнувший с дальней дороги Богдан Хмельницкий уже был во дворце великого коронного канцлера Речи Посполитой Ежи Оссолинского, одетый в соответствии с рангом высокого приема. Белоснежная тонкой работы рубаха была аккуратно заправлена в широкие красные шаровары, втиснутые в мягкие сафьяновые сапоги с серебряными каблуками. Правое плечо жупана белого итальянского сукна, отороченного золотым галуном и очень эффективными аграфами и двумя рядами щедро позолоченных пуговиц, украшала офицерская кисть сотника реестрового казацкого войска. Одетый поверх жупана пышный кунтуш из темно-зеленого венецианского бархата, с дорогим шитьем и откидными рукавами-вылетами, перепоясывал широкий роскошный шелковый пояс, за который были засунуты два дорогих зачеканенных пистоля, а слева висела драгоценная сабля, королевский подарок. На голове по моде, набекрень, красовалась черная баранья шапка с красной выпушкой, украшенной золотой кистью.

Канцлер не стал держать Хмельницкого в правительственной приемной более положенных по этикету десяти минут. Он встречался с генеральным писарем-сотником несколько раз и относился к нему очень уважительно, ценя тонкий эдукованный ум казацкого руководителя. Оба собеседника хорошо видели выстроенные перед Rex Poloniae, Королем Польским, четыре высоких благородных забора. Первый был давно и надежно сложен сенаторами из верхней палаты сейма, без согласования с которыми своих действий король не мог ступить ни одного политического и даже экономического шага. Из-за второго, тоже старого, но по-прежнему надежного забора, выглядывали довольные великие, коронные, польные сановники-нобили, польские и литовские гетманы, канцлеры, подканцлеры, судьи, обозные, хорунжии, подкомории, дворянско-сеймовые маршалки, каштеляны и старосты, официально не уполномоченные на государственные решения и поступки без согласия и приказа короля, но почему-то имевшие такие же официальные права отказать монарху в повиновении. За третьим, замковым забором, удобно расположился всесильный вольный сейм Речи Посполитой с большим, но не очень понятным желанием отменявший или не исполнявший королевские указы, распоряжения и привилеи. Быстрыми темпами строился новый, четвертый, самый продажный забор, вокруг которого в нетерпении рядами стояли уродзонные шляхтичи по готовящемуся праву «liberuv veto – запрещаю» уже мечтавшие за деньги или за пьяный гонор без ума выкрикивать на любом сейме бессмысленное «не позвалям!», без особого труда уничтожавшее всю государственную деятельность королевской республики.

Владислав IV очень хотел проломиться хотя бы через два забора и прекрасно понимал, что не может этого сделать без помощи Войска Запорожского. Канцлер Оссолинский тонко посоветовал монарху отвоевать с казацкой помощью турецкое Причерноморье и сразу же сделать эти земли королевским доменом. Разбогатевший король становился по монаршему совместительству всемогущим магнатом Речи Посполитой, имея в качестве доменных надворных полков все Войско Запорожское. Десятки тысяч казацких сабель могли заняться и сносом шляхетских заборов, делая Владислава богатым и могущественным самодержавным властелином, а не разодетой куклой на троне.

Замысел великого коронного канцлера был очень хорош и, казалось, вот-вот история Речи Посполитой может пойти совсем по-другому. Хмельницкий и Оссолинский использовали французский заказ для проведения личной приватной беседы о турецкой войне за порогами. За канцлером внимательно смотрели особые сенатские люди от разных магнатских группировок, фиксируя все его встречи и контакты, само собой, называя это демократией.

– Сначала обсудим причерноморский королевский домен в Диких Полях, а затем и казацкий поход в Париж, – вежливо улыбнулся Оссолинский и сам налил в тяжелые золотые кубки старинной работы древнего изумительного литовского меда. Переговорщики молча пригубили драгоценный нектар и судьбоносная беседа тихо-тихо зазвучала в канцлерском кабинете.

Царственная роскошь бесконечных залов правительственной резиденции просто била в глаза. Стрельчатые окна и очень высокие двери были эффектно задрапированы дорогим штофом, а пол огромного зала-кабинета, где проходила беседа, полностью закрывал искусной работы персидский ковер, незаметно поглощая окружающие его звуки. Инкрустированная позолоченная мебель, обитая голубым переливающимся шелком, с избытком наполняла этот ларец-кабинет. Низкие, покрытые парчой пуховые диваны-канапе, на которых удобно расположились сотник и канцлер, украшенные подушками с драгоценной вышивкой, освещались, как и весь зал, множеством свечей в красивых серебряных канделябрах, стоявших на длинном продолговатом столе удивительной итальянской работы. Парадные комнаты были отделаны не только традиционными дубом и ясенем, но и драгоценными породами дерева, привезенного с далекого американского материка. На полированных стенах, украшенных роскошными охотничьими сценами, тут и там торчали удивленные смертью оленьи и кабаньи головы, а под самым высоким потолком разлетелись цветные гирлянды деревянных фруктов, перевитых виноградными лозами.

Разговор велся на любимой обоими собеседниками латыни. Война с Турецкой империей за Причерноморье была делом, конечно, не одного года, но и совсем не целого десятилетия. Лишенная взятых казаками опорных баз-портов Оттоманская Порта не сможет через все Черное море перебросить колоссальный и обеспеченный на много месяцев войны оружием порохом, ядрами, пулями и продовольствием десант, который без поддержки на месте удержится на черноморском побережье и ему не сможет помочь даже не очень богатое крымское ханство. Возрожденное королевскими деньгами и указами отмобилизованное, снабженное всем снаряжением Войско Запорожское в несколько десятков тысяч сабель и мушкетов, может получить у ставшего с его поддержкой всемогущим короля любые привилегии и даже шляхетские права для казаков из-за чего сейм, на радость внешнему врагу, вряд ли станет развязывать кровавую гражданскую войну в совсем не монолитном государстве. Канцлер и сотник, прекрасно понимавшие, что дело пахнет полугосударственным переворотом и возможным смертным приговором всем к нему причастным, молчаливо заключили устраивавший обе стороны политический и военный союз, само собой, незаконный по юридическим статутам Польской Короны, что давало его участникам возможность широкого лавирования и многоразличного трактования договоренностей. От подобного договора совершенно очевидно выигрывали и король, и казаки и Хмельницкий пообещал обговорить его на тайной старшинской раде, понимая, что ставшие сотниками бывшие полковники, есаулы, судьи, хорунжие, обозные, бунчужные будут в восторге от открывающихся казацких перспектив.

Высокие договаривающиеся стороны без слов понимали, что сенат и его сейм никогда и ни за что не позволит громко свершиться задуманному, а значит, должен будет обойден с помощью хитростей и интриг, что было совсем не просто осуществить при таком большом количестве участников, прекрасно понимавших, что происходит за порогами на самом деле. Оссолинский, первым не выдержав колоссального напряжения вычурно-судьбоносного разговора, в голос высказал успокаивающе кивающему Хмельницкому слова почти государственной измены, если на них, конечно, посмотреть с выгодной для сената передернутой стороны:

– Когда сейм нас не поддержит в атаке Оттоманской Порты, а он не поддержит, то казакам следует самим начать военные действия против турок и тогда волей-неволей в войну втянется Польша.

Ежегодные турецкие и татарские нашествия кроваво вязли в украинской земле и почти не доходили до Польской Короны, молчаливо наблюдавшей, как уводят в полон схизматское население. Собеседники понимали, что Турция и Крым будут наседать на Украину в составе Речи Посполитой до своей или ее смерти, и что лучшая защита – нападение. Посполитое рушение на эту войну объявлено, естественно, не будет, а значит, на Низ в полках и хоругвях пойдут только наемные добровольцы-жолнеры. Поставить мощный заслон убийственным набегам с Черного моря не под Киевом, а у устья Днепра – это было великое благо для жителей пограничной полосы, и Хмельницкий прекрасно понимал, что казаки стоят на пороге чего-то очень важного для своей любимой родины.

Чигиринскому сотнику пришлось надолго задержаться в Варшаве. Вскоре прошла протокольно-дружелюбная аудиенция у короля, на которой Владислав IV молчаливо подтвердил замысел великого коронного канцлера Речи Посполитой по изменению его монархического статуса и заодно государственного строя Польши. Само собой, король милостиво разрешил казацким добровольцам набраться опыта не только в молниеносной степной, но и в регулярной европейской войне, еще не знавшей, что она Тридцатилетняя, благо на это согласия сейма не требовалось. Мазарини и Париж были удовлетворены и все так славно складывалось для Rexa, втягивавшего вверенную ему страну в кровопролитную войну с совсем не обессиленной, а даже наоборот, не знающей жалости Турецкой империей. Владислав IV, жизни которого оставалось всего четыре года, надеялся существовать вечно или, по крайней мере, до получения своего полноценного всемогущества.

С де Брежи Хмельницкий аккуратно встретился на одном из торжественных обедов во дворце коронного канцлера, и воин и дипломат понравились друг другу. На бесконечных парадных пирах француз вежливо привыкал к традиционной шляхетской безумной расточительности, но казак герба Абданк переносил ее только усилием воли.

* * *

В пиршественном зале на бесконечно длинных и широких столах одна на одной лежали пять великолепных скатертей для пяти перемен блюд торжественного обеда. В золотых, серебряных и хрустальных кубках, украшенных барельефами дивной работы чуть ли не самого Бенвенутто Челлини, переливались и сверкали бесконечные фруктовые наливки и прекрасные итальянские и венгерские вина. В удивительно красивых золотых кувшинах с тонкими длинными шейками искрился бесценный оранжево-золотой мед, а рядом, уже в серебряных кувшинах все еще пенилось черное пиво и чуть колыхалась настоянная на девяти травах и десятке пряностей водка.

На высоких гербовых стульях, за которыми молчаливо-вышколено стояла привыкшая ко всему прислуга, разноцветно сидело пировавшее пышное панство, в чудесного шитья кунтушах и жупанах венецианского бархата, московской парчи и турецкого шелка, с браслетами из драгоценных камней на запястьях и с неснятыми для гонору парадными саблями на широких по обычаю поясах. Высокие бокалы, келехи и объемные чеканные чары шановных гостей не пустели, исправно наполняемые снова и снова невидимой рукой слуг и в огромном парадном зале слышались шляхетные речи: «Если пышное панство позволит предложить добрый келех старого меда – за радость почтем. За здоровье вельможного пана. Благодарю за честь и падаю к ногам, ясновельможный княже».

Стол с первой переменой был заставлен золотыми и серебряными блюдами мяса всех известных рецептов, с окороками из вепря и медведя, с поджаристыми молочными поросятами, запеченной с травами бужениной, бараниной в чесночном соусе, лосиными и воловьими копчеными языками в маринованных сливах, мороженным салом с широкими сочными красными прожилками и всевозможной домашней птицей всех видов. Неисчерпаемое обилие первой перемены чудесным ковром накрыло пиршественные столы, над которыми звенели чары, бокалы и келехи с водкой, вином и пивом, и казалось, огромный растревоженный пчелиный рой несмолкаемо гудел в высоких пиршественных покоях.

Наконец, одни слуги мгновенно подняли во многих местах за края и концы первую скатерть и унесли со всей посудой и объедками, а другие за секунды заставили вторую скатерть множеством изумительных рыбный блюд, огромными серебряными корытами с угрюмыми осетрами и пышными стерлядями, большими керамическими мисками с бокастыми карпами, непомерными сковородами, наполненными румяными карасями в сметане, длинными, выскобленными досками, на которых вольготно лежали бесконечные фаршированные щуки. Ясновельможные милости хорошо пробовали от всех без исключения блюд, запивая яства искрящимся в свете сотен свечей белым вином, а кто попроще, то и пивом, перемешивая равномерное чавканье сотен ртов адресованными неизвестно кому полуистошными криками «Vivat».

Прислуга сняла вторую скатерть и тут же поставила на третью новую перемену блюд. В широких и глубоких мисах горами лежали многоразличные пироги с подрумяненными боками, перед посадкой в печь обильно натертые для красивого блеска перышками в оливковом масле, разнообразные капустно-мясные бигосы, каши, паштеты, изумительные круглые литовские сыры и всевозможные вареники с ягодной и другой, самой невероятной начинкой. Для гурманов тут и там лежало мелко перекрученное мраморное сало, обрамленное тремя кольцами разных горчиц и горками цветного хрена.

Переглядывавшимся Хмельницкому и де Брежи казалось, что пышному панству уже не мог войти в горло и брюхо еще хоть один прожорливый кусок, но это им только казалось. Шляхтичи, отдуваясь и обливаясь потом, благодушно уверенно ожидали знаменитую четвертую перемену, которая, конечно, оправдала всеобщие ожидания. На предпоследней скатерти на золотых блюдах распахнулись разноцветным ковром изумительно пахнущие великолепные всевозможные жаркие, на серебряных мисах вповалку лежали превосходно выжаренная лосятина, зайчатина, чуть ли не целые тушки сайгаков, тетерева, дрофы, глухари, рябчики, утки, перепелки и все-все-все, что еще вчера бегало и махало крыльями и крылышками в окрестностях Варшавы.

Блюда с хрустящей дичью стояли вперемешку с большими вазами всевозможных солений и маринадов. Улыбающе-разговорчивое панство заливало тающее во рту дикое мясо специальными настойками, поддерживавшими аппетит, с которым и у ясновельможных и просто вельможных было wshistko v pozondky, все в полном порядке.

В конце четвертого часа этого раблезианского обеда четвертую скатерть сменила пятая, на которую привычно быстро встали громадные золотые жбаны и такие же по размеру хрустальные кувшины, до краев наполненные знаменитейшими европейскими винами, изумительным, почти черным португальским портвейном, чуть резковатым старым венгерским, очень дорогим мягко-терпким рейнским, золотистой малагой, пышный запах которой почти успешно пытался затмить аромат, льющийся из открытых бутылок очень старого литовского меда, украшенных вековым мхом.

Перед каждым уродзонным паном стояли по пять кубков, которые ни минуты не оставались без многоразличного содержимого. Почти пятичасовая шумная и крикливая трапеза и не думала приближаться к неизбежному концу. Тут и там слышались возбужденные голоса ясновельможного панства, неудачно пытавшегося выглядеть почти трезвыми:

– За благо жизни, наияснейший пан, любой и каждый готов перерезать горло другому, а уж эти грязные хлопы-схизматы и вовсе не в счет. То так, яснейший пан, nie mam nio przecziwko temu. Это наше быдло и с ним мы будем разбираться сами. Пан балует эту хамскую сволочь, с ней без ногайки говорить нельзя. Сто чертей им в глотку с ведьмой в придачу! В печенку им сто дьяблов и тысячу ведьм! За здоровье ясновельможного панства!

Хмельницкий тихо-вымучено, но как всегда безупречной латынью улыбнулся дипломатично-невозмутимому де Брежи:

– Того, кто любит Бахуса – бьет Марс. Для успешной борьбы со злом нужно, чтобы добро имело перевес силы.

Украинец и француз незаметно покинули уже почти ревевший проклятьями и виватами пиршественный зал и договорились о следующей встрече.

В октябре 1644 года Хмельницкий и де Брежи встретились в Варшаве дважды и подробно обговорили участие казацких добровольцев в войне Франции и Испании, которую благодаря заложенному еще Карлом V и Филиппом II имперскому всепожирающему убойному идиотизму, в Европе не любили. Французский посол докладывал в Париж: «Этими днями был в Варшаве один из старшин казацкой нации, полковник Хмельницкий, о котором я уже имел честь писать Вашей эминенции, и я имел с ним два разговора. Это человек образованный, разумный, в совершенстве знающий латынь. Что же касается службы казаков у Его Величества, то если войны с турками не будет, Хмельницкий готов помочь мне в этом деле».

Канцлер Оссолинский готовил общественное мнение Речи Посполитой к возможной турецкой войне, которую не планировал начинать мгновенно. Хмельницкий на Запорожской Сечи встретился со старшинами. Участие нескольких тысяч казаков в общеевропейской войне против империи-убийцы, так похожей на Польскую Корону, ни во что не ставящей жизнь подданных, было одобрено всеми запорожскими и реестровыми командирами. За порогами начался набор добровольцев, а Богдан Хмельницкий, Иван Солтенко и будущий казацкий герой Иван Сирко в марте 1645 года через Варшаву, Гданьск и Гавр морем добрались в Париж, проплыв мимо захваченного испанцами стратегического французского порта Дюнкерк. Встреча с кардиналом Мазарини должна была состояться через две недели, и Хмельницкий купил в парижских лавках новые книги по военному искусству: «Учебник по осаде крепостей», «Инструкции для артиллерии», знакомые еще с учебы во львовском коллегиуме «Записки о гражданской войне» Юлия Цезаря. Казацкий вождь подробно знакомился с французской армией, ее вооружением и боевыми приемами, обратив внимание на гвардейцев-мушкетеров.

* * *

Гвардией, название которой происходило от старогерманского слова «garda», «стеречь, оборонять», в Европе давно называли отборные и привилегированные военные части. С древнейших времен государи и полководцы имели отряды телохранителей, занимавшихся только охраной своих повелителей. С XII века эти отряды стали заниматься и защитой государства, в частности, охранять национальное знамя. После появления в конце XVI века постоянных европейских армий, гвардия разделилась на внутреннюю, охраняющую монарха, и внешнюю, воюющую, и значительно отличалась от остальных войск высочайшим качеством обучения, вооружением и обмундированием.

Самой известной и вышколенной гвардией стала французская, быстро превратившаяся в европейский эталон, по которому позднее создавал свои Преображенский и Семеновский полки даже Петр Великий. С XV столетия, начиная с Людовика XI, количество личной стражи французских королей, имевших и отборные отряды шотландских и швейцарских стрелков, измерялось несколькими тысячами. В 1553 году Людовик XII создал первый гвардейский полк, предназначенный и для боевых действий. Через десять лет, при Карле IX, во французской гвардии служили две тысячи фламандцев в двадцати ротах и шестьсот швейцарцев в трех ротах. В 1582 году указом Генриха III очень влиятельный чин полковника гвардии был приравнен к высоким армейским генералам. При Генрихе IV Бурбоне и его сыне Людовике XIII гвардия Франции состояла из легкой кавалерии короля, гвардейских жандармов и королевских мушкетеров. Именно в этот созданный в 1622 году мушкетерский полк, в 1640 году из легкой гвардейской кавалерии, в которой ему пришлось прослужить более десяти лет, перешел гасконец Шарль Ожье де Бац де Кастельмор д^/Артаньян, с которого гений Александра Дюма написал своего знаменитого героя.

Полк королевских мушкетеров состоял из трех рот, различавшихся по цвету мундиров на голубую, серую и красную, по сто воинов в каждой, вооруженных мушкетами, пистолями и шпагами и сражавшихся только верхом. Людовик XIII лично возглавлял своих любимцев, отвечавших за его охрану. Непосредственно мушкетерским полком командовал назначенный королем удалой капитан-лейтенант, граф де Труавиль, которому подчинялись три ротных капитана и их заместители, корнеты. Мушкетеров, в которых обычно набирали отличившихся молодых дворян из Гаскони и Беарна на юге Франции, называли maison militaire, военной свитой короля. Эти отборные молодцы в лазоревых туниках с серебряными галунами, портупеями и пуговицами, с белым знаменем, на котором были изображены три золотые лилии королей Франции, охраняли короля и его наследника и успевали отличиться в многочисленных сражениях, в которых никогда не было недостатка.

С полуночи до раннего рассвета дежурная рота мушкетеров охраняла королевские спальни, заперев их входы и выходы, а днем конвой из тридцати молодцов всегда следовал за каретой монарха. Когда на первого министра Франции кардинала Армана де Ришелье участились покушения, по приказу короля его стала охранять личная рота мушкетерского полка, в камзолах красного цвета с золотыми галунами и неизменных темно-лазоревых туниках, на которых были вышиты широкие кардинальские кресты. Вся Франция хорошо знала, что королевским мушкетерам, позже преобразованным в шесть бригад по шестьдесят всадников в каждой, не было равных не только на балах во дворцах Парижа, но и на полях европейских сражений.

* * *

Возможно, казак Богдан Хмельницкий и встречался с французским дворянином Шарлем д^/Артаньяном и не раз, посещая парижские трактиры, но своему новому командующему, Людовику II Бурбону, первому принцу крови, герцогу Энгиенскому, принцу де Конде, «Мосье Принцу», за победу при Рокруа прозванному «Великим Конде», его в Фонтенбло представил личный секретарь кардинала Джулио Мазарини.

Пятидесятилетний чигиринский сотник казацкого реестрового войска Речи Посполитой, хорошо знал не только теорию, но и практику военного искусства, успешно командуя хоть и небольшими, но самостоятельными отрядами казаков в походах на Крым и Черное море. Как генеральный писарь Войска Запорожского, Хмельницкий планировал стратегические военные операции, не раз участвовал в антипольских восстаниях 1625–1638 годов, применяя свои безграничные военные и политические умения на кровавой практике. Прирожденный стратег и тактический мастер, он научился строить вооруженные силы, легко определял главную цель боевых действий и направление главного удара, стал знатоком наступления, обороны, отхода, партизанской войны и контрнаступления, проводя все военные операции неожиданно для противника, используя при этом логику парадокса и даже абсурда. Хмельницкий уже на интуитивном опыте знал, где для обеспечения безопасности страны построить крепости, а где линии укреплений, мог четко и точно рассчитать продолжительность и напряженность войны по наличию экономических и людских ресурсов. Сотник Богдан был абсолютно уверен, что исход любой войны всегда зависит только от экономических возможностей государства, боеспособности армии и морального духа народа.

Хмельницкий, мастер боя, понимал, что после изобретения огнестрельного оружия исход любой битвы решается не только в грандиозных рукопашных схватках, но и огневой мощью. Изобретенный в 1521 году двухметровый десятикилограммовый мушкет к началу XVII столетия превратился в пятикилограммовое ружье с кремневым замком и бумажным патроном, и пуля его по-прежнему пробивала доспехи и пехотинца и всадника. К пехоте и кавалерии добавился новый род войск – артиллерия, справедливо названная позднее «богом войны».

* * *

К концу XVI века военные реформаторы Мориц Оранский в Голландии и Густав-Адольф в Швеции создали постоянные наемные и рекрутированные армии с централизованной системой снабжения. Основой регулярной армии нового строя стали пехотный полк из тридцати – сорока рот по сто пятьдесят – четыреста солдат в каждой, и кавалерийский полк из пяти – восьми эскадронов по семьдесят – сто всадников. Позднее роты стали сводиться в батальоны, а полки – в бригады и дивизии.

К середине XVII века огнестрельное оружие стало решающим средством боя. Войска строились уже не в глубокие и плотные прямоугольники, легко расстреливаемые ружейными и артиллерийским огнем, а в вытянутые тонкие линии, две или редко три одна за другой, вытянутые вдоль линии фронта. В линиях уменьшались потери от огнестрельного оружии и одновременно максимально использовалась мощь ружей и пушек. В Париже Богдан Хмельницкий собственными глазами увидел, что Тридцатилетняя войны утвердила новый этап развития военного искусства – период господства линейной тактики, когда два нешироких растянутых неприятельских фронта атаковали друг друга при поддержке орудийных батарей.

К середине XVII века большое значение имело и военно-инженерное дело. Чешские повстанцы в ходе гуситских войн 1419–1437 годов из телег, скованных между собой цепями, создали подвижную крепость «табор», прекрасно защищавший от тяжелой рыцарской конницы, и первыми в Европе установили на прикрытых железом возах легкие пушки. В Московском царстве было придумано передвижное деревянное укрепление «гуляй-город», из деревянных щитов с бойницами, устанавливаемых на телегах или санях.

Одновременные сдвоенные залпы десяти тысяч пехотинцев, выстроенных в линии и прикрытых в центре орудиями, а на флангах конницей, могли разом выиграть сражение. Ружья делали один выстрел в две минуты, отправляя пули на триста метров, вылетевшие из орудий ядра раз в три минуты летели на один – два километра, а картечь и дробь била на двести метров. Во Франции Хмельницкий отточил мастерство искусного сочетания совместных действий пехоты, кавалерии и артиллерии, умелого выбора позиции, места сражения, четкого и неожиданного маневра с целью охвата и окружения противника с последующим его разгромом. В еще не знаменитом парижском Фонтебло чигиринский сотник-полководец весной 1645 года от самого Конде Великого услышал, как в двухдневном кровопролитном сражении испанская армия, пехота которой прежде считалась непобедимой, была разгромлена французской конницей при Рокруа, и это случилось в очень важный момент для Франции, в которой только что умер король Людовик XIII, переживший гениального Ришелье на полгода.

В начале мая 1643 года испанская армия под командованием Франца де Мело внезапно форсировала Сомму, ворвалась во Францию и в Арденнах осадила город-крепость Рокруа, прикрытый почти непроходимыми лесами и топкими болотами. Тридцать тысяч испанцев с тридцатью орудиями укрепленный только осыпавшимися валами без стен Рокруа с ходу взять не смогли, но только осадили и через два дня принц Конде в нарушение приказа верховного главнокомандующего успел привести к осажденному городу двадцать три тысячи французских солдат с двенадцатью орудиями, а полк его офицера Гассьона прошел сквозь непроходимый лес в крепость.

18 мая 1643 года рано утром две неприятельских армии выстроились друг против друга на равнине у Рокруа. Войска Конде успели занять возвышенности, да еще и встали так, что рассветное солнце било в глаза испанцам. Французы пятнадцатью батальонами встали в две линии, прикрытыми на флангах двадцатью тремя эскадронами кавалерии, выстроенных уступами вперед, напоминая строй войска знаменитого Ганнибала при Каннах. За линиями пехоты Конде продуманно поставил резерв из трех батальонов и четырех эскадронов.

Испанская армия выстроилась в две линии тремя баталиями без резерва, прикрытая на флангах тридцатью эскадронами кавалерии. Впереди левого фланга, в небольшом лесу, в засаде находилась тысяча мушкетеров. Восемнадцать испанских и двенадцать французских орудий смотрели друг на друга в упор впереди своих линий пехоты.

Артиллерийская утренняя дуэль была прервана затяжной атакой французской кавалерии. Всадники стерли тысячную испанскую засаду в лесу, но прорваться к Рокруа не смогли. Ночью Конде резкой кавалерийской атакой прорвал и рассеял левый фланг испанцев, но Мело не менее резкой пехотной контратакой захватил единственную батарею противника и сильно прогнул французский центр. Отступавшие линии оперлись на поставленный за ними резерв, перестроились за ушедшей в атаку конницей и смело рванулись вперед. Одновременно с боем в центре Конде успел усилить конницу на правом фланге и новым сдвоенным ударом сквозь разгромленное левое крыло испанцев зашел к ним в тыл, и это был конец битвы при Рокруа. К полудню 19 мая на равнине лежали четыре тысячи мертвых испанцев, еще шесть тысяч солдат и двадцать четыре орудия были взяты в плен французами, потерявшими две тысячи солдат убитыми и шесть тысяч ранеными. Десятки испанских знамен Конде Великий с тысячами пленных доставил в Париж и первый министр королевы-регентши Анны Австрийской Джулио Мазарини совершенно справедливо назвал победу при Рокруа небывалой, закончившей, наконец, блестящее столетие испанской истории.

* * *

Богдан Хмельницкий прямо ответил на прямой вопрос «Мосье Принца» о боеспособности его будущих украинских подчиненных полков:

– Мы, казаки, не головорезы, как янычары, и не горлопаны, как татары. Мы храбрые и честные воины и не опозорим своего имени ни дома, ни во Франции. Мы гордые бойцы, ценим товарищество, в сражении стараемся бить впереди.

Чигиринский сотник вместе с Сирко и Солтенко дважды встретился с кардиналом Мазарини в Лувре и Фонтенбло, где 16 апреля 1645 года подписал договор, по которому Франция брала на службу тысяча восемьсот пеших и восемьсот конных казаков, с оплатой по двенадцать золотых талеров рядовым и по сто двадцать полковникам за всю военную годовую компанию, которая должна была начаться осенью.

Перед отъездом домой Хмельницкий успел узнать о подробностях разгоревшейся гражданской войны в Англии, где король Карл I Стюарт насмерть сцепился с собственным парламентом.

Еще в 1216 году представлявшие всю страну английские бароны вынудили короля Иоанна Безземельного подписать «Великую хартию вольностей», законодательно ограничившую королевскую власть: «Ни один свободный человек не может быть арестован, посажен в тюрьму, лишен имущества, объявлен вне закона или разорен каким бы то ни было способом, иначе как по законному приговору своих пэров, равных ему, или на основании законов страны. Ни один налог не может быть взимаем в нашем королевстве без согласия совета королевства, на который прелаты и бароны должны быть приглашены специально, а остальные вассалы – через шерифов и бальи». Хартия была объявлена по всей Англии, а избранный совет из двадцати пяти баронов наблюдал за королем, которому никто не доверял и имел право объявить ему войну за нарушение «Великой хартии вольностей».

К концу XIII века Совет баронов был преобразован в Парламент Англии, в котором были представлены все сословия государства, контролировавший управление страной, законы и налоги. Созданный в 1295 году английский парламент до 1644 проработал без перерыва, и только безумец на троне мог попробовать с ним не считаться.

Отец Карла I Яков I Стюарт (1566–1625), сын казненной шотландской королевы Марии Стюарт, избранный на английский трон после смерти бездетной Елизаветы Тюдор, впервые не стал считаться с парламентом, преследовал влиятельных пуритан, самовольно вводил новые налоги, собирал принудительные займы и за взятки монополизировал страну. Его сын Карл I Стюарт (1600–1649) в 1625, 1626 и 1629 годах парламент вообще распускал, чтобы самовольно, лично для собственных роскошных нужд, вводить новые налоги. Своей жадностью к чужим деньгам и удовольствиям Карл I довел новое английское дворянство и появившееся буржуазное сословие до холодной ярости. По советам традиционно недалеких помощников архиепископа Лода и лорда Страффорда Карл I, находясь если и не в трезвом уме, то в твердой памяти, беззаконно арестовывал и сажал в тюрьмы парламентских оппозиционных вождей, увеличивал уже увеличенные донельзя еще его отцом налоги, устраивал произвольные поборы и начал казнить справедливо обличавших его пуритан, совершая эти безумные поступки только для того, чтобы купаться и жиреть в расточительной роскоши, естественно, за счет своих постоянно обираемых подданных.

В 1637 году восстала Шотландия, воспользовавшаяся английской смутой, и в апреле 1640 года Карл I, которому были нужны деньги на войну, созвал «Короткий парламент», который через месяц распустил в роскошном угаре. Терпение убийственно спокойных англичан, естественно, лопнуло в ноябре того же 1640 года созданием «Долгого парламента», начавшего Великую английскую революцию. В 1644 году гражданская война в Англии была в самом разгаре, и Хмельницкий, подробно разбиравший битву при Йорке, а затем и у Несби, впоследствии сам переписывался с Оливером Кромвелем, лично узнав от лорда-протектора Англии, как 30 января 1649 года по решению созданного парламентом Верховного судебного трибунала Карл I Стюарт впервые в европейской истории был приговорен к смерти и обезглавлен по закону именно как король, ставший «тираном, изменником, убийцей и врагом государства», и эта казнь совершенно изменила Европу, государи которой при разговоре со своими народами стали нервно оглядываться на английский 1649 год.

* * *

Богдан Хмельницкий увидел в Париже, что существовавший во Франции с конца XIII века парламент по сути являлся только высшим судебно-административным учреждением. Страной абсолютистски правил король и его Conceil du roi, Королевский совет из пятидесяти высших феодалов, руководивших всей внутренней, внешней и судебной политикой государства. Для решения важных финансовых проблем Париж изредка созывал только лишь совещательные Генеральные Штаты из представителей французского духовенства, дворянства и городских верхов. Гениальный украинец сразу увидел, как в бесправном пока парламенте неостановимо брали верх представители нового чиновничества «nobless de robe, дворянство мантии», оттеснившего и в парламенте и уже в королевском Совете старое родовое «nobless d^/epee, дворянство шпаги». Богдан Хмельницкий лишний раз убедился в том, что дело не в форме правления, а в личности правителя, и увез в любимый Чигирин переписанное им собственноручно, совсем недавно наделавшее много шума «Политическое завещание Ришелье», вставшее в книжном шкафу Субботовского хутора рядом с ранним, еще львовским трактатом будущего великого гетмана и героя Украинской революции о «Государе» Никколо Макиавелли.

«За пятнадцать лет своей работы секретарем Совета Десяти Флорентийской республики прекрасно образованный создатель политологии Николо Макиавелли, не раз объездивший всю Европу, стал свидетелем многих важнейших политических событий своего времени, начиная от правления Джироламо Савонаролы, войны за власть семейства Медичи и кончая расцветом ватиканской эпохи Возрождения.

За отличную работу Макиавелли отстранили от службы, приговорили к ссылке, назвали заговорщиком против законной власти, посадили в тюрьму, пытали, освободили по амнистии и вернули на работу в правительство Флоренции и Римского папы. Пятьдесят лет гениальный мыслитель общался с королями, римскими папами, владетельными князьями, правителями государств и республиканскими руководителями. В 1515 году Никколо закончил работу над трактатом «Государь», с которым вошел в историю человечества, и его книга, ставшая руководством к действию, навсегда оказалась на столах и под подушками сильных мира сего.

Само собой, «Государь: о власти, скольких она бывает видов, как ее получают, как сохраняют и как утрачивают» был со своего рождения включен в «Индекс запрещенных книг» римского папы и при жизни автора напечатан не был. Было бы странно, если бы властители сразу же обрадовались появлению документа, показывающего «к какому коварству и ловким ухищрениям прибегали и государи, и вожди республик, чтобы сохранить уважение, которого они никак не заслуживали».

Никколо Макиавелли обобщил исторический опыт и превратил политику в науку, описав ее закономерности. Он очевидно доказал, что политику невозможно соблюдать в государстве законы морали и нравственности без их нарушения с помощью законов силы и выгоды. Гений показал, что успешное правление не может быть только благородным, поскольку зависит от природы человека. Макиавелли заявил, что цель оправдывает средства, но любые способы ее достижения могут быть использованы только для процветания народа и государства. Он доказательно объяснил, что для создания государства не подходят легитимные демократические принципы, потому что сломать существующий устоявшийся порядок может только неограниченная власть диктатора. Любому грамотному человеку совершенно ясно, что жестокость, коварство и насилие можно победить только жестокостью, коварством и насилием, которые, однако нельзя постоянно использовать против подданных им граждан. За эти слова Ниrколо Макиавелли еще при жизни назвали мечтателем:

«Знать, желающая угнетать народ, который не желает угнетаться, провозглашает кого-нибудь из своих государем, чтобы за его спиной утолять свои вожделения. Народ, видя, что не может сопротивляться знати, возвышает кого-нибудь одного из своих, чтобы его власть дала людям защиту.

С народом ничего поделать нельзя, ибо он многочислен, а со знатью можно, ибо она малочисленна. Нужно четко понимать, что знать дальновидна, хитра, заранее ищет пути к спасению, заискивает перед тем, кто сильнее, и потому легко пойдет против своего же государя.

Государь не может выбрать народ, но может выбрать знать, ибо это его право. Государь должен уважать народ, иначе в трудное время он будет свергнут. И не надо мне возражать, что понадеяться на народ – что на песке строить. Если государь бесстрашен, не просит, а приказывает, не падает духом в несчастье, все готовит для обороны и мужеством вселяет бодрость в окружающих, он никогда не обманется в прочной народной опоре.

Когда смерть далеко, каждый слуга государев говорит о готовности пожертвовать жизнью за государя, но в трудное время их объявляется немного. Мудрый государь делает так, чтобы народ при любых обстоятельствах имел в нем потребность. Если народ не озлоблен на государя, он может не бояться нападения.

Расстояние между тем, как люди живут и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто желает всегда исповедовать добро, неминуемо погибнет, сталкиваясь с огромным множеством людей, чуждых добру. Если государь хочет сохранить власть, он должен уметь отступать от добра при необходимости. Так как в силу своей природы человек не хочет следовать одним добродетелям, то пусть государи не боятся навлечь на себя обвинения в тех порока[, без которых трудно удержаться у власти, ибо часто то, что выглядит как порок, на деле доставляет государю благополучие и безопасность.

О людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива. Пока делаешь им добро, они твои всей душой, но когда у тебя явится в них нужда, они тотчас от тебя отвернутся. Дружбу, которая дается за деньги, а не приобретается величием и благородством души, можно купить, но нельзя удержать. Плохо придется государю, который, доверяясь людским обещаниям не примет никаких мер на случай опасности. Лучше всего, когда государя боятся и любят одновременно. Однако, любовь плохо уживается со страхом, поэтому уж если приходится выбирать, то надежнее выбрать страх. Любовь поддерживается благодарностью, которой люди, будучи плохи, могут пренебречь ради своей выгоды, а страх поддерживается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно. Для этого государь не должен посягать на имущество граждан и подданных и на их женщин.

Великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца, чтобы преуспеть куда больше тех, кто ставил на честность. Государь должен уподобиться льву и лисе, чтобы отпугнуть волков и обойти капканы. Для борьбы с врагом закона мало, нужно прибегать к силе. Люди, будучи плохи, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними также. Благовидный предлог нарушить обещание всегда найдется. Всегда выигрывал лишь тот государь, кто имел лисью натуру.

Государь должен быть как само милосердие, верность, прямодушие, человечность и благочестие и не вызывать презрение непостоянством, легкомыслием, малодушием и нерешительностью. Этих качеств надо остерегаться как огня и быть великодушным, бесстрашным, основательным и твердым.

С внешней опасностью можно справиться при помощи хорошего войска и хороших союзников. Тот, у кого хорошее войско, найдет и хороших союзников. Если не будет внешней опасности, то и внутри страны сохранится мир, если его не нарушат тайные заговоры. На стороне заговорщика – страх, подозрение и боязнь расплаты. На стороне государя – величие власти, закона и вся мощь государства. Главное средство против заговоров – не навлекать на себя ненависти и презрения подданных и быть угодным народу. Важно также не оскорблять окружающих государя должностных лиц и слуг.

Самое главное для государя – постараться всеми своими поступками создать себе славу великого человека, обладающего выдающимся умом. Мудрость состоит и в том, чтобы, взвесив все возможные неприятности, наименьшее зло почесть за благо. Об уме государя первым делом судят по тому, каких людей и советников он к себе приближает. Выдающийся ум, который все постигает сам. Негодный – который сам ничего не постигает и постигнутого другим понять не может. Государь должен отличить плохое от хорошего в советах своих помощников и за хорошее наградить, а за плохое наказать. Тогда помощники не станут обманывать государя и будут служить ему добросовестно. Решения государь должен принимать сам.

Если государь часто меняет свое мнение, то этим вызывает неуважение подданных. Глупому государю бесполезно давать хорошие советы. Хорошие советы советников родятся из мудрости государей, а не мудрость государей родится из хороших советов. Если государь всецело полагается на судьбу, он не сможет выстоять против ее ударов.

В разные исторические эпохи эффективна то монархия, то республика и дело совсем не в способе и форме правления. Почему-то редко находятся государи или республиканские вожди, которые в государственной политике использовали бы поучительные примеры древних.

Существует три вида государственного устройства – Самодержавие, Аристократия и Народоправство. Самодержавие легко становится тираническим. Аристократии легко делаются олигархиями. Народоправство без труда превращается в разнузданность. Если установить только одну из этих форм правления, то это будет ненадолго, потому что нет способа помешать ей скатиться в собственную противоположность.

Мудрые законодатели избирали смешанную форму правления, считая ее более прочной и устойчивой, ибо существуя одновременно, Самодержавие, Аристократия и Народоправство оглядываются друг на друга.

В развращенных государствах сохранять республику почти невозможно. В них нужен режим более монархический, чем демократический. Люди, по причине их наглости, не могут быть исправлены законами, а значит, должны обуздываться сильной властью. Сделать их добрыми другим путем невозможно. Обуздать чрезмерную жадность, честолюбие и развращенность людей может только абсолютная власть.

Люди вообще тешат себя видимым, а не тем, что существует на самом деле. Народные недовольства легко устраняются, когда у народа нет вождей. Нет ничего более ужасного и более беспомощного, чем разнузданный народ.

Народ постояннее и рассудительнее любого государя. Не без причин голос народа сравнивается с гласом божьим. Кажется, что благодаря какой-то тайной способности народ ясно предвидит, что будет для него добро, а что зло. Народ намного превосходит государей и в добродетели и в славе, и в умении сохранять учрежденный строй. Жестокость народа направлена против тех, кто посягает на его благо. Властвующий и благоустроенный народ постоянен, благоразумен и щедр, как государь, считаемый мудрым».

Богдан Хмельницкий давно решил для себя, что добродетель торжествует над пороком только потому, что у нее больше пушек; честность побеждает вероломство, потому что у нее более сильная армия и более талантливый полководец; а добро побеждает зло только потому, что у него толстый кошелек. Если ты сто раз прав, но не вооружен, то ничего не добьешься. Он был потрясен гением великого Ришелье, сделавшего Францию выдающимся государством.

* * *

«Сын капитана королевских гвардейцев первого Бурбона на французском троне Генриха IV, Арман Жан дю Плесси де Ришелье (1585–1642) был совсем не узурпатором королевской власти или заместителем слабого правителя. Нетипичный гений почти двадцать лет правил Францией удивительно и блистательно так, что почти полтора столетия после его смерти на территории его государства не могла ступить и удержаться нога завоевателя. «Человек в красном» создал новую европейскую политическую систему, основанную на равновесии соперников. На фундаменте из монархической чести и аристократической верности Ришелье создал сильное государство, используя усовершенствованное им искусство тайной войны, политической интриги и контрпровокации. Его правой рукой был монах-капуцин, барон Франсуа Леклер дю Трамбле (1577–1638), закончивший два университета, знаток латыни и греческого языка, дипломат и профессор.

Ришелье поставил отца Жозефа, Рere Joseph, которого уважительно по цвету капуцинской одежды называли «Серое Преосвященство», во главе огромной службы дипломатических агентов, действовавших по всему миру «на благо короля и Франции». Враги писали о Ришелье, который во время войны Франции и Испании через считанные часы узнавал все, что говорилось на заседаниях испанского Государственного Совета во главе с выдающимся политиком Оливаресом, что он лучше всех в мире отличает худшее от плохого и лучшее от хорошего, а именно это является одним из признаков политического гения.

Ришелье учился у знаменитого первого министра Генриха IV герцога де Сюлли, который советовал ему при королевском дворе, политическом центре Франции, мало говорить, внимательно слушать и не мозолить монарху глаза, когда он в плохом расположении духа. Сюлли рассказывал молодому Ришелье, что в отсутствие сильной королевской власти в государстве неизбежен мятеж его грандов, каждый из которых «хочет быть приобщенным к важным государственным делам, управлять государством, владеть должностями и назначениями, и всегда заведовать финансами».

Епископ Люсонский по рекомендации губернатора Люсона Сюлли стал депутатом Генеральных Штатов, понравился матери юного Людовика XIII королеве-регентше Марии Медичи, получил место священника в штате двора жены короля Анны Австрийской, а через полгода за свои бесчисленные таланты был назначен государственным секретарем по военным и иностранным делам, членом Королевского Совета и личным секретарем королевы-матери. Еще через полгода сподвижники Генриха IV во главе с его сыном Людовиком XIII разогнали королевский Совет и отправили в невозвратную ссылку Марию Медичи и ее верного секретаря. Через три года Ришелье сумел помирить непримиримых королеву-мать и ее сына-короля, вернулся в Париж, стал кардиналом и членом Королевского Совета, а 13 августа 1624 года – первым министром Людовика XIII, очень этому сопротивлявшегося из-за наговоров конкурентов Армана дю Плесси. Король и кардинал стали часто видеться и умный, серьезный, искренний король понял и оценил своего первого министра. Ришелье и Людовик XIII совещались в глубокой тайне и совершали великие деяния, полезные не только шестнадцати миллионам французов, живших в сотне городов и тридцати тысячах деревень.

Главный уполномоченный короля ложился спать в одиннадцать часов вечера, в три часа ночи вставал и три часа работал с личным секретарем, опять спал с шести до восьми часов утра, затем работал и принимал министров. В одиннадцать часов слушал литургию, обедал и гулял по саду, где принимал посетителей, потом работал, встречал иностранных послов и грандов, опять гулял по саду, где принимал не успевших ему представиться утром посетителей, а с девяти до одиннадцати вечера позволял себе отдохнуть в кругу друзей и домашних.

Покушения и заговоры против Ришелье шли лавиной и «человек в красном» даже во дворец к королю брал с собой телохранителей, увеличив их количество с пятидесяти до трехсот. Ришелье и Людовик беседовали в кабинете, а в приемном зале дружелюбно разговаривали охранявшие короля мушкетеры в голубой форме с нашитыми на нее золотыми лилиями Бурбонов и охранявшие кардинала мушкетеры в красной форме с нашитыми на нее серебряными крестами первого министра.

Ришелье составил и осуществил программу морского строительства Франции, увеличив военный флот и грузооборот улучшенных портов в разы. У государства и короля появились богатые торговые компании и заморские колонии в Северной и Южной Америке, в Сенегале, Гамбии, на Мадагаскаре, островах Зеленого Мыса, Мартинике, Гваделупе, Доминикане, Вест-Индии.

В декабре 1626 года национальная ассамблея нотаблей из духовенства, дворянства, чиновников и видных горожан приняла программу государственных реформ Ришелье, признав, что «главным двигателем национального благосостояния является индустрия и торговля, а основой государственного могущества – сильная армия».

В январе 1629 года Ришелье утвердил во Франции первый Свод из четырехсот шестидесяти законов, утверждавших главенство государства в финансах, внутренней и внешней политике. К этому времени Ришелье уничтожил гугенотскую республику внутри страны, одержал военные победы в Европе, создал антииспанскую лигу и послал первого французского посла в Московское Царство с приказом создать сильную угрозу для враждебной Франции Речи Посполитой со стороны России. Ставший герцогом и пэром Ришелье пользовался полным доверием короля, давшего ему звание «главного государственного министра». В «день одураченных» он отчаянно-весело переиграл конкурентную «партию святош» и возглавил партию «добрых французов», активно поддерживавших сильную королевскую власть. Секретные агенты «человека в красном» захватывали его противников по всему миру и сдавали как вязанки дров на рынок в Париж, где Ришелье селил их под строгим присмотром, успев за время своего правления заключить для Франции семьдесят четыре международных договора. Гений «дипломатии луидоров» уверенно вел Францию к ее величию, не забывая основывать первую газету в стране, первую типографию и, конечно, Французскую академию в Сорбонне, создав там национальный культурный центр. Он лично открыл предшественницу знаменитой Сен-Сирской академии, парижскую военную школу, включив в написанную им учебную программу кроме владения оружием, математики, фортификации и верховой езды, изучение будущими офицерами логики, физики, языков, картографии, истории и морали. Совсем скоро молодые офицеры во главе с будущим маршалом виконтом де Тюренном стали способнейшими военачальниками, покрывая славой французские знамена.

Впервые стальной Ришелье публично открылся только в начале 1639 года, разрыдавшись на похоронах своего друга отца Жозефа. «Человек в красном» назначил на место «Серого Преосвященства» Джулио Мазарини, объяснив ему, как он вместе со своей правой рукой усмирил провинциальных губернаторов-аристократов, не хотевших королевского ограничения свои неограниченных полномочий.

Французскую «Табель о рангах» дворянских титулов возглавлял герцог, имевший много земель с большим годовым доходом. Маркиз имел маркизат, состоявший из трех и более бароний и трех имений-шатленств. У графа было графство из двух бароний и трех шатленств, у виконта – виконство, у барона – баронство, у шевалье – имение-шатленство. Гранды имели всю власть в провинциях, пока Ришелье не послал к ним подобранных отцом Жозефом королевских представителей-интендантов юстиции, полиции и финансов. Умные интенданты быстро перехватили у нотаблей всю полноту административной власти, и с местным сепаратизмом во Франции было покончено.

Интенданты были назначены в армию, флот, торговые компании и дворцы и ревностно выполняли инструкции своего главного государственного министра, желавшего «прекратить, насколько это возможно, жалобы наших подданных на обманы, тяготы и притеснения, принять меры против злоупотреблений и беспорядков и оградить подданных от вымогательств, обременений и притеснений, от которых они страдают».

В 1640 году вдруг произошли антииспанские восстания в Каталонии и Португалии, ставшей независимым государством. Людовик XIII принял от Каталонии титул графа Барселонского и на страну басков в сердце воюющей Испании распространился французский суверенитет. Империя Габсбургов напряглась и ответила великолепному «человеку в красном» очередным мятежом французских принцев крови.

Армия сражалась в Испании и мятежные войска аристократов, сняв малочисленные заслоны, ринулись на, казалось, беззащитный королевско-кардинальский Париж. Вот-вот время усиливавшейся монархии должно было закончиться очевидной смертью гениального Ришелье, но вдруг был зарезан предводитель мятежа граф Суассонский, и вся пораженная Франция обсуждала, что граф был убит в минуту победы в кольце своих друзей и сторонников: «это кажется невероятным, но это чистая правда». Мятеж исчез, а племянница главного министра вышла замуж за сына принца Конде, герцога Энгиенского, сделав Ришелье и Людовика XIII родственниками. Король, у которого в 1638 году, наконец, родился долгожданный наследник, будущий Людовик XIV, был на вершине своего могущества.

17 февраля 1642 года аристократы-заговорщики во главе с братом короля Гастоном Орлеанским, заманили кардинала во дворец принца крови без его верных гвардейцев. Десятки заговорщиков во главе с любимцем короля де Сен-Маром из-за колонн вот-вот должны были броситься на олицетворение сильного государства, как всегда прикрытого со спины только его отчаянно верным капитаном гвардейцев дю Баром. Никто не понял, что произошло в следующие секунды, но заговорщиков вдруг охватил дикий страх, они мгновенно разбежались и были быстро арестованы в своих дворцах, трясущимися от непонятного ужаса. Возбужденная Франция говорила, что Ришелье разбросал в секунды совсем не трусливых убийц своим парализующим взглядом, и возможно это была чистая правда.

Людовик XIII в ярости стер заговорщиков, а Арман де Ришелье, спокойный за судьбу Франции, скончался 4 декабря 1642 года от долголетнего переутомления. В ночь перед смертью «человек в красном» десять часов говорил с заплаканным королем один на один, передав ему и его потомкам свое «Политическое завещание”. Вся Франция в грандиозной минуте молчания в память своего гения, повторяла его последние слова:

– У меня не было других врагов, кроме врагов государства. Если моя тень, которая явится в завещании, поможет в создании нашего великого государства, то я буду счастлив.

«Слабость человеческого существа требует во всем равновесия и в этом – истина.

Разумный Государь и искусный Совет – это великое сокровище государства и согласие обоих бесценно. От этого зависит все государственное благополучие. Самые успешные государства те, в которых государи и советники мудры.

Народная польза должна быть единственным делом Государя и его советников. Море доброго будет от соблюдения этого правила и океан зла для государства, если собственная корысть будет предпочтена народной пользе.

Главное в управлении государством – прозорливость. Министры должны чаще напоминать своему Государю о будущем, чем о настоящем, потому что лучше выступить навстречу государственным проблемам, чем убирать их после нашествия.

Нужно спать по львиному, не закрывая глаз, чтобы предвидеть все беды для государства, из которых меньшие могут стать большими и самыми опасными.

Королем нужно очень обдумывать все договора и подписав, соблюдать их свято.

Назначать на ответственные должности нужно талантливых людей к ним подходящим, иначе потом придется сто лет исправлять то, что они натворят. Могу сказать, что если бы все высшие государственные сановники были достойными людьми, то государство наслаждалось бы несказанным благоденствием. Я очень хорошо знаю, что очень трудно пойти таких чиновников, но обязательно необходимо, чтобы самые главные из них были достойными и умелыми людьми. Если маска, которой большая часть людей покрывает свои пороки, у больших чиновников срывается, необходимо исправить ошибку их назначения.

Государям следует помнить, как страшно им придется отвечать перед Богом за раздачу больших чинов посредственностям. Самые опасные для государства – временщики, ибо, возвышенные счастьем, редко используют ум, который у них бессилен. Многие государи погубили себя тем, что предпочли свои блажи и прихоти народной пользе.

Самые страшные для государств – это дворцовые льстецы, клеветники и сплетники, очень проворные в рассеивании своего яда самыми разными способами. Защититься от них можно только большими предосторожностями. К таким людям следует быть немилосердным, чтобы предупредить страшный вред от них государству, заполненному сделанных ими раздорами.

Государь дожжен быть силен славой, большой и сильной армией и казной, а также привлечением к себе сердец своих подданных и крепостью границ. Самое сильное государство в мире не может похвалиться благополучием, если оно не в состоянии защитить себя в любой момент от внезапного нападения.

Каждая страна имеет свои пороки, а самые умные народы – это те, которые стремятся достигнуть талантом и трудом того, чего лишены от природы.

Нет общества, в котором бы не находилось гораздо больше плохих людей, чем хороших.

Никогда сильное государство не должно сносить обиды и оскорбления, а всегда мстить в ответ.

Без большого запаса финансов средств государств не может совершить ни одного славного дела. Если этого требует народная польза, надо быть щедрым в использовании казны. Очень много было в истории таких государей, которые пожалели деньги и потеряли и деньги, и государство вообще.

Государи должны помнить, что если они употребят свою власть на несправедливости и насилия, то совершат государственный грех, за который Господь в судный день взыщет с них грозно ответ.

В государственных делах часто не бывает бесспорных доказательств, которыми могут служить и основательные догадки.

Моей первой целью было – величие короля.

Моей второй целью было – могущество королевства».

* * *

В мае 1645 года Богдан Хмельницкий с товарищами вернулся в Чигирин, доложив о переговорах с Мазарини и Конде великому коронному канцлеру. Все лето старшины обучали казацких добровольцев европейским приемам ведения большой войны. В начале октября 2600 украинских казаков высадились во французском Гавре и срезу же приняли участие в боевых действиях на севере Франции. Вскоре Конде Великий заявил Хмельницкому, что казацкая пехота – лучшая в мире.

Крепость-порт Дюнкерк удерживали пять тысяч испанцев маркиза Лейда, и к концу 1645 года объединенные франко-украинские войска осадили стратегический город, контролировавший важнейший пролив Па-де-Кале. Через месяц после начала осады французские корабли с большим казацким десантом на бортах попытались ночью тихо войти в дюнкеркскую гавань, и мгновенно были блокированы испанскими судами, которых было втрое больше.

Испанский командующий флотом предложил оказавшимся в безнадежной ситуации французам сдаться, но командир десанта Иван Сирко заявил своим новым товарищам по оружию, что казаки не сдаются никогда. На французских судах были подняты белые флаги, испанцы победно подошли к ним борт о борт и отчаянные запорожцы тут же привычно взяли боевые корабли военного флота Испании на абордаж. Сирко быстро переговорил с находившимся на берегу Хмельницким и через час план взятия Дюнкерка был готов. На рассвете казацкий десант на испанских кораблях без единого выстрела береговых батарей вошел в гавань, высадился на красивой набережной и атаковал Дюнкерк с моря. Одновременно казацкие эскадроны и французские полки ударили по испанцам с суши и через три часа сумасшедшего штурма Дюнкерк снова стал французским городом.

Во Франции с восторгом заговорили о еще невиданном в Европе абордажно-казацком способе взятия отлично укрепленных крепостей, а очевидцы с упоением рассказывали многочисленным слушателям, как ураганом летели на совсем не беспомощно-трусливых, но ошарашенных испанских солдат удивительные чубатые воины с длинными усами, в белых рубахах и широких красных и синих шароварах и с двумя саблями в руках. Париж уважительно назвал казацкую войсковую группу Богдана Хмельницкого легионом, и это было совершенно справедливо.

Армия дипломатических агентов Мазарини быстро разнесла в европейские столицы известия об освобождении от испанских оккупантов северных портов Франции, и в Европе впервые заговорили о полководце из Украины Богдане Хмельницком, который прозорливо писал советнику кардинала по стратегической политике: «В этой зимней войне мощь Испании поколеблена, но не сломлена. Испания атакует снова. Швеция – союзник Франции, но очень опасный, после последних военных событий усилившийся Ливонией, Карелией, Финляндией и Северной Германией. Нужно умело выбрать союзников. Речь Посполитая, угнетаемая королятами, магнатами и нобилями, среди выгод и роскоши забыла, что бог поставил ее бастионом на границах христианской Европы». Впрочем, во Франции хорошо знали способности сената Польской Короны, с легкостью державшего талантливых полководцев в сотниках вспомогательного пограничного войска. Само собой, и кардинал Мазарини понимал, какое политическое будущее ждет такую Речь Посполитую и учитывал это в своей всеобъемлющей европейской стратегии.

Ранней весной 1646 года как всегда геройские казацкие полки победно вернулись домой, вооруженные, кроме рушниц, сабель и пистолей, передовой европейской военной наукой, которую тут же стали передавать боевым хлопцам в реестровых полках и за порогах. Французские газетчики писали: «В 1645 году казацкие сабли часто уничтожали многих врагов. Нашим войскам не приходилось вдохновлять их полки своей воинственностью, потому что им хватало собственной смелости». Богдан Хмельницкий слышал лестные отзывы, казалось, со всех сторон.

Не всем королятам понравился французский поход чигиринского сотника, прогремевший в Европе. Казалось, со всех сторон на Хмельницкого смотрели злобные, зелено-шакальи глаза могущественной шляхты, никогда не обогревших своих рук работой, а только чужой кровью. Еще в 1644 году сановная Варшава хорошо расслышала последние слова, сказанные перед смертью своему сыну Александру великим коренным гетманом Станиславом Конецпольским:

– Как бы Речь Посполита не испытала от Хмельницкого многие беды, потому что никогда еще не было среди казаков человека такого разума и способностей. Обвини его в чем-нибудь сын, и сживи со свету.

Автор Куруковского соглашения 1625 года, великий коронный гетман с 1632 года, автор «Ординации» 1638 года, человек, уменьшивший казацкий реестр с сорока до шести тысяч воинов, Станислав Конецпольский хорошо знал, о чем говорил сыну. Александр, новый староста корсунский и чигиринский, держал в Чигирине своим подстаростой вывернувшегося из Литвы еще в 1639 году шляхтича Даниэля Чаплинского, хорошо умевшего сдирать неуемные налоги с посполитых вместе с их кожей. Чаплинский писал Александру Конецпольскому в своих частых доносах: «Все видят непреклонную волю сотника Богдана и понимают, что его невозможно остановить».

Судьба Богдана Хмельницкого, а значит и Украины, вот-вот должна была свершиться.

Корсунский палац Конецпольских был иллюминирован на славу и торжественный прием-бал, на который были приглашены сотни значных особ, гремел на всю округу. Пары кружились в бесконечном полонезе, за ломившимся, как всегда, яственными столами гуляла гоноровая шляхта, а в группах поветовых панов велись обычные громкие разговоры о величии дворянского происхождения в природе. В самой большой группе выделялся пышно детый Чаплинский, не знавший удержу в похвальбе того, чего никогда не было ни в его жизни, ни в жизни окружавших его панов. Дождавшись, когда музыка затихла, Чаплинский нарочито громко сказал:

– А вы панове, разве не слышали, что Хмельницкий при штурме Дюнкерка прятался за спины своих казаков. Пятерых перед ним убило, а ему как с гуся вода!

В мгновенно заледеневшем пиршественном зале повисла мертвая тишина, в которой сотни гостей слышали и видели, как в большое стрельчатое окно бьется большая зеленая муха, почему-то очень похожая на чигиринского подстаросту. Побледневший до холодной ярости Богдан приблизился к красному до синевы Чаплинскому и все увидели, как сползло с пана все несусветное высокомерие, чуть не запутавшись в позолоченных, мелко дрожавших шпорах. Хмельницкий одними белыми пальцами взял свою боевую саблю за лезвие чуть ниже рукояти, вытянул ее из свистнувших шепотом ножен, эфесом вверх поднял ее прямо к носу лгавшего шляхетного хама и медленно, звучно произнес:

– Понюхай это.

1645–1647 годы – Обвини его в чем-нибудь сын и сживи со свету

Королевская провокация или как можно устроить многолетнюю резню в Речи Посполитой

Богдан Хмельницкий белыми от ярости пальцами взял свою саблю за лезвие чуть ниже рукояти, вытянул ее из свистнувших шепотом ножен, эфесом вверх поднял ее прямо к носу лгавшего шляхетного хама и медленно, звучно произнес:

– Понюхай это.

Чаплинский вдруг ясно понял, что ему сейчас немедленно придется рубиться совсем не с золотисто-поджаристым молочным поросенком, лежавшим в трех метрах на пиршественном столе в серебряном корытце, а с собственной неминуемой казацкой смертью.

От него вдруг резко запахло ацетоном и багровый от яростного испуга подстароста покинул зал, закончив гоноровый пыхатый взрыв ничем. Позже, будет казацкий вызов на дуэль, отказ от него пышного шляхтича не желавшего, конечно, биться с не равным ему по знатности казаком герба Абданк, общее презрение чигиринского панства, вынужденное согласие на поединок, засада наемных убийц для неистового Богдана, о новой неуемной выходке которого в адрес уродзонной шляхты, опять стали говорить на юго-восточных крессах Речи Посполитой.

* * *

С 1644 года великий коронный канцлер Ежи Оссолинский в полном согласии с Владиславом IV тайно готовил войну с Оттоманской Портой, дружно мечтая с монархом о разгроме Крымского ханства, захвате Причерноморья и даже атаки Балкан с поднятием флага Речи Посполитой над Босфором. Умно-циничный Оссолинский не раз говорил, что государственный строй Польской Короны – анахронизм, но дошедшее до ни раз отодвинутого предела своеволие королят никогда не позволит королю стать могущественным магнатом, а не только драгоценной престольной куклой.

Для начала королевской атаки на собственноелюбимое государство монарху и канцлеру были нужны внутренние и внешние союзники и, конечно, деньги, деньги и деньги. В 1645 году неудачно воевавшая с Турцией республиканская Венеция за деньги попросила военной помощи у Владислава IV, прислав в Варшаву специального посланника. Королевский полковник кварцяного войска Иероним Радзиевский сразу же после возврата казаков из Франции тайно встретился со старшиной реестрового Войска Запорожского. Зная, что магнаты, а значит и их ручной сейм, будут против усиления короля турецкой войной, Владислав IV предлагал казакам атаковать Стамбул походом в Черное море. В конце апреля 1646 года в Варшаву от реестровиков приехали войсковые есаулы Иван Барабаш, Ильяш Караимович, полковые есаулы Роман Пешта, Яцко Клиша, Иван Нестеренко и сотник Богдан Хмельницкий.

Казаков по очереди приняли канцлер, венецианский посол Джованни Тьеполо и король. Для войны с Турцией было необходимо набрать и подготовить пятьдесят тысяч казаков и старшина обещала сделать это в течение года. Король выдал казакам для строительства шестидесяти морских боевых чаек шесть тысяч золтых талеров и на ночной аудиенции в своем дворце заявил:

– Я доверяюсь вашей доблести, преданности и чести и убежден, что вы не подведете. Я надеюсь, что когда я вас позову, вы все слетитесь ко мне орлами с избытком отваги и преданности.

В пограничные казацкие городки старшина Войска Запорожского уехала с деньгами, старым боевым знаменем 1638 года и грамотами Владислава IV, разрешавшими казачеству строить морские чайки и набирать войско для морского похода на Турцию. Король пообещал увеличить реестр с шести до двенадцати тысяч воинов и на Запорожской Сечи начался набор казаков, известие о котором быстро разнеслось по всей Украине. Богдан Хмельницкий в Киеве встретился с общеукраинским авторитетом и воином, с которым плечом к плечу бился в битве под Цецорой, монахом, архимандритом Киево-Печерского монастыря, киевским и галицким митрополитом Петром Могилой.

В апреле 1646 года историческое время Речи Посполитой начало обратный отчет, что, конечно, очень обеспокоило сенат, попытавшийся выяснить, о чем король Речи Посполитой договорился с отчаянными схизматскими рубайголовами. На осень в Варшаве был назначен сейм, на котором магнаты договорились унять Владислава IV и навсегда поставить его преемников на незавидное королевское место.

* * *

Богдан Хмельницкий тайно готовил большую раду побратимов из реестрового войска и Запорожской Сечи, а магнаты Польской Короны явно готовили уничтожение украинского казачества. Летом 1646 года Речь Посполитая подписала союзный договор с Московским царством о совместной борьбе с ежегодной угрозой Крымского ханства, что давало повод к официальному роспуску Войска Запорожского и переводу реестровых казаков в польские пограничные хоругви. В июне 1646 года украинское время сжалось как перекрученная пружина в часовом механизме и вот-вот грозило остановиться вообще.

Страницы: «« « 12345678 » »»