Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады Андреев Максим

Корсунский и чигиринский староста, коронный хорунжий Александр Конецпольский и командующий оккупационными войсками на Украине, великий коронный гетман Николай Потоцкий начали готовить войско для похода в Дикое Поле и ликвидации Запорожской Сечи, без разгрома которой роспуск реестра был бессмыслен. К ним тут же присоединился хозяин Волыни и Полтавщины, потомок знаменитого казацкого гетмана Дмитрия Вишневецкого – Байды. Православный Михаил Вишневецкий – Корибут еще в 1631 году в девятнадцатилетнем возрасте стал католиком Иеремией и уже пятнадцать лет искоренял православие и схизматов на своих необъятных украинских землях.

Еще в самом начале XVII столетия чигиринский староста и зять великого коронного гетмана Ян Данилович передал Михаилу Хмельницкому незаселенную землю у пограничного и опасного Чигирина. В трех километрах от казацкого местечка чигиринский подстароста построил хутор Субботов, который за полвека стараниями семьи Хмельницких превратился в богатое хозяйство с плотнозаселенной посполитами округой, жившими за чигиринским сотником как за благополучной каменной стеной. Ни Михаил, ни сын его Богдан не провели регистрацию Субботова в королевской и сенатской канцеляриях и о том, что юридическое оформление субботовских земель не закончено, конечно, знал Александр Конецпольский. Уничтожить разоренного Богдана Хмельницкого было намного интересней, чем успешного, и чигиринский староста приказал Чаплинскому подготовить разгром и захват Субботова. Хмельницкому об этом донесли и он успел спешно съездить в Варшаву к Владиславу IV, который своим привилеем от 22 июня 1646 года закрепил Субботов за родом Хмельницких. Конецпольскому пришлось уняться, но совсем ненадолго. Осенью король потерпел поражение в борьбе с нобилями, а значит, с его частными привилеями можно было не считаться.

В ноябре 1646 и в мае 1647 года вольный сейм Речи Посполитой скандально запретил Владиславу IV даже думать о возможности войны с Оттоманской Портой. Всю зиму шло расследование деятельности великого коронного канцлера Речи Посполитой. Оссолинскому, поддержанному группой сенаторов во главе с брацлавским воеводой Адамом Киселом, удалось юридически оправдаться, но о казацком походе на Черное море не могло быть и речи. Само собой, реестровые есаулы Войска Запорожского не захотели ссориться со всемогущими магнатами и хозяевами Восточной Украины. Строительство казацких чаек и набор походного войска были прекращены, шесть тысяч венецианских талеров благополучно разворованы, а королевские привилеи Владислава IV о подготовке морского похода намертво легли в тайный сундук казацкого войскового есаула Ивана Барабаша.

* * *

Едва дождавшись второго запрета сейма в мае 1647 года воевать с Турцией, радостный Даниэль Чаплинский воспользовался отсутствием Хмельницкого и, выполняя приказ Конецпольского, хорошо ведавшего что творит, налетел на Субботов. Перед разгромом Войска Запорожского было необходимо ослабить, выбить из колеи его Первого Рыцаря. Хмельницкий бросится к королю, в суд, под защиту закона, которого нет, сгоряча окажет открытое неповиновение, подставившись под кару закона, который есть, а через полгода с украинским казачеством будет покончено. Смелые хлопцы погибнут под копытами коней панцирных хоругвей Польской Короны, или станут ее послушными жолнерами, своевольные посполитые окончательно превратятся в покорных хлопов или будут заменены давно безгласными крестьянскими из центральной Польши и Литвы. Кто сказал, что была такая страна – Украина? Чушь! Нет и не было никакой Украины, везде и всюду, и всегда и навсегда, и навеки. От моря до моря только мы, пышная гоноровая шляхта, с удовольствием живущая в раю за счет чужих жизней! Нех жие Речь Посполитая, которая не сгинет никогда, как сгинула эта вечно непокорная казацкая страна, навсегда ставшая юго-восточными крессами Великой Польши! Не было никогда никакой Украины и уже не спасти тебе, Богдан из Чигирина, погибающий украинский народ!

Даниель Чаплинский с родственниками и загоновыми шляхтичами разгромил и разграбил Субботов, сжег пасеку, мельницу и гумно с большими запасами хлеба, ворвался в дом, где измордовал вставшего на пути шляхетных бандитов десятилетнего сына Хмельницкого, после чего у видевшей это жены Богдана Анны отнялись ноги. Прискакавшие на помощь казаки забрали семью сотника и перевезли на его чигиринское подворье, куда на следующий день примчался и сам Богдан Хмельницкий, увидевший разгром своей жизни. Он уже знал, что поводом для налета на Субботов Чаплинский назвал освобождение польской паненки Елены, воспитываемой вместе с двумя дочерьми сотника и, кажется, удерживаемой на хуторе против своей воли уже несколько лет. Само собой, Чаплинский объявил Елену своей насильно захваченной невестой, а значит, сотник Богдан вообще легко отделался за свое шляхетское преступление.

Довольный Александр Конецпольский заявил Хмельницкому, что в этом запутанном дворянском деле его власти над Чаплинским нет и панский спор нужно решать только в суде. Богдан вызвал чигиринского подстаросту на дуэль, Чаплинский отказался, потом под давлением гонорового позора согласился на поединок, само собой, не явился и устроил сотнику засаду, от которой тот отбился только благодаря своему фенаменальному мастерству сабельного боя. Дело было чересчур позорным даже для обычной бесстыдной шляхты и Конецпольский дал своему подчиненному срочный отпуск для поездки в Литву надеясь, что вскоре шум о бесчестье Чаплинского затихнет сам собой в бесконечной череде похожих происшествий, типичных для Польской Короны.

Собравшимся в Чигирине тридцати побратимам Хмельницкий в тайных беседах сказал, что они не должны дать ни малейшего повода магнатам для начала казацких репрессий. Суд – значит суд, все должно быть по закону, которого нет. Главная задача сотников – остановить готовящийся разгром Запорожской Сечи войсками Потоцкого, Конецпольского и Вишневецкого. Чигиринский вождь, как и его побратимы понимали, что сорвать смертельный осенний поход на Низ может только угроза большого набега крымской орды на границы Речи Посполитой, охраняемых Войском Запорожским. Кажется, крымский хан уже несколько лет не получал договорной дани из Варшавы, которую сенат стыдливо называл подарками? Нехорошо, панове-нобили, нарушать межгосударственные соглашения.

* * *

В начале июня 1648 года в чигиринском доме сотника Богдана Хмельницкого готовился большой торжественный обед для реестровой старшины и геройских запорожцев. Богдан сказал побратимам, что королевские привилеи о казацком походе на Черное море и увеличении Войска Запорожского с шести до двенадцати тысяч бойцов больше не должны мертво лежать в тайном сундуке есаула Барабаша, который тоже вот-вот должен приехать на званную гулянку. Владислав IV и великий коренный гетман должны остановить разгром украинского казачества. Если они этого не сделают, казаки восстановят союзный договор Запорожской Сечи и Крымского ханства 1624 года. В Бахчисарае еще не забыли, как двадцать лет назад под Кафой в битве с войсками турецкого султана плечом к плечу погибли крымский хан Гирей и казацкий гетман Дорошенко. Нового, 1649 года у удавленного к этому времени королятами казачества уже не будет, а значит, Украинская революция должна свершиться в этом, разгоравшемся 1648 году. Убийственно холодным разумом Хмельницкий напомнил побратимам, что последние, кто узнают о ее начале, должны стать магнаты и сенат. Все ведь должно идти по закону Речи Посполитой, которого нет. А раз нет закона – нет и преступления! Скачи, враже, как Хмель скаже!

Через два дня королевские привилеи из барабашевского сундука летели за пазухой Ивана Богуна на Запорожскую Сечь ждать своего близкого часа. Впоследствии казацкий летописец запишет со слов одного из участников чигиринского обеда: «На праздничном обеде Хмельницкий у подвыпившего Барабаша выведал, где у него лежат сокровенные привилеи и приватное королевское письмо. Потом Барабаша нарочно так упоил, что он в доме Хмельницкого без памяти уснул. Хмельницкий взял у спящего шапку, пояс и перстень и с верным своим нарочным ночью же отправил их к его же в Черкассы с тем, чтобы показав вещи Барабаша, взять у его жены бумаги. Жена Барабаша этого обмана не ведая, все привилеи отдала нарочному Хмельницкого, который ему их и привез».

Иван Барабаш, вернувшись из Чигирина домой узнал о потерянных привилеях и хотел поднять шум, чтобы вернуть столь ценные грамоты. Хмельницкий передал ему, что товарищество интересуется, какова судьба шести тысяч венецианских талеров, выданных королем Ивану на войско. Есаул рассвирепел, раскричался, расстроился, испугался и сделал единственное, что оставил для него Богдан – забыл о происшествии, даже не сообщив о передаче грамот в Варшаву. Вот как славно погуляли у сотника в Чигирине – на все королевские привилеи!

Времени до разгрома Запорожской Сечи оставалось все меньше и меньше, и в конце июня 1647 года Хмельницкий поехал в Варшаву с жалобами в суд на Чаплинского, сенат, к канцлеру и королю. Встречи с Оссолинским и Владиславом IV, прикрытые шляхетским делом, должны были дать четкий ответ о будущей судьбе украинского казачества, хотя гениальный Богдан заранее мог записать слово в слово их будущую беседу. Зажав сердце в кулак, Хмельницкий будет прикрывать разгромом Субботова Украинскую революцию до последнего возможного момента, мороча голову даже великому коронному гетману Николаю Потоцкому, идя на его разгром в Желтых Водах и Корсуни в апреле 1648 года: «Пан Чаплинский, которому приглянулся мой собственный, унаследованный от отца хутор под Чигирином в Субботове, выпросил у пана Конецпольского разрешение осадить его, в котором у меня было четыре рыбных пруда, мельницы, нивы, сенокосы, на которые я имею привилей Его Королевской милости. Он разгромил собранный за несколько лет хлеб, которого на гумне было четыреста коп. Высеянное на поле зерно все пропало, ибо посевы были вытоптаны скотиной, лошадьми, овцами. Так меня насильно выгнали отовсюду. Этот же пан Чаплинский оскорбил меня, приказав своей челяди побить моего сына, еще малого хлопца, так, что он еле живой остался».

Нет никакой революции, а только шляхетско-казацкий рокош, привычное дело. Надо наказать обидчиков или погасить убытки обиженного и возмущение закончится само собой.

Бессмысленно искать правду там, где ее никогда не было. Хмельницкий знал, что ответит ему на жалобу Варшава, но летом 1648 года у него была совсем другая цель. Регулярное войско Потоцкого, усиленное личными хоругвями Конецпольского и Вишневецкого не должно пойти в атаку на Запорожскую Сечь до тех пор, пока казацкие полки сами не вонзятся в оккупационную армию. Без народного восстания казаков разобьют в очередной, но уже последний для них раз, а народ поднимется только за три месяца, и быстрее сделать это не сможет никто. Чигиринскому сотнику было нужно восставшее время и он создавал его из плотного, набухшего смертью воздуха 1647 года в Чигирине и Варшаве, в Бахчисарае и Львове, где он заказал оружие победы, в безвоздушном сенате и правительстве Речи Посполитой. Он все успеет, этот украинский гений, даже там и тогда, где и когда это невозможно никогда. Горе тебе, разрывающаяся от жадного человеконенавистничества Польская Корона, когда в атаку на тебя идет Богдан Великий и его непобедимые рыцари.

Нобили считали, что украинские шляхтичи, а уж тем более казаки не должны иметь земли и поместья в Речи Посполитой. Гоноровые паны злорадно хохотали над жалобами о своих несусветных бесчинствах, не желая понимать, что вот-вот будут давиться этим злым смехом, застрявшим вместе с выбитыми зубами в пропитых глотках. Шляхетский суд вынес вердикт, что дарственные документы Хмельницких на Субботов, оформленные без заверения в королевских и сенатских канцеляриях, не записаны в земских книгах и не имеют юридической силы. Комиссия сената объявила, что корсунский и чигиринский староста Александр Конецпольский должен выдать Хмельницкому новые документы на Субботов, которым необходимо пройти государственное оформление. За разгром поместья сотник может получить с Чаплинского пятьдесят золотых дукатов, если подстароста захочет их дать. Маленького сына Хмельницкого мордовал не лично Чаплинский, а кто-то из загоновой шляхты и для его наказания нет доказательств. Возможно, десятилетний мальчик сам себя высек, а его мать парализовало от старости и нездорового образа жизни. Даниел Чаплинский женится на бывшей воспитаннице Хмельницких Елене, от которой никаких жалоб не поступало. Дело о нападении на Субботов было закрыто.

Хмельницкий тайно встретился с великим коренным канцлером и королем, которые подтвердили, что остановить карательный поход Потоцкого и Вишневецкого на Запорожскую Сечь может только сенат. Владислав IV объявил чигиринскому сотнику:

– Ты воин и должен противопоставить силе силу. Пора бы вам, казакам, вспомнить, что вы рыцари и у вас есть сабли. Что вам мешает постоять за себя?

Король Речи Посполитой приглашал украинское казачество восстать против ограничивающего его власть сената. Он провоцировал мятеж, в котором неизбежно должны были ослабнуть и казаки, и магнаты, а значит, королевская власть усилится. Неприятели обратятся к нему за разрешением кровавого спора, а там видно будет, на чью сторону встанет монарх Владислав IV, не знавший, что жить ему осталось меньше года. Оссолинский пообещал в августе приехать в Киев, чтобы унять Потоцкого от похода отсутствием в казне денежных средств на содержание войска в немирное время, и Хмельницкий вернулся в Чигирин.

Сотника и его казаков Конецпольский тут же отправил в дальний степной дозор, навязав ему свою надворную команду. Во время короткой сшибки с татарами шляхтич Дашевский напал на Хмельницкого сзади и чуть не отрубил ему голову. Почуявший атаку сзади боевой казацкий конь вскинулся, и шляхетский удар не получился. Дашевский тут же извинился, говоря, что перепутал значного казака с татарином, которого не было и не могло быть рядом и в помине, а Хмельницкий сказал побратимам:

– Только потому моя голова не слетела, что я был в железной мисюрке, которую пан разрубил на ширину ладони так, что только два кольца шлема задержали саблю!

По Украине разнеслись грозные Хмельницкие слова:

– Вы, панове, умеете бить только сзади. Имею в руке саблю, еще не умерла казацкая мать!

Для очередной провокации Конецпольский вызвал сотника к себе, но тот не поехал, сумев с товарищами отбиться от очередного налета слуг коронного хорунжего, требовавшего его приезда в Корсунь, «чтобы присутствовать на банкете старосты».

Приезд Оссолинского в Киев остановил череду покушений на Богдана, которому король и великий коренный канцлер предложили принять булаву гетмана реестрового войска. Хмельницкий, понимая, что вступает в открытый смертельный конфликт не только с магнатами, но и с терявшими власть двумя казацкими есаулами, попросил гостя из Варшавы немного подождать, пока он не получит одобрения всего товарищества на войсковой раде. В Чигирин на совет начали съезжаться реестровые сотники и запорожские рыцари и в сенат сразу же полетели товарищеские доносы о том, что неистовый Богдан вот-вот начнет всеобщее казацкое восстание. В августе 1647 года обстановка у Днепра обострялась с каждым днем, и двадцать тысяч жолнеров оккупационного войска польской Короны у Киева и Черкасс под командованием великого коронного гетмана Николая Потоцкого и польного гетмана Мартина Калиновского были приведены в полную боевую готовность.

Из-за опасения реестровых волнений и возможного крымского налета хана, недовольного невыплатой дани, карательный поход регулярной армии на Запорожскую Сечь, на который не было выделено денег из казны, был отложен, а шесть тысяч солдат Вишневецкого и две тысячи жолнеров Конецпольского без полков Потоцкого могли воевать только с мирным населением, но совсем не с запорожцами. В столице Речи Посполитой готовилось обвинение сотника реестрового казачьего войска Хмельницкого в государственной измене, а отчаянный и висевший на волоске от смерти Богдан, холодно и спокойно готовил «совещание в роще», призванное решить судьбу Украины.

С самого утра золотисто-теплого сентябрьского дня опушка красивой и ухоженной рощи у околицы пограничного Чигирина была украшена колоритными запорожскими рыцарями и сотниками реестрового войска, по зову Богдана Хмельницкого съехавшимися со всей украинской страны. В воздухе густыми ломтями висел пахучий дым от сотни казацких трубок и уже не один час шел раздумчивый разговор единомышленников и соратников не только о судьбе всего гибнущего казачества, но и о никакой доле пятимиллионного днепровского народа. Все витязи понимали, что счет исторического украинского времени идет на считанные месяцы, которых осталось совсем немного. Рыцари были единодушны и яростны, и их знаменитые прославленные сабли уже пытались выглянуть из изукрашенных ножен. Над теплой и щебечущей рощей стоял железный гул: «Пора взяться за оружие. Разобьем алчный Ляхистан или умрем друг за друга. Поляки считают нас хуже собак – пусть и сам узнают такую честь. Вернем родине золотую свободу!» Сотня лучших и умнейших героев ждали хмельницкого слова и Богдан начал свою неторопливо-выверенную речь:

– Ляхи считают схизматиками-еретиками и неразумным быдлом наш народ. Мы не должны глухо терпеть и оставлять в беде своих братьев. Везде мы видим страшные притеснения и тиранство и везде несчастный народ вопиет о помощи и спасении. Сейчас посполитые уже готовы поддержать наше восстание, взять в руки оружие и встать с нами заодно. Нас, опытных бойцов, владеющих саблей и ружьем, меньше десяти тысяч и без помощи народа Потоцкий сотрет нас в месяц. Если бы не крымская угроза, о которой много говорили и в реестровых полках, нехватка денег и боязнь нашего казацкого единства, двадцать тысяч карателей уже маршировали бы на разгром Запорожской Сечи.

За месяц народ не поднять. Нужны хотя бы явные победы или отсутствие поражений. Уже десять лет вольности наши попраны, земли отняты, свободные воины обращены в хлопов, топят печи панам и как рабы смотрят за их псами. Полковники и почти вся старшина в реестровом войске – все из шляхты, пользуются казаками как слугами, разворовывая их жалованье и внося в полковые списки несуществующих воинов. Жалованье казацкое полковники и есаулы берут себе, а нашу отвагу в бою нарочно скрывают.

Сколько раз нобили, а за ними пышная шляхта предавали нас жестоким казням, за малейшую вину убивали даже детей! Сколько раз они чинили ругательства над нашими женами и дочерьми! Паны преследуют нашу веру, принуждают нас к унии, разоряют наши церкви, ругаются над святынями, изгоняют священников. Враги сильны, а у нас пушек, гарматы, ружей нет и голыми руками их не возьмешь, особенно когда в замках и всех местечках сидят комиссары с драгунами и смотрят за нами.

Вернем свободу нашего народа, но не только с помощью наших сабель, но и времени и помощи Крымского ханства. Надо позвать на помощь татар или их позовут на нас магнаты и тогда кровавый конец казачеству и вечное ярмо народу. Без Крыма нам не успеть поднять народ – Потоцкий и Калиновский висят с двадцатью тысячами жолнеров у Корсуни, Черкасс и Переяслава.

Татары бы давно уже налетели на Польскую Корону, злы за задержку даней, да мы, реестровое войско и Запорожская Сечь, мешаем. Нужно показать хану королевские привилеи, как нас в войну на Черное море выталкивают и деньги на боевые чайки дают. Да если бы Владислав IV положился на казаков, то плюнь мне татарин на усы, если бы король не заимел такую опору, такую стену, из-за которой ему не было бы страшно не только своры королят, но и самого черта с рогами. А то гнется и гнется то туда, то сюда в своем бесконечном краковяке. Эх, если бы не стояла между нами эта бесконечная гоноровая шляхетская гордыня, какая бы была страна, какая государственная мощь! Но нет! Разнузданные сеймы с выпученными от жажды наживы глазами все быстрей мчат Речь Посполитую к пропасти, чтобы рухнуть вместе с ней в провалье!

У хана будет повод к походу. Сам он не пойдет, попугает Варшаву, чтобы долги отдала, посмотрит как у нас бои пойдут с гоноровыми. Но в спину не ударит и орду небольшую даст. А мы уж зевать не будем, разнесем по усим усюдам, что казачество в союзе с татарами идет трощить зарвавшихся по макушку панов. И к нам хлопцы пойдут и хану хорошо, он и в победе и разгроме добрую долю имеет. Варшава рассчитается, хан добычи наберет, а на следующий год сквозь слабые пограничные заслоны на Речь пройдет, как нож сквозь масло. Нам без орды смерть, а ему везде выгода, должен помочь.

Здесь торопиться нельзя и опоздать невозможно. Венеция раскрыла Владиславу свои набитые дукатами золотые сундуки, чтобы польский меч и казацкая сабля рассекли чалму турку, а то этой торговой республике на воде в страшных снах давно снится его кривой ятаган. Королю очень нужно, чтобы мы нападением на Турцию разожгли бы пожар войны в Польше. Вон, Оссолинский, даже булаву гетманскую мне в Киев привозил. Война начнется, Владислав поднимет посполитое рушение, а значит и нас. Откроются арсеналы, и будем мы опять в полном комплекте, большое и сильное войско.

Король и канцлер говорят, что турецкая война нужна только для предлога, чтобы поднять казаков и встать во главе нашего пятидесятитысячного войска и тысяч своих наемников и кварцяных жолнеров. Владислав обретет силу, восстановит наши привилеи, вернет земли, поставит новые законы и своей наемно-казацкой вооруженной рукой и новым монаршим авторитетом пострижет королят как баранов.

Хорошо придумано, но так не будет! Нобили и их шляхта поднимут на сейме гвалт. Будет война внутри Речи. Не бывало и не будет довеку, до страшного суда, чтобы алчные ляхи сами уступили свои права на чужие доходы. Не уступят они ни наших земель, ни своего награбленного добра, ни своего золотого разгула, ни своей хищной неправды. Зубами за чужое – свое будут держаться, пока не выбьем все их клыки из этих ненасытных пастей. Будет война, и биться со шляхтой нам нужно не мятежом, а под королевским знаменем. Тогда магнаты не смогут на нас нанять наемников за границей, на брата-короля чужие государи людей не дадут, запретят идти и добровольцам. Бросятся нобили на нас со своим обожравшимся шляхетным гвалтом – вот тогда-то мы панятам глотки и заткнем. Саблями.

Начнется в Речи Посполитой пир пьяный и кровавый, к которому, браты-рыцари, нужно нам запастись огненной горилкой, настоянной на пулях и ядрах, а до поры не будить злобу непрошенных гостей, которые намного сильнее нас. Будет потеха, но как ее начать? На Черное море и Крымское ханство Войску Запорожскому идти нельзя! Королю и магнатам будет хорошо, но мы об этом можем и не узнать, мертвые.

Заговорили спокойно и мудро все побратимы и Богун, и Ганджа, и Нечай, и Кривонос, и Вишняк, и Джеджалий, и Чарнота, и все товарищество:

– Крым у нас казацких земель не отнимает и как Польша в свою веру не принуждает, вообще наших прав не касается. Ханство своими набегами и нашествиями разоряет Украину, убивает людей и многих уводит за Перекоп на арканах. До Кодака и Буджака стоят у нас сторожевые цепи вежей-фигур. Варта при набеге их зажигает и извещенное население прячется, как может. Тут и мы выходим, бьемся, врагу не спускаем, в боях обучаем и увеличиваем силу казацкую, закаляем рыцарскую удаль.

Крым грабит и польские украйны, и это заставляет королят – магнатов считаться с нами, казаками и запорожцами, а это прибавляет нашим рыцарям весу. Татары нам только опасны и с ними в сражениях мы мужаем. Польская же Корона только и ждет, высматривает, вынюхивает, как нас полностью уничтожить.

Мы сцепимся с турками и татарами насмерть, поляжем и мы, и они получат доброго прочухана. Турция и Крым после жестокой войны надолго не станут страшны Польше, а мы, казаки, ей без южной угрозы не нужны. Тех хлопцев, кто не сгинет в битвах, поляки добьют и быстро превратят посполитых в действительное быдло. Войску Запорожскому с Крымом и Турцией воевать – свою голову под польский топор с маху подставить! Хитромудрый Владислав мягко стелет, да не встанем мы больше с королевского ложа-эшафота.

В золотистой роще повисла мертвая тишина и стало слышно, как птичьими голосами пересвистываются хлопцы и джуры из сторожевого оцепления. Все сказанное было отчаянной и беспощадно-горькой правдой и убийственным бревном лежала Польская Корона на плечах Украины. Хмельницкий заговорил опять:

– Нам нужен прочный союз с Крымским ханством. Нападение Войска Запорожского на Черное море можно имитировать. Мы не можем верить ляхам, но казакам надо вернуть былую мощь, а когда сядут наши завзятые бойцы на коней, посмотрим атаковать ли с ляхами татар, или с татарами ляхов, если Крым союз подпишет. Как народ поднимется, так все и видно будет, как спасать его и землю нашу.

Реестровые полки с польской старшиной и главным комиссаром Шомбергом стоят у Лебедина на границе, опасаются набега орды. Хорошо стоят, удобно. Мы будем тихо покупать порох, свинец, ружья, собирать на Сечи казачество. Денег киевские братчики собрали много, отвезете к кошевому Федору Лютаю, пусть молча готовит хлопцев. Как соберемся в поход на Черное море так я сам поеду в Бахчисарай, к хану. Там и поднимемся. Как «выписчики» из реестра и запорожцы встанут, так и полки у Лебедина пусть атакуют польские гарнизоны, забирают пушки. А мы с ордой и хоругвями выступим из Сечи к ним на соединение. Тогда и поговорим с Варшавой, королем и сенатом.

Единой душой войсковая рада в роще приняла план Хмельницкого и избрала его походным гетманом. Рыцари тихо и спокойно разъехались в полки и на Сечь и везде закипела работа по защите родины. Через несколько дней Конецпольский и Потоцкий получили донесения от осведомителей о том, что «Хмель бунтует казаков». Явных признаков мятежа, конечно, не было и в помине, но нобили на совете в Черкассах решили: «Для казаков бунт, как для соловья пение. Надлежит угасить огонь, пока он не разгорелся!” Приказа об аресте Хмельницкого, на которого не смогли собрать никаких улик, все не было и не было и магнаты решили просто задержать чигиринского сотника и тайно убить в тюрьме.

В начале октября 1647 года во Львове были взяты под стражу хлопцы, закупавшие порох, пули и ружья. Хмельницкого никто не назвал, но Богдана, подождав пока он покинет казацкий Чигирин, задержали на конской ярмарке в Бужине. Однако после бужинского ареста все пошло совсем не так, как хотел Александр Конецпольский.

Хмельницкого посадили в тюрьму в далеком от пограничного Чигирина Крылове. Туда приехал Конецпольский, но в ночной тишине сотника Богдана удавить не успели. В Крылов примчались командиры реестрового войска и потребовали у коронного хорунжего проведения следствия и доказательств виновности заслуженного пятидесятитрехлетнего казака. Сотники Вишняк, Токайчук и Бурляй резко заявили, что сами отведут Хмельницкого на суд к главному казацкому комиссару Шомбергу. У Конецпольского, само собой, не было никаких доказательств казацкой вины и везти к комиссару было нечего. Чигиринский староста попросту передал Хмельницкого корсунскому полковнику Михаилу Кричевскому под поручительство, и Богдана перевезли из Крылова в Чигирин ждать решения сената из Варшавы, которую в последний раз предупреждал неистовый Богдан: «Раздутое свирепое пламя народных страстей не создает разумной свободы и блага в государстве, но всегда разрушает лишь созданное веками и обращает страну в руину и пустыню, где станет царить дикое зло и буйство, которое пожрет всех. Вы разведете море ненависти и злобы, и она начнет жрать всех и правых, и виноватых, и невинных. Вместо цветущего сада вы создадите мертвую пустыню».

В сенате с помощью Оссолинского начали говорить, что «причина возможной бури на Украине – притеснение бедных и наши злые поступки». Многие умные поляки понимали, что на Речь Посполитую накатывается тяжелая грозовая туча народной ненависти и дело тут совсем не в Хмельницком и уж тем более не в его разгромленном хуторе. Слишком много на Украине совсем не покорного быдла, а вольных как ветер, отчаянных сорвиголов. Загудела не имевшая украинских поместий шляхта: «Кому-то хочется славы в подавлении созданного мятежа, а нам за него боками плати? Не будет этого! Опять чрезвычайные налоги, бесконечные постои жолнеров, поборы, за ними набеги татар, грабежи, пожары и разоренья. Все войны к бесу, они нам в убыток. Не пазвалям!»

Зашумела и заклокотала имевшая украинские маентки шляхта: «Стать добрее к хлопам? Может пышному панству еще и мир с ними заключить? Может нам мир заключить и с нашими дворовыми псами?»

Михаилу Кричевскому, крестному отцу Богданова сына, с разных сторон донесли, что голова Хмельницкого у наемных шляхетных убийц уже оценена, и корсунский полковник лично освободил его из чигиринской тюрьмы.

7 декабря 1647 года Богдан Хмельницкий во главе трехсот преданных ему реестровых казаков без помех ускакал из своего родного города поднимать Украинскую революцию. Через десятилетия писал казацкий летописец: «Коронный гетман Потоцкий послал указ к полковнику Кричевскому, чтобы прибрал к рукам Хмельницкого и держал под арестом для дальнейших распоряжений. Однако Кричевский не только этого не сделал, но даже сам указ гетманский Хмельницкому передал. И тот тут же, не прислушиваясь к чужим советам, по этому предостережению Кричевского, собрал, сколько мог товарищей, и на лучших конях поскакал в Запорожье».

Не хочет вол на убой, а ведут. Богдан Хмельницкий не захотел ждать неминуемой смерти и унесся от нее в казацкую колыбель. Уже с дороги он разослал письма к уважаемым сенаторам и магнатам, тем, кого волновала и затрагивала ситуация в юго-восточных крессах Речи Посполитой. Он писал, что он не бунтовщик, а жертва шляхетского произвола и требовал унять чигиринского подстаросту: «Чаплинский – враг моему счастью, литовский подкидыш, польский пьяница, украинский разбойник, много погубил казаков ложными доносами».

С дороги на Запорожье летели и другие письма по городам и местечкам и селам Украины: «Пусть будет вам известно, что я решил мстить панам ляхам войной не только за свою обиду, но за попрание веры и народа православного. Я бессилен, но все помогите мне, соберитесь и пошлите хоть по два или три человека с каждого села».

* * *

И занималось ясное зимнее солнце над Речью Посполитой, и встала надолго на ее небе патлатая комета, и вскоре по весне ужасно упала на поля неисчислимая саранча, а до уродзонной и гоноровой шляхты все не доходило и не доходило, что не только она одна может быть счастлива на этой благословенной земле. И отвечали украинские города, местечки и села своему гению и герою: «Ежечасно молим мы Бога, чтобы послал кого-нибудь для отмщения наших несчастий. Поднимай оружие, Богдан, станем с тобой и поднимется наша земля, как никогда еще не поднималась».

В Запорожской Сечи на Хортице стояла половина реестрового Черкасского полка и полутысячная хоругвь польских драгун полковника Гурского. Еще семьсот жолнеров находились в Кодаке, закрывавшем Запорожье от Украины. Кошевой Федор Лютай готовил казаков на днепровских островах Базавлуке и Чертомлыке. 11 декабря на острове Томаковка запорожцы встретили Богданов отряд и перевели его в приготовленный лагерь на острове Буцкой. В трескучий мороз выступил Богдан перед казаками и запорожцами:

– Поругана вера святая. Над просьбами нашими сейм глумится и нет ничего, чего бы не решились сделать с нами паны. Войска польские, под предлогом укрощения непокорности, ходят по селам и часто целые местечки истребляют дотла, как будто замыслили совсем истребить род наш! Смотрите на меня, старого казака. Меня гонят, преследуют только потому, что так хочется тиранам. К вам приношу душу и тело, укройте меня, старого товарища. Защищайте самих себя, и вам то же угрожает.

В один голос ответили запорожцы:

– Принимаем тебя, Хмельницкий пан, хлебом-солью и щирым, чистым сердцем».

По всей Украине полетели «зазывные письма» вождя Богдана, поднимавшие народ против шляхты. Хмельницкий лично отправил с ними своих верных товарищей, а «тайные гонцы от недоброжелателей сотника Богдана», как верные слуги Польской Короны доносили Потоцкому, что нет и речи ни о каком мятеже, а только чигиринский сотник без места хочет войти в старшину Запорожской Сечи. Уже до нового 1648 года казаки и запорожцы укрепили Буцкий рвами, валами и частоколом, а Хмельницкий готовился взять Хортицу, памятуя из львовской учебы и французского опыта, что «промедление и стояние на месте – гибель любого восстания».

Польский гарнизон на Запорожской Сечи усилен не был и драгуны Гурского, не боявшиеся этих горемычных запорожских бедолаг и сиромах, которые в количестве пятисот оборванцев безвылазно сидели и пили оковитую на Буцком, чувствовали себя совершенно спокойно.

Московский лазутчик в том же году докладывал в царство о хортицких укреплениях: «Город Сеча с земляным валом с поля, а с Сумской стороны пали-колья и бойницы. С другой стороны на валу короба-коши деревянные, насыпанные землей. Около Сечи ров в глубину пять сажен. В самой Сечи башня кругом двадцать сажен, а в ней окна для пушечной стрельбы. Перед башней за рвом сделан земляной городок, кругом сто сажен. Мерой Сечь кругом около девятисот сажен, а для хода на воду сделано восемь узких форток-пролазов, над ними бойницы».

21 января 1648 года казаки и запорожцы без боя взяли Хортицу, приняв в свои ряды родной Черкасский полк. Драгун Гурского разоружили и отправили с припасами в Кодак, помня, что нет никакого мятежа, а только старые казаки ищут места под родным запорожским солнцем. 30 января на вновь ставшей только казацкой Сечи состоялась большая войсковая рада, избравшая Богдана Хмельницкого гетманом Войска Запорожского, который сказал товариществу:

– Много кривды мы терпели от панов, над нами поставленных. Многих из наших товарищей обобрали, ограбили, из собственных поместий повыгоняли, других убили и изувечили. Стоит шляхта над нами с ножом у горла, бесчестит веру наших отцов, с презрением относится к нам, как к схизматам. Нет ничего, что не решился бы сделать шляхтич с посполитым. Таких издевательств мы терпеть не будем, с неволей не смиримся. Взывают к нам тысячи и тысячи угнетенных. Освободим, братья, народ украинский или погибнем. Зовите всех и начнем наше святое дело!

Ответила батьку Хмелю войсковая рада:

– Мы, как стадо без пастуха, будь нашим головой против панов, а мы с тобой до последнего дыхания!

Лютой зимой великий коронный гетман Николай Потоцкий издал указ, рассмешивший не только всю Украину, но и всю Речь Посполитую, на все лады обсуждавшую, сколько же своей любимой старки перед этим выпил пожизненный главный военачальник огромной страны: «Чтобы украинцы в своих городках и селах, на улицах, на торгах, в дворах между собой вместе больше, чем по двое не собирались и ничего не обсуждали». Не сдержался отчаянный гетман Хмельницкий и пронеслись над Днепром его пророческие слова: «У Потоцкого-зверя уши заросли напрочь звериной шерстью, не слышит ничего и сам роет Польше могилу».

Всю зиму первого революционного года летали письма от Запорожья до Варшавы, ведя разговор украинцев с поляками, отчетливо видевшими, что на их юго-восточных крессах не было ни одного села, где бы не таился огонь восстания, враз бы превратившийся в пламя до неба при выходе Хмельницкого из Запорожской Сечи:

– Наш благословенный край одарен всем от бога и поэтому насилие и алчность стремятся сюда отовсюду со своими обагренными в крови загребущими руками. Эти нелюди никогда не остановятся ни перед каким преступлением, которое может остановить только могучая вооруженная рука.

Немудрено, что этот эдем, эта земля обетованная привлекает к себе и доброе и худое панство. Среди нас есть много таких, которые уважают других людей и им противно насилие.

– Есть то есть, но таких мало.

– Таких в любом государстве мало.

– Не в любом. Значит мало у вас золотых сердец и не будет у вас никогда ни тихого рая, ни душевной отрады!

* * *

Богдан Хмельницкий усиливался и усиливался, и уже вся Украина знала, что появился в Хортице ее умный заступник. Отправив в Крым два посольства, гетман решил ехать к хану сам. Оставив растущее войско на полковника реестровых казаков Ивана Вишняка, полковника запорожцев Ивана Богуна, конного полковника Ивана Ганджу, обозного Михаила Чарноту и полковников над прибывающими и прибывающими казаками и посполитыми Максима Кривоноса и Данила Нечая, Хмельницкий вместе с восемнадцатилетним сыном Тимошем тайно выехал в Бахчисарай. Он знал и видел все, что происходило на Украине, потому что его глазами и ушами в декабре 1647 года стал весь пятимиллионный украинский народ. Знал и видел герой и гений, как в Черкассах и Корсуни, Полтаве и Лубнах, Киеве и Белой Церкви, Виннице и Каменце, во всех панских гарнизонах сыпят песок в жерла грозных орудий посполитые, слышал, как поют новую думу кобзари и бандуристы по усим усюдам родной и уже готовой залиться кровью земли:

Ветреным и морозным февральским днем несколько десятков всадников миновали Перекоп и выехали на Крымский полуостров, совсем не похожий зимой на естественную жемчужину Европы. Богдан Хмельницкий уже не раз перечитал все свои бумаги, где он собрал все, что узнал во время своего давнего турецкого и татарского плена о династии ханов Гиреев:

«Первый из Гиреев, Хаджи, родился в самом начале XV столетия в знаменитом литовском Тракайском замке. Его отец Гиас-ад-Дин, сын внука Чингизхана Таш-Тимура, проиграл борьбу за власть в Золотой Орде и ушел с семьей и верными нукерами в Литву, где Витовт Великий принял его в своем родовом замке и дал землю.

В 1433 году пятитысячный татарский отряд молодого Хаджи Гирея разгромил отборное войско Карла Ломеллино, полководца итальянской Генуи, владевшей стратегическими портами юго-восточного побережья золотого полуострова. В битве полегло много лучших воинов первого Гирея и укрепиться в столичном Солхате он не смог, на долгие десять лет пропустив в ханы родственника из Золотой Орды Сейид-Ахмета.

В 1443 году Хаджи Гирей при поддержке Великого княжества Литовского и местных беков ворвался на Крымский полуостров, разбил Сейид-Ахмета и объявил землю Крыма независимым ханством. Столицей ханства, в который вошли Крым, Таманский полуостров и Северное Причерноморье, Хаджи Гирей с сыном объявили построенный ими «город в садах» – Бахчисарай. На полуостров тут же ворвались войска Большой Орды и отбросили отряды первого Гирея от самых важных невольничьих портов Кафы и Судака. На левом берегу реки Чурук-су измученный битвой и поражением Хаджи-хан с сыном вдруг увидел схватку двух змей, одна из которых, полумертвая после смертного боя, сумела ожить после купания в реке. Возродившийся Гирей собрал разбежавшееся войско, получил помощь полками московского государя Ивана Третьего и разбил врагов, а на месте змеиной схватки построил ханский дворец, укрепив на его воротах новый герб Крыма – две перевившиеся в битве змеи.

Лакомый кусок Европы приглянулся Оттоманской Порте, в 1475 году отправившей огромное войско на завоевание Крымского ханства, только тридцать лет и три года остававшегося независимым. В 1475 году южный и восточный берег Крыма с Кафой и Судаком вошел в состав Турции, а сын Хаджи-Гирея Менгли Гирей стал вассалом турецкого султана.

Мертвенная зараза от одного из самых мерзких государств обитаемого мира, поползла на изумительный Крымский полуостров, не давая свободно дышать никому из ее жителей. До 1475 года крымские ханы назначались своими предшественниками и утверждались на совете местной знати, беков и огланов. После захвата Крыма Турцией ханов стал назначать султан и его совет-диван, в соответствии со своими жадно-злобными желаниями. Только после торжественного чтения фирмана султана в крымском государственном совете его чаушем, в присутствии хана, его старшей жены или матери хадши-валиде, его первого наследника калги-султана и второго наследника нуреддина-султана, главы мусульманского духовенства муфтия, главных беков и огланов, хан становился официальным правителем своего бывшего государства.

Послушание Гиреев очумевшему от крови Стамбулу обеспечивал большой турецкий гарнизон Кафы и Судака. Ханы издавали законы, командовали войсками, чеканили монеты, устанавливали налоги, выполняли все приказы султана и поэтому редко правили более пяти лет.

Стамбул давил, требовал денег, блокировал для собственного удовольствия стратегические порты Крыма и не давал развиваться экономике ханства. Крымские татары начали ходить в набеги на земли Речи Посполитой и Московского царства, своих недавних союзников, грабя, разбойничая и захватывая пленников для продажи и получения выкупа.

Для предотвращения набегов Бахчисараю стали платить дань Молдавия, Польша и Россия. Достигнув экономической независимости, хан Мухаммед Гирей II и его брат Шагин Гирей в 1623 году подняли мятеж против турецкого владычества в крыму. В ответ очнувшийся от гарема и попоек султан послал в Кафу огромную эскадру с десантом янычар. Ханы обратились к Войску Запорожскому за помощью и получили ее. Объединенные татарско-казацкие войска разбили турок и осадили оставшихся в живых янычар в Кафе. Турецкий адмирал признал Мухаммеда Гирея II крымским ханом и отплыл спасать Стамбул и султана от нашествия сотен казацких чаек второго запорожского морского отряда, который мудрая Сечь отправила на Босфор. Казаки успели разнести все пригороды неприступной турецкой столицы и успешно вернулись до дому.

Понимая, что султан и его диван не уймутся, 24 декабря 1624 года в урочище Карайтебен Крымское ханство и Войско Запорожское подписали союзный договор и четыре года не пускали турок на полуостров.

Победить очередную империю-убийцу, для которой десятки тысяч своих и чужих трупов в радость, можно было только уничтожив ее. В 1628 году огромное турецкое войско высадилось в Кафе, но Мухаммед Гирей и Михаил Дорошенко разбили его на подступах к Бахчисараю. Султан прислал еще больше живого пушечного мяса и у Топрака в кровавой битве войска татар и казаков были разбиты, а хан и гетман погибли в бою.

В 1635 году крымским ханом был назначен Инайет Гирей, который не пошел по приказу султана в атаку на Иран, но объединился с запорожским вождем Павлюком и разбил постоянно грабивших украинское пограничье ногайцев, заодно положив на них дань. После получения письма с угрозами от турецкого паши Кафы, Инайет Гирей внезапным татарско-казацким ударом взял главный в Черном море портовый город и казнил пашу. Султан потребовал хана к себе, Инайет Гирей после долгих колебаний поехал в Стамбул и сразу же был там казнен. Назначенный султаном хан Резмий-Богадур Гирей по его приказу стал ежегодно, как это было до 1620-х годов, совершать набеги на Польшу, Украину и Россию.

За пятьдесят лет XVII столетия Московское царство потеряло от крымских захватов более двухсот тысяч человек, почти пять процентов населения, а втрое меньшая Украина – двести пятьдесят тысяч человек. Турецкий султан бесновался и требовал и требовал денег, которые получал за проданных в рабство украинских, русских и польских невольников. Только кочевое скотоводство обеспечить существование крымских татар не могло, они оставались без средств к жизни и снова и снова шли в кровавые набеги, получив на Украине прозвище людоловов и казачий отпор».

Богдан Хмельницкий прекрасно понимал, что все зависит не от формы правления, а от личности государя. Он был готов к сложным переговорам с властным Ислам Гиреем, охраняемым дерущимися змеями герба совсем не свободного Крымского ханства. Ислам Гирей II вряд ли будет надежным союзником, которому совсем не нужен полный разгром не очень защищенной от него шляхетской Польши. Вряд ли, даже с помощью Войска Запорожского, хан сумеет освободиться от турецкой неволи, которая располагала бесконечными людскими ресурсами. Ислам Гирей будет преследовать свои интересы без риска для ханской жизни и Богдан Хмельницкий должен совместить их с интересами погибавшего украинского народа. Это будет очень трудно и наверное, как всегда, кроваво, но другого выхода у гетмана просто не было. Украине не отбиться от одновременного удара нескольких сильных противников и врагов. Если ханство и не будет надежным союзником, то не станет оно и отчаянным врагом, с которым невозможно договориться. Надо сделать так, чтобы сомневающийся в успехе Хмельницкого хан послал с ним хотя бы орду перекопского оглана Тугай-бея. Не зря же Богдан с самым первым посольством Клыша и Бурляя без выкупа вернул Тугаю бывшего в плену на Зпорожской Сечи его сына. Еще два года назад Ислам Гирей рассорился со своими беками и не очень прочно сидит на охраняемом султаном ханском троне. Именно поэтому Польская Корона прекратила выплату даней Крыму. Хану позарез нужен новый союзник. Ислам Гирей, я иду к тебе.

– Клянусь, что я приехал без коварства и измены, без вреда к хану. Если это неправда, пусть эта сабля отделит мою голову от тела!

Большой зал приемов Бахчисарайского дворца Ислам Гирея II был полон. Огланы, беки, муфтий, калга, нуреддин, валиде-ханум с одобрением выслушали клятвенные слова чигиринского сотника на драгоценной ханской сабле и Богдан Хмельницкий продолжил свою речь на изысканном татарском языке:

– Мы, казаки, были вашими врагами, но только из-за польского ярма и воевали поневоле. Сейчас мы решили свергнуть постыдное иго королят и предложить Крыму дружбу и союз. Наши враги ляхи – и ваши враги. Они понуждают нас нападать на мусульман и не платят тебе, светлейший хан, дани. Казаки просят тебя помочь им в борьбе против Польши.

Богдан закончил, и диван наполнился гомоном. Мурзы и беки один за одним говорили, что казаки их давние враги и татары не должны проливать за них свою кровь. Уже двадцать из сорока пяти членов государственного совета Крымского ханства выступили против союза с украинским казачеством, и вот-вот чаши весов судьбы должны были закончить свое покачивание совсем не в пользу вставших против Польской Короны отчаянных бойцов. Хмельницкий подождал до самого возможного предела, когда гомон в торжественном зале почти перешел в гул ярости, и с поклоном передал хану привилеи и письма короля Речи Посполитой к Войску Запорожскому о подготовке похода пятидесяти тысяч бойцов на Черное море для начала большой войны с Турцией, а значит и с Крымским ханством. Ислам Гирей поднял руку и переводчик торжественно прочитал грамоты. В зале мгновенно повисла мертвая тишина и сразу же после проверки подлинности королевских печатей, Хмельницкий понял, что победил в смертельной схватке дипломатии и политики. Или светлейший хан с казаками атакует задолжавшую ему Польшу, или польская Корона с казаками ударит по Крымскому ханству и, самое главное, Турции, которая ему этого не простит и в лучшем случае отправит в знаменитую тюрьму для Гиреев и султанских визирей на Родосе. Богдан с трудом приходил в себя, видя, что и диван уже склонился на его сторону. Пусть теперь Варшава попробует договориться о союзе с неверящим ей Исламом Гиреем, пусть теперь заплатит двойную, тройную дань и попросит татар ударить на Запорожье! Пройдут целые месяцы, в которых так нуждается гетман, и которых совсем нет у этого невменяемого от жадности сената. Радуйся Сечь, тебе не ударят в спину, сойдешься ты с пыхатыми один на один и сама решишь судьбу своего народа!

В конце февраля 1648 года был восстановлен и утвержден союз Крымского ханства и Войска Запорожского. Измученный Хмельницкий оставил в залог в Бахчисарае свою надежду Тимоша и уехал в Перекоп, где по ханскому приказу готовил свой полутумен Тугай-бей, принявший Богдана как дорогого гостя. Ислам Гирей был очень доволен. В случае разгрома Хмельницкого и Тугай-бея Потоцким, он откажется от самовольных действий своего оглана и возьмет на себя его перекопские земли, улусы и стада. Если же они победят, хан без борьбы получит причитающуюся ему долю в неминуемой польской добыче. Хан улыбался. Он сказал этому отчаянному Хмельницкому, что оставляет его Тимоша только потому, чтобы сын заменил отца в случае его гибели во главе Запорожского Войска. Какая ерунда. Кто пойдет на смерть за не понюхавшим пороха восемнадцатилетним юнцом! Старайся, Богдан, пополняй бездонную ханскую казну золотом. Ты просил, чтобы орда не разоряла украинское пограничье. Заплати за это, как обещал, а там как получится. Ислам Гирей вызвал секретаря и стал диктовать письмо о нерушимой дружбе великому коронному гетману Николаю Потоцкому. Богатые перекопские земли тоже хорошая добыча, но что-то подсказывало хану, что они останутся у старого владельца. Ислам Гирей вспомнил этого великолепного Хмельницкого и надолго задумался. У него лицо победителя и ум государя, и справиться с таким рыцарем сможет только природный чингизид. Когда новый казацкий гетман разнесет Потоцкого, а он разнесет этого старколюбца, то поведет свои войска на Краков и Варшаву и тогда рядом с ним должна катиться стотысячная орда во главе с ним, Ислам Гиреем. Польша богата, а Варшава нагла. Этим летом 1648 года она получит то, что ей причитается за ее грехи. Хан подписал уже готовое письмо Потоцкому с пожеланиями вечного благополучия и подвинул к себе блюдо с хорошо сохранившимся с осени крупным, почти черным виноградом. Скоро он прикажет отливать эти пахучие гроздья из польского золота.

В начале марта вместе с десятью всадниками Хмельницкого к Хортице выступили четыре тысячи воинов Тугая-бея и это уже была победа, которой нельзя сложить цены. Богдан уже знал, что на днепровском острове его ждут почти четыре тысячи хлопцев, которых герои-полковники день и ночь готовят к боям и в шуме учебных схваток тонут слова некоторых запорожцев о том, что «будет ли хорошо, чтобы нам поганых себе брать за опекунов». Гетман гнал своего верного боевого коня и молчал. Никто и никогда не должен знать его мыслей, а противник будет узнавать о его ударах только тогда, когда они его поразят. Держись, Тимоша, крепись, хлопчисько, не спи, не ешь, набирай мне союзников в Бахчисарае. Скоро увидимся, живые или мертвые.

Летел Богдан к Хортице, и взбивали за ним освободившуюся уже от снега степь Дикого Поля десятки тысяч копыт коней союзной казакам орды, и летела впереди грозного войска удивительная чутка о том, что запорожцы и татары вместе идут бить ляхов. В марте 1648 года Украина вдруг поняла, что во главе ее встал гений, и с упоением читала слова его первого универсала, отправленного еще от Перекопа:

«Не подчиняйтесь больше своим начальникам, как невольники вы, чьи отцы не признавали никаких панских законов и не подчинялись никаким королям. Против учиненных нам кривд нет другого способа защиты, как только силой и страхом смерти сломить поляков. Идите на Запорожье, на днепровский Низ и ударим на ляхов, казаки и посполитые, сразу и совместно.

Что же касается меня, то я не буду жалеть ни жизни, ни силы и готов на всякую опасность, все отдам для общей свободы и блага. Душа моя не успокоится до тех пор, пока не достигну того, что я определил высшей целью жизни».

Летели на Украину универсалы гетмана Хмельницкого и летели наперерез им мерзкие указы опоздавшего навсегда гетмана Потоцкого: «напоминаю, чтобы все ушли от этого Богдана, схватили его и отдали в мои руки. Если вы не исполните моей воли, я прикажу отобрать все ваше имущество, а ваших жен и детей вырезать».

Очумелый от пожизненной вседозволенности Потоцкий забыл или никогда не знал, что мокрый дождя не боится. Слова хмельницкого универсала всколыхнули Украину и, наконец, стали слышны в оглохшей уже давно Варшаве разумные речи:

– Вы видите, как на Днепре все затихло, как бывает перед страшной бурей? Этот сильный и отважный народ не будет молчать из вечной робости и страха и если он притих – значит готовит ужасную месть. Вам кажется, что удушливый шляхетский натиск неостановимо охватывает эту налитую обилием страну и вот-вот навсегда накроет угнетенный вами народ? Это вам только кажется. Украина зловеще онемела и затихла в мертвом молчании. Вы, панове, думаете, кто больше везет – на того и поклажа? Смотрите, вельможные, таскал волк овец – потащили и волка!

Заревела на Днепре уродзонно-ленивая шляхта:

– Свобода Речи Посполитой незыблема! Она безладьем живет и беспорядком славна! Будем беречь свою золотую свободу и свои интересы, не допустим убытков благородному панству. Жизнь одна и нам, шляхте, милей всего пиры, женщины и охота на зверей и людей. Плевать мы хотели на королей и законы, а хлопов – на колья! Украина наша по праву захвата! Jus occupandi!

Ревели по корчмам и маенткам паны, летели с пьяных столов келехи и чары, решали в Варшаве и Кракове, мятеж ли грядет или это просто мыльный пузырь обобранного чисто по-польски чигиринского сотника, и с декабря по апрель не делалось ничего для предотвращения бунта-не-бунта, и орали от Вислы до Днепра пышные уродзонные паны:

– Пусть хлопы собираются, как муравьи, до одной кучи, легче будет сразу сапогом раздавить. Предосторожности в борьбе с быдлом постыдны для шляхты!

Среди грохота бездельных разговоров тех, кого ожидало пекло, среди уже завесенившейся степи летел к Хортице маленький отряд Богдана Хмельницкого и сам гетман своими неостановимыми мыслями уже был в заждавшейся своего героя родной Запорожской Сечи.

* * *

Эх, паны-панята, с кем вы пробуете играть в жизнь и смерть? С лучшим учеником гениального Игнатия Лойолы, изучившим до шнура Турцию, Крым, Речь Посполитую, Москву и всю Европу, с умнейшим и отчаянным воином Великого Конде, гетманом, без памяти любящим ридну неньку Украину? Да сколько же вы, панята, высосали мальвазии и старки и как же влезло в ваши ненасытные утробы такое количество? Смотрите, обожравшиеся безнаказанной алчности ляхи, заносите в ваши коронные анналы и хроники – урок контрпровокации и политической интриги дает вам Богдан Великий!

1648–1654 годы: «Вы же сами очень хотели получить собственные Канны!”

Высыпался Хмель из мешка и наделал беды ляхам»

Шляхта, наконец, идет в казацкую школу

Эх, паны-панята, с кем вы пробуете играть в жизнь и смерть? С лучшим учеником гениального Игнатия Лойолы, изучившим до шнура Турцию, Крым, Речь Посполитую, Москву и всю Европу, с умнейшим и отчаянным воином Великого Конде, гетманом, без памяти любящим родную Украину? Да сколько же вы, панята, высосали мальвазии и старки и как же влезло в ваши ненасытные утробы такое количество? Смотрите, обожравшиеся безнаказанной алчности ляхи, заносите в ваши коронные анналы и хроники – урок контрпровокации и политической интриги дает вам Богдан Великий!

В самом начале апреля Богдан Хмельницкий примчался на Хортицу, и рядом с ней в трех километрах от Запорожского острова стала лагерем орда Тугай-бея.

На берегу Днепра кипела работа. Хлопцы выдалбливали для боевых чаек громадные стволы вековых лип, пилили на доски ясени и берестки, смолили и паклевали уже законченные челны, рубили высокие статные дубы и грабы на мачты, ясени – на рули. Везде стучали топоры и молоты, в котлах пузырилась смола, стоял шум и гам, треск падающих деревьев. На приготовленных площадках белели аккуратно сложенные паруса, стояли небольшие орудия-фальконеты. На чайках готовили жестью и войлоком боевые отделения, закладывали в них бочонки пороха, небольшие ядра, мешки пуль, запасное оружие, багры, крючья, веревочные лестницы с цепкими железными кошачьими лапами для абордажного боя, целые чувалы с харчами и бадьи с пресной водой.

Готовые чайки стояли на Днепре по три в ряд, впереди каждых девяти чаек качалась десятая куренного атамана, а во главе боевого клина – чайка походного, наказного гетмана. На каждой чайке было по два петуха-пивня, для подачи сигнала к атаке, и окованные железом бревна, чтобы рвать цепи через Днепровский лиман у Очакова.

На чайках увидели своего гетмана и на атаманском челне ахнул фальконет. На боевых судах взвились паруса, гребцы дружно опустили море весел в светлую днепровскую воду. Чайки вздрогнули и могучим правильным клином заскользили вперед. Сильные удары весел рассекали воду Славутича и они, вспененные, бежали за казацкими судами. Попутный ветер бил в белые паруса и ускорял бег чаек и Хортица нескончаемой лентой летела за корму. Видел Богдан Хмельницкий, что летят казацкие боевые корабли на бури и грозы, на рев разъяренных волн и смех бешеной смерти. И гремела над Днепром старая запорожская песня:

• «Не знав казак, як славы зажиты,
• Зiбрав вiйско, та й пiшов турка биты!»

Все знали, что биться придется не с турками, а с ляхами, но песня была хороша. Богдан стоял на самом высоком месте Хортицы и Днепр внизу казался каким-то таинственно-заколдованным, звавшим и манившим к себе любого, считавшего себя рыцарем. Вся вода великой реки была в кровавых отблесках, и казалось, сама кровь плавно несется к древнему морю, почти видимом в неведомой дали, унося с собой товарищей, любимых, родину и саму жизнь в надвигающийся кровавый мрак народной войны.

Богдан железной рукой отмахнул, как кружащихся вокруг него ворон, злые предчувствия, страх неизвестности и тревогу за доверившихся ему казацких рыцарей и крестьянских хлопцев. Теперь у него было пять тысяч бойцов и целый речной флот, против двадцати тысяч жолнеров Потоцкого, среди которых находились четыре тысячи реестровиков, трех тысяч солдат Конецпольского и шести тысяч панов Вишневецкого. Хорошо бы их перессорить, подумал гетман, этих магнатов и нобилей, для которых главное не сама победа, а только то, кто будет впереди победного войска.

* * *

Гетман готовил новые казацкие полки для отчаянной атаки Потоцкого, понимая что без победы над ним никакой революции не поднять, и рассылал по всей Речи Посполитой сенаторам, маршалкам, подскарбиям, канцлеру письма, письма, письма, пытаясь объяснить будущее тем, кто не хотел о нем слышать:

«Человек просто так не бунтует. Он всегда противится неправде, гнету и насилию. Мы, украинцы, не будем носить кандалы неволи и рабства на своей собственной земле. Мы не станем рабами и быдлом, и не испугают нас ни кровь, ни смерть, потому что казаки не хотят навлечь на свой народ вечный позор рабства, а его геройскую честь превратить в бесчестье.

Общая идея борьбы за право существования на земле, за право иметь свою государственность, всегда поднимает великую народную силу и горе всем тем, кто встанет на ее пути. Такая народная сила пленных не берет. И эту силу против себя создаете и поднимаете вы сами, своей жестокостью и злобой.

Десятилетия вы опять и опять напускаете на нашу землю демонов насилия и разрушения. Ну, что же. Чому буты – тому статысь. Смерть найдет виноватого и за тысячей замков».

Великий коронный гетман Речи Посполитой ждал последние регулярные хоругви и после их прихода не было бы никаких шансов в будущей битве даже у мужества и доблести рыцарей Богдана Хмельницкого, на каждого из которых приходилось бы по пять жолнеров, загкованных в железный армейский строй. Неожиданно отказался присоединится к Потоцкому Вишневецкий со своими уже восемью тысячами обученных частных солдат, вдруг посчитавший, что негоже потомку Гедиминовичей идти в сражение не полководцем. Вслед за Иеремией отказался воевать и мечтавший о личных победных лаврах Александр Конецпольский, вдруг увидевший, что его три тысячи солдат нужны на самом пограничье. Несмотря на это в лагере Потоцкого собралось двадцать пять тысяч отборных жолнеров, прикрытых почти пятью мощными артиллерийскими батареями. Между Черкассами и Корсунью шли бесконечные попойки и гремела бесконечная похвальба о грядущем легком разгроме жалких двух тысяч разбойников-сиромах, плохо обученных и вооруженных. Что-то, правда, давило на сердце Потоцкого, и великий коронный послал на Хортицу двух друзей взбесившегося сотника Богдана – ротмистра Ивана Хмелевского, его друга по львовскому коллегиуму и его кума Михаила Кричевского, того самого спасителя Хмельницкого от тайного убийства наемниками Конецпольского. Польский гетман предложил украинскому гетману сдаться на амнистию и за возврат Субботова и получил прогремевший в Речи Посполитой ответ. Богдан потребовал вывести оккупационные польские войска с территории Украины и отменить Ординацию 1638 года, и это была звонкая пощечина Варшаве, пока не предававшей ей значения.

Гетман Войска Запорожского прекрасно понимал, что стоять на Хортице смерти подобно и решил выманить армию Потоцкого не к почти неприступному Кодаку, к которому сквозь многочисленные заставы шляхетных надворных команд не смогут пробиться никакие подкрепления, а в густонаселенные районы южнее и западнее правого берега Днепра. Новым парламентерам почему-то неуютно чувствовавшего себя Потоцкого казачий гетман заявил, что требует выдать себе на суд Чаплинского и переговоры тут же зашли в тупик. Хмельницкий понимал, что Варшава попробует поднять на него Москву, и послал к восточному соседу послов с сообщением, что он с татарской ордой идет на Киев, а русскому царству всегда будет другом. Вскоре в Кремле с усмешкой читали грамоту польского сената, привезенную срочным посольством: «Тысяча казаков-своевольников бежала на Запорожье, а старшим у них хлоп Хмельницкий поднял татар и думает донских казаков подбить на поход на Москву». Единственный умный дьяк Посольского приказа Леонтий Ордин-Нащекин, вскоре за свои редкие в боярстве таланты отправленный в опалу, весело спросил у главы польского посольства, должна ли Москва, в соответствии с союзным договором прошлого года, спасать великую и сильную Варшаву от тысячи гультяев, злодиев и шахраев и смех от очередного сенатского идиотизма тут же прокатился по Европе.

«Тайные недоброжелатели казацкого гетмана», посланные Хмельницким к Потоцкому, донесли, что бунтовщики вышли из Запорожья на Чигирин и радостный коронный гетман тут же решил отсечь казаков от Сечи и уничтожить. Потоцкий, пытаясь возвеличить свои великие заслуги в разгроме нового и, казалось, последнего запорожского мятежа, писал Владиславу IV: «Вроде бы легкое дело уничтожить пятьсот бунтовщиков, но я двинулся против этих малых с войском, потому что эти пятьсот подняли бунт в сговоре со всеми казацкими полками и со всей Украиной. Этот безрассудный Хмельницкий не преклонится перед милостью. Ничто на него не действует. Он отправил ко мне моих послов с требованием, чтобы коренное войско вышло из Украины, чтобы паны полковники со своей свитой были из казацких полков удалены, чтобы правительственная ординация о казаках была уничтожена. У Хмельницкого уже значительное войско и татары, и упаси боже, чтобы он вышел с ним на Украину».

Если бы Потоцкий действительно беспокоился о подавлении бунта, справедливо и заслуженного панятами, то великий коронный гетман не заливался бы четыре месяца старкой в Черкассах, а стер бы хлопа Хмельницкого с украинской карты. Потоцкий не имел ни малейшего представления о том, что происходило на Хортице, получая дезинформацию о бунте только из рук казацкого гетмана, перехватившего всех коронных доносчиков. Задержанные и изуверски пытаемые в Черкассах посланцы Хмельницкого молчали о батьке Богдане насмерть, и именно это смертельное молчание беспокоило коронного гетмана. Две тысячи казаков-разбойников его не пугали, но для полного триумфа в Речи Посполитой их было все же маловато, и Потоцкий решил отправить на перехват Хмельницкого под Чигирином только своего сына Стефана, а затем зажать бунтовщика с двух сторон, перебить вместе с казаками все местное население и доложить о десяти тысячах убитых его доблестным войском запорожских сиромахах, чтобы получить награды как новый спаситель отечества. На военном совете Потоцкий сделал то, о чем мечтал Богдан и разделил оккупационную армию надвое:

– Стыдно посылать большое войско против шайки отверженных и подлых хлопов. Чем меньше будет наш отряд, который истребит эту сволочь, тем больше славы.

Теплым апрельским днем из Черкасс вышли десять тысяч воинов под началом двадцатишестилетнего, не нюхавшего, впрочем, как и его отец, пороха, Стефана Потоцкого. Правым берегом Днепра двигались четыре тысячи жолнеров с пушками и две тысячи реестровых казаков главного комиссара Яцека Шемберга. Еще две тысячи реестровиков под командой верных Потоцкому войсковых есаулов Ивана Барабаша и Ильяша Караимовича вместе с двумя тысячами польских наемников поплыли по Днепру. Обе войсковые группы должны были обойти разбойников Хмельницкого с двух сторон, встретиться у Кодака с тысячным гарнизоном и отрезать бунтовщикам пути отхода на Запорожье.

Потоцкий лично провожал на смерть своего Стефана, и шесть тысяч поляков ревели ему vivat.

– Пройдите степи и леса, разорите Сечь, дотла уничтожьте презренное общество и приведите зачинщиков на казнь. Иди, сын, и пусть твоя слава войдет в историю!

Хмельницкий тут же узнал, что половина армии Потоцкого, в которой было четыре тысячи реестровых казаков, двумя группами вышла из Черкасс, чтобы у Чигирина отсечь его от Запорожской Сечи и взять в клещи. Казацкий гетман решил опередить поляков, атаковать и разбить Стефана Потоцкого по частям и затем ударить по Потоцкому-отцу и Калиновскому. Теплым апрельским днем в Запорожской Сечи разом ударили три пушки, созывая казаков на майдан.

От огромного количества вооруженных казаков майдан чуть не треснул, но раду успели перенести на правый берег Днепра в привольную степь. Густыми рядами стояли сосредоточенные казаки и над их грозным четырехугольником, покрытым морем шапок с выпущенными алыми верхами, лесом торчали мушкеты и пики, а позади грудились целые табуны оседланных коней. Было тихо и только шелестел говор многотысячного войска, разрезаемый отрывистыми распоряжениями полковников.

В центре, у небольшой группы старшин в разноцветных кунтушах, тихо колыхалось славное малиновое казацкое знамя, украшенное золотой бахромой и кистями, стояли еще хоругви и позолоченные бунчуки, прапоры и значки с конскими гривами под позолоченными яблоками.

Одетый уже по-походному Богдан был внешне спокоен. Все было решено и обговорено, и кошевой атаман Запорожской Сечи почти буднично объявил всему геройскому товариществу, что «наш гетман Богдан Хмельницкий решился на военное дело против поляков за их безмерные обиды и тяжести» и сообщил о поддержке похода крымской ордой. Богдан поднял изукрашенную бирюзой гетманскую булаву, и вокруг мгновенно ударила тишина.

– Нет в Речи Посполитой другого права, кроме права железа и огня. Мы искали у судов защиты – суды смеялись над нами. То, что не отдают нам по праву – мы возьмем силой! Переполнилась чаша терпения и уже льется из нее горе через край. Небо разорвалось и должны мы отомстить ляхам за все: за себя за народ, за веру. Судьба Польши должна свершиться!

Заколыхалась и взревела вся степь:

– Слава и честь гетману Богдану! Слава!

Вскипел воздух вокруг и понеслось эхо от днепровских берегов до всех гаев и лугов украинских. Загрохотали котлы-барабаны, ударили залпы орудий с валов Запорожской Сечи и восставшее войско вырушило в смертельный поход за свободу родины. Передние конные лавы разлетелись по обе стороны крыльями, а в центре грозно зашагали пешие полки, в огромном казацком четырехугольнике из окованных железом возов, которые легко могли вобрать в себя всю шедшую рядами пехоту. Шумело впереди родное малиновое знамя и передавали друг другу завзятые хлопцы слова своего героя Богдана: «Идет на нас, паны-братья, враг двумя отрядами, землей и водой. Приказываю вам не скупиться на горячие приветы давно жданным гостям!»

Через три дня после выхода десятитысячного войска Стефана Потоцкого из Черкасс, пять тысяч казаков и четыре тысячи татар двигались им навстречу и на перехват левым берегом Базавлука, по правому берегу Днепра и его притоку Ингульцу. Хмельницкий с войском шел тихо и мягко на невесомых кошачьих лапах. За семь дней надо было пройти сто пятьдесят километров и встретить поляков и своих реестровиков в районе, где вскоре появятся новые местечки Веселые Терны и Пятихатки. Богдан всегда будет навязывать врагу свои сражения там, где он их не ждет и всегда между противниками будет водная преграда. Даже через века ангажированные злобой и отсутствием профессионализма польские историки будут, как всегда гонорово, писать, что казак Хмель всегда прятал свои полки за реками, ибо не выдерживали они прямого удара железных хоругвей Речи Посполитой. Какая чепуха! Мастер боя Хмельницкий всегда выигрывал битвы не только ударами в лоб, традиционно сопровождаемыми огромными потерями, а гениальным маневром и перевесом сил на направлении главного удара, сопровождаемыми великолепной артиллерийской поддержкой и героизмом его славных рыцарей. Казаки, лучшая пехота Европы, поднимали на свои огромные пики крылатых шляхетных гусар вместе с конями и гибли сами под ударами их страшных метровых палашей. Для гения Богдана каждая украинская жизнь была на вес золота и гибель любого из его хлопцев-героев отрывала у него кусок пылавшего любовью к людям и родине сердца. Он учил своих рыцарей-полковников побеждать не числом, а умением и его битвы, особенно сражение под Батогом, будут изучать и Суворов и Наполеон, и все военные училища и академии Европы. Шел Богдан Хмельницкий навстречу Стефану Потоцкому, и уже где-то вдалеке небольшая украинская река катила и катила вперед и вперед свои замутненные глиной Желтые Воды.

Гудела земля под копытами тысяч и тысяч копыт коней восставшего на возмездие казацкого войска и говорила своему герою: «Иди вперед, Богом данный, твердо и смело, ибо если остановиться на половине дороги, то скатишься вниз. Иди, и поднимутся все вслед за тобой. И горе тебе, тому, перед кем города будут открывать свои ворота, если вдруг в появившейся гордыне своей ты забудешь народ и веру, если только для себя соблазнишь ты на смерть хоть единого из малых сих. Дерзай, Богдан, и легионы ринутся в битву вместе с тобой!»

* * *

Богдан Хмельницкий, стратег и мастер политической интриги, совершенно не собирался повторять традиционные ошибки казацких восстаний и в очередной раз наступать на грабли Речи Посполитой, успевавшей подавить бунты до народного вмешательства в мятежи. Гетман прекрасно понимал, что шляхетскую победу нужно искать только в атаке, в которой должны участвовать не только малочисленное перед огромной Польской Короной казацкое товарищество, но и посполитые, собранные со всех украинских земель. Именно этот страшный по силе двойной удар может свалить колоссального, хоть и насквозь глиняного польского колосса, но даже это будет только началом независимости Украины. Магнаты, нобили, королята будут набирать наемников в Европе до последнего и бросать в горнило народной войны. Появляющейся Украинской державе нужны внешние государственные союзники и привлечение к первой атаке на шляхту Крымского ханства положит основание договорам с соседними странами, которых Хмельницкий добьется несмотря ни на что!

Казацкий гетман нового нарождающегося государства – войска был хладнокровным мастером боя, непринужденно и легко ориентировавшимся в боевой обстановке. Богдан мог мгновенно собрать полки своих рыцарей в кулак, изменить направление удара и в месте с ним весь план сражения и всей войны. Его окружала когорта витязей-побратимов, прошедших огонь и воду сражений в Европе и на Черном море. Хмельницкий отдавал себе отчет, что без победного разгрома оккупационной двадцатипятитысячной армии Николая Потоцкого народ на революцию не успеет, а значит, войско великого коронного гетмана Речи Посполитой должно быть разбито. Богдан всегда был уверен в том, что в битве сабли и ума всегда побеждает ум и собирался это доказать уже в 1648 году, понимая, что в случае непобеды нового года у него уже не будет. Пять тысяч отчаянных казацких бойцов, у которых вдруг сделалось одно сердце, суровые и безмолвные шли вперед победить или умереть. Все понимали, что вот-вот должна свершиться не только судьба Польской Короны, но и доля Украины.

Справа от войска Хмельницкого вел свою четырехтысячную орду Тугай-бей. Богдан помнил, что Александр Македонский всегда выигрывал битвы своим страшным косым ударом с правого фланга. У казаков мало конных полков и татарские всадники восполнят эту очень важную брешь в Войске Запорожском, в котором пока еще не было даже пушек, в середине XVII столетия уже игравших важнейшую роль в битвах. Гетман Богдан Хмельницкий остановил своего белого аргамака на древнем кургане и стал вглядываться вправо, где нес и нес свои нескончаемые воды невидимый в весенней дали Славутич. Где-то там Иван Ганджа со своим полком перехватывал четырехтысячную войсковую группу шедших морем наемников и реестровиков. Увести своих казаков к Хмельницкому, оставив в тылу две тысячи беспринципных наемных вояк, было мало, и Хмельницкий понимал, что сам должен быть на берегу Днепра там, где высадятся полки. Вот только надо осадить и запутать Стефана Потоцкого с его панцирными хоругвями и почти тридцатью пушками, из которых четыре были убойными тяжелыми мортирами.

Сразу три разведывательных отряда вдруг выявились из горизонта и подлетевшие чубатые хлопцы доложили батьке Богдану, что в пяти километрах чуть севернее бежит речка Желтые Воды, а в двадцати пяти километрах за ней не спеша двигаются польские хоругви с прапором гетманского Стефана Потоцкого. Хмельницкий не собирался атаковать в лоб прикрытые десятками пушек панцирные полки. Гетман первым подскакал к реке и приказал войску окапываться. «Табор» – прозвучала многоголосая команда и казаки быстро разобрали с возов наготовленные заранее заступы и рогожи. Подошедшие на следующий день к Желтым Водам полки гетманенка увидели, как с другого берега на них внимательно смотрел полностью готовый казацкий лагерь, укрепленный по лучшим запорожским и европейским образцам. 19 апреля 1648 года два вражеских войска встали друг против друга.

В подзорную трубу было хорошо видно, как разъезжает по строившемуся польскому лагерю Стефан Потоцкий в позолоченных доспехах и под леопардовой шкурой. Хмельницкий понимал, что приставленные к гетманенку отцом опытные советники во главе со Стефаном Чарнецким объяснили начинающему полководцу, что дело пошло совсем не так, как хотелось и виделось из пьяных Черкасс. Нельзя атаковать восставших казаков, которых вдруг оказалось намного больше, чем жалкие две тысячи, да еще и прикрытых татарской ордой. Нужно ждать вторую днепровскую группу Барабаша и Караимовича, которая ударит Хмельницкого сзади. Чарнецкий мудро предложил не атаковать, а отступить и дожидаться войска великого коронного гетмана, но вспыхнувший от ожидания возможной славной победы Стефан Потоцкий почти закричал, что никогда не отступит перед никчемными хлопами. Польше еще не раз придется кроваво расплачиваться за никчемных полководцев, поставленных многомудрым неподкупным сенатом руководить войсками. Дело житейское. Хмельницкий подождет реестровиков от Днепра, и тогда увидим, чья сабля лучше рубит вражеское железо.

Военный совет польского войска решил дожидаться второго отряда от Днепра и атаковать бунтовщиков двойным ударом до полного уничтожения. Богдан тут же понял, что все идет как он задумал, и помчался на помощь Гандже, понимая, как много решается на днепровских кручах. Добрые казаки, а позаочи могут и не поверить даже геройскому гетманскому полковнику. Гетман почти физически ощущал, как качаются весы казацкой победы. Ему уже доложили, что завтра байдары морской группы встанут прямо напротив казацкого лагеря у Желтых Вод чуть ниже Кременчуга, между левыми днепровскими протоками Ворсклой и Орелью и будет до них чуть больше ста километров. Неси, аргамак, своего Богдана туда, где его ждут и не ждут. Скачи, боевой конь и пусть ветер дует тебе в спину всегда.

24 апреля представители реестровых полков тайно собрались на черную раду, слушать Ивана Ганджу, красноречивого витязя победы или смерти. Все понимали, что не победа в бунте означает смерть восставших, и все шло совсем не так просто, как виделось полгода назад из чигиринской рощи. Громкий голос хмельницкого полковника хорошо слышали все собравшиеся воины:

– Вы за костелы или за божьи церкви? Будете помогать Польской Короне, чтобы она заплатила вам неволей? Разве не Украина – матерь ваша? Хмельницкий уже стоит с полками против польских хоругвей, ставитесь и вы с ним против шляхты. На ноги, хлопцы! Тот, кто как Каин поднимет руку на брата – такому проклятому аспиду не будет помилования ни на том, ни на этом свете! Не поднимем же вооруженную руку на борцов за наше общее дело. Пусть поглотит нас Славутич за такую пекельную справу!

Ведший реестровиков Михаил Кричевский, половина Корсунского полка которого уже перешла к Хмельницкому еще в Запорожской Сечи, рассудительно сказал, что без разоружения двух тысяч идущих с ними наемников к гетману идти нельзя, а значит, реестровики просто полягут в битве с ними, ибо победить легкой казацкой пехоте равного ей по количеству закованного в доспехи противника в открытом бою нельзя. Это был тупик и опытные полковники Ганджа и Кричевский решили тут же послать за Богданом.

Внезапно высокий днепровский берег покрылся серыми казацкими свитками и все увидели сидевшего на боевом коне гетмана, за которым лавой раскатились его геройские всадники, примчавшиеся на помощь своим товарищам. Казалось, все четыре тысячи бойцов услышали его трубный голос:

– Привет вам дети мои, от ваших братьев в цепях, от матери Украины и от меня, ее слуги. Одна душа у нас и одна правда, один ум и одно сердце, одна ярость и один гнев. Встанем же за поруганную веру и родную землю, опоганенную панством, за обращаемый в быдло народ. Не дадим врагу терзать нашу родину. Вперед, за правду и волю, и впереди нас всегда будет лететь крылатая победа!

Одним сердцем ответили Богдану казацкие полки:

– Мы все пойдем за тобой на поляков! Насильная присяга нам не присяга. Веди, батька, на ляхов и погибель панству! Отомстим тем, кто называет нас хлопами!

Продажных войсковых есаулов Барабаша и Кареимовича зарубили, почти не заметив, и казаки, вдруг поддержанные невесть откуда взявшимися боевыи чайками, быстро окружили две тысячи наемников. Служившие за плату жолнеры сдаваться не стали, поскольку при этом теряли жалованье, и поэтому в недолгой яростной схватке им пришлось потерять только жизнь, а не наемные деньги. Хмельницкий помчался к оставленным Желтым Водам, а наказной атаман Федор Джеджалий повел реестровиков за ним. Казацкие разъезды успели перехватить двух лазутчиков, посланным комендантом Кодака Гродзинским к Стефану Потоцкому: «Сообщаю моему любезному пану печальную весть – 24 апреля около Каменного Затона, шедшее водой Запорожское Войско, взбунтовалось и побило полковников и старшину». Шли казацкие полки к батьке гетману и катилась впереди них волна жуткого боевого смеха, предшественника победы: «Цо, пышное панство, щось не тэ, шо мэтэ? Зачекайте трохи, бо идем до вас гуртом на вечерю. Ждите, ляхи, пошлем вас к вашим любимым дьяблам на бигос. Не таковы вы совсем, чтобы вас миловать!»

Неведомыми путями услышала этот еще неслышимый грозный смех полудалекая окрестная шляхта и послышался вокруг Днепра шорох разговоров непобедимого в корчмах и балах гонорового панства: «Ясновельможные, как бы собственные хлопы не наделяли бигоса из наших потрохов и не сварили из них себе на потеху добрый борщ. Мы не можем рисковать собой в этой надвигающейся буре, ведь мы же защитники Отчизны!» В мае 1648 года ни о какой поддержке армии Николая Потоцкого многими расстроившимися надворными шляхетскими командами и хоругвями Вишневецкого и Конецпольского уже не могло быть и речи.

В ночь на 2 мая две тысячи днепровских реестровиков незаметно вошли в лагерь Богдана Хмельницкого, которому была нужна не просто победа, а полный убийственный разгром войска Стефана Потоцкого, так и не узнавшего о том, что Днепр никогда не посылает подкреплений своим врагам. Семь тысяч взбунтовавшихся казаков с четырьмя тысячами татарских всадников на правом фланге стояли против четырех тысяч польских жолнеров и двух тысяч своих реестровых товарищей по оружию, и Хмельницкий не собирался давать Стефану Потоцкому ни одного шанса не только для победы, но даже для спасения. Весть о полном смертельном разгроме полков регулярной армии Речи Посполитой должна была лететь впереди победившего казацкого войска и сковывать привычным страхом Польскую Корону.

2 мая на виду всего польского лагеря гетман Богдан Хмельницкий провел торжественный смотр своих полков, услышавших его громовые слова, докатывавшиеся, казалось, и до пышного шатра Стефана Потоцкого, раскинувшегося на левом берегу Желтых Вод:

– Рыцари-братья! Мы взялись за сабли не ради славы и добычи, а ради обороны наших жен и детей и самой жизни. Поляки, в благодарность за то, что мы проливали кровь, обороняя и расширяя Польскую Корону, отнимают у нас честь, вольность и веру. Не будем же мы невольниками на своей собственной земле, постоим за мать Украину и весь наш народ!

Все народы защищают вечно свою жизнь, свободу и собственность, даже звери и птицы до изнеможения защищают норы и гнезда свои. Не будем влачить тяжкие оковы рабства в постыдной неволе! Ляхи – наши непримиримые враги. Они уже все отнимают у нас, даже честь, права, собственность и свободу говорить и верить. Осталась при нас наша жизнь, но и та ненадежна, преисполнена горестей, страхов и отчаяния.

Предки наши, известные всему миру со времен Киевской Руси, соединяясь с литвинами и поляками добровольно и ради общей защиты от врагов, пришли в общий союз разом с собственной природной землей, со всеми своими городами, селениями и законами. Поляки ничего ни нам, ни литвинам не давали ни за грош, хотя заслуги наши известны всей Европе, да и сами поляки очевидно доказывали это своими хрониками.

Пролитая за Польскую корону кровь наша и гибель на полях ратных тысяч наших воинов награждаются от поляков одним презрением, насилием и тиранством, презрительно называют они нас хлопами и схизматами.

Вспомните недавние жертвы наших воинов, преданных коварством и изменой и замученных поляками самым неслыханным варварством. Вспомните сожженных живьем в медных быках наших гетманов Наливайко и Сулиму, вспомните отрубленные головы наших полковников, которых ляхи на решетках жарили, колесовали и жилы из живых тянули и всеми лютейшими муками лишали жизни. Все рыцари наши замучены за отечество свое, за свободу и за веру отцов наших, презираемых Польшей. Эти мученики, убитые, вопиют нам из гробов своих, требуя за невинную кровь отмщения, и зовут вас на оборону отечества своего!

Над лагерем загремел тысячеголосый крик:

– Отомстим за страдальцев наших и за поругание веры нашей или умрем со славой! Клянемся тебе, гетман Богдан, служить верой и правдой своему народу, святой церкви и матери нашей Украине! Веди нас, Богдан, куда честь, польза и отвага наша требует во славу Отчизны!

Утром 3 мая Богдан Хмельницкий послал в лагерь Потоцкого парламентеров: «Не губите, панове, себя понапрасну. Победа в моих руках, но я не хочу вашей крови. Уйдите с казацкой дороги!» Никто в польском лагере ничего не понимал и это было именно то, чего хотел казацкий гетман, создававший у врагов привычный им хаос. Утром 5 мая был назначен бой.

На уже горячем майском рассвете казацкие полки стояли готовые к атаке. Через небольшую реку было видно, что десятки польских пушек четырьмя батареями были выставлены по фронту и левому флангу лагерного прямоугольника. Хмельницкий еще ночью обсудил с полковниками план предстоящего боя. Бойцы Кривоноса слева перейдут реку и имитируют удар на сильное польское правое крыло и постараются выманить хоругви гетманенка из лагеря на открытое место и тогда по ним ударят главные казацкие силы в лоб, а татары с тыла. Если поляки не выйдут из укреплений, Кривонос завяжет бой на своем месте, а реестровые полки Джеджалия и Кричевского ударят на поляков справа на их левое крыло, а за ними конники Богуна и Ганджи зайдут панам в тыл. Со стороны Кривоноса в тыл Стефану Потоцкому пойдут и татары Тугай-бея. Если поляки засядут в укреплениях, их нужно отсечь от воды и на майской жаре они сломаются в три дня. Никто из восставших в лобовую атаку на убийственные орудийные батареи не пойдет. Гетман выехал к казацкому строю и произнес свою первую речь перед боем:

– Рыцари-молодцы славного Войска Запорожского! Настоял час поднять наше грозное для врагов оружие. Не страшитесь этих пугал в леопардовых шкурах. Наши отцы были их наголову, а вы – сыны тех же могучих предков. Пусть ляхи пугают себя этими пятнистыми попонами и перьями на шапках. Вспомните славу дедов ваших, которые мужеством и отвагой разнесли ее по всему свету. Вы одного с ними дерева дети. Покажите, хлопцы, свое завзятье шляхте и добудьте славы рыцарства. Пришел час постоять грудью за православную веру. Кто за Бога, за того Бог! Гей, витязи, сегодня наша главная битва, сейчас либо пан, либо пропал, а победа – в наших руках!

Договорил Богдан и тут же пошел затяжной весенний дождь, предвещавший удачу. Заулыбались казаки, видя, как быстро размокает еще не засохшая с морозной зимы земля, а значит, железные крылатые гусары не смогут разогнаться в свою смертельную атаку. Четыре реестровые пушки Кричевского повели частый неприцельный огонь по противнику и черный дым быстро и полностью затянул Казацкий фронт, скрыв перестроения полков к атаке.

Бойцы Кривоноса быстро перешли неглубокие Желтые Воды и атаковали польский лагерь с его правой стороны, ведя непрекращающийся огонь из самопалов и мушкетов. Хмельницкий видел, как всадник в леопардовой шкуре начал выводить конные полки на казаков, но тут же был остановлен что-то громко кричащими полковниками. Богдан поднял булаву и качнул ее вправо – реестровые полки Джеджалия пошли в атаку на польский лагерь с его левой стороны. Казаки и поляки сцепились и пороховой дым стал затягивать поле боя.

Тугай-бей с ордой остался на месте, но всадники Богуна и Ганджи зашли в тыл польского лагеря и открыли там частую стрельбу. Шановное панство заперлось в лагере, обложенном с трех сторон. Сражение продолжалось весь световой день и казаки Кривоноса и Джеджалия смогли слева и справа в трех местах ворваться на валы и закрепиться на них. К вечеру у пушкарей, наконец, отсырел порох и тут же запертые в центре панского лагеря две тысячи реестровиков вырвались за фронтальные укрепления, перескочили Желтые Воды и радостно влетели в промежутки шеренг своих братьев по оружию. Видя, что польские пушки замолчали по всему периметру боя, Хмельницкий сам повел вперед центральные полки Кричевского и отрезал лагерь Потоцкого от воды. Напрасно метался между ретранжементами молодой гетманенок и кричал, жолнерам надсаживая голос:

– Вы хотите быть похожими на овец, разогнанных волками? Панове, ради бога, вперед, лучшие умереть в битве!

В пять часов вечера над польским лагерем поднялся белый флаг, означавший переговоры.

Хмельницкий распорядился вернуть полки Богуна и Ганджи из польского тыла, надеясь, что поляки ночью отступят, а значит, будет полевой бой грудь в грудь и не надо казакам бросаться на бившие и бившие мушкетным огнем окопы. Делегатов во главе с полковником Стефаном Чарнецким уже подводили с завязанными глазами к гетманскому шатру. Начинайте, панове, морочить казацкие головы пустыми разговорами о том, как лучше толочь воду в ступе в то время, как ваши непоеные хоругви пойдут в незаметное отступление к Чигирину. Богдан повернулся к Максиму Кривоносу. Все было ясно, и полковник повел конные полки на перехват, уже начавших отступать хоругвей гетманенка. Через шесть часов в пятнадцати километрах севернее Желтых Вод в урочище Княжие Байраки, на единственной возможной дороге отступления, была готова казацкая засада. Бойцы Кривоноса перекопали путь, сделали засеки и завалы и засели в выкопанные по краям дороги окопы. Полякам опять был оставлен только один выход в чистое поле и у него, пыхатых уже готовился встречать Тугай-бей с четырьмя тысячами своих всадников.

В полночь Хмельницкий наконец спокойно остановил бесконечного Чарнецкого: – Вы, панове, привычно называете зло добром, а черное белым. Вы обещаете смертельно покарать тех, кто справедливо поднялся на своих господ. Эх, гоноровое панство, чья бы корова мычала, а ваша б молчала. У вас, ясновельможные, врожденное желание постоянно любоваться зрелищем смерти и разрушений. Хотите стать святыми, коль не удалось сделаться грешными? Вам не удастся первое, так как уже удалось второе. Это участь всех негодяев. Не тягаться польскому коршуну с казацким соколом, да еще когда за второго татарский беркут. Смотрите, ясные паны, покуштуете и вы казацко-татарской юшки!

Гетман поднял руку и громко спросил у вошедших в шатер еще запыхавшихся караульных хлопцев:

– Ну, что там у Стефана?

– Ляхи вышли из лагеря на север, усталые, идут медленно, везут с собой восемь самых легких пушек. Ганджа и Богун ведут их справа и слева.

Хмельницкий повернулся к смертельно побледневшему Чарнецкому:

– Неужели, полковник, вы всерьез думали, что мы заспим тихое отступление нескольких тысяч солдат? О каком перемирии мы говорили с вами почти шесть часов? О котором нам орудийными залпами расскажет приближающееся войско великого коронного гетмана, с которым вы так жаждете соединиться, что даже бросили двадцать пушек и обоз? Кажется, панове, у вас что-то пошло не так, как вы хотели? Идите, полковник, догоняйте своего начального гетманенка и не забудьте передать ему, что не хочет коза на торг, а ведут. Do zobaczenia szanownеmu panstwu.

Утром 6 мая три с половиной тысячи польских жолнеров, усталые и измученные тяжелым боем и ночным переходом, вошли в Княжие Байраки, наткнулись на засаду Кривоноса, были обстреляны, развернуться к бою не смогли, перемешались, получили удар сзади не опоздавшим Хмельницким, бросили пушки и, убиваемые с четырех сторон, прорвались в специально оставленный для них проход, где в минуты были стерты заждавшимися их татарскими всадниками Тугай-бея, бравшего в плен только самых знатных шляхтичей в богатой одежде и оружии. В соответствии с договором, все взятые казаками в плен польские командиры во главе со Стефаном Чарнецким и Яцеком Шомбергом, кроме погибшего от ран Стефана Потоцкого, были переданы Хмельницким Тугай-бею для последующего дорогого выкупа из Крыма и Стамбула.

Радостный Иван Ганджа устанавливал на окованные железом возы двадцать шесть захваченных орудий, а совсем не спавший Михаил Чарнота складывал в тюки польские знамена, прапоры, штандарты, боеприпасы. По всему урочищу собирали брошенное оружие, помогали своим и чужим раненым. Гетман прекрасно понимал, что времени у него уже нет совсем, и утром 7 мая девять тысяч казаков с четырьмя тысячами татар на правом фланге быстрым маршем двинулись к Черкассам, чтобы атаковать пятнадцать тысяч жолнеров великого коронного гетмана Николая Потоцкого, среди котрых было почти две тысячи нанятых украинских драгун. Впереди было почти двести пятьдесят километров пути и Хмельницкий летел и летел впереди победившего войска на своем лихом аргамаке. Казацкая атака коронного войска должна быть молниеносной и Потоцкий узнает о ней, когда она его поразит.

Хмельницкий знал, что в Черкассы к полякам идут подкрепления из западного Бара. Ему уже доложили, что в литовском замке умирает король Речи Посполитой, а, значит, Богдан должен разнести Потоцкого как можно быстрее, несмотря на то, что войск у него намного больше. Смерть Владислава IV значительно усложняла положение восставших казаков. Вся Польская Корона прекрасно знала, что король в своем игрушечном противостоянии против нобилей и магнатов хотел опереться на Войско Запорожское, а значит, и сам мятеж-не-мятеж почти легитимен в глазах общественного мнения, в общем-то отчетливо понимавшего, что несусветные королята быстро ведут Речь Посполитую к заслуженному ею краху. Хмельницкий совершенно не хотел в длительной и кровавой полугражданской войне класть в землю лучших и совершенно незаменимых украинских героев, место которых всегда и неумолимо занимают лучшие из худших и худшие из лучших. После смерти короля грядут новые монаршие выборы и на них должно быть весомым казацкое слово, которое вдруг добьется новых справедливых законов, а значит, будет победа не в озерах невинной крови, а в привычных бумагах. Во время переговоров военные действия не желательны, поэтому Хмельницкому обязательно нужен разгром коронного войска у Черкасс. Казаки разобьют оккупантов, король умрет, и Речь Посполитая со всего своего исполинского уродзонного алчного размаха влетит в межкоролевье без монарха, регулярной армии, гетманов и полковников, в хаосе пьяного панства, управляемого никак сенатным сеймом. Так будет, и тогда посмотрим, гоноровые, как вы будете драть две шкуры с посполитого вола. Я, гетман Войска Запорожского Богдан Хмельницкий, утоплю вас в ваших любимых пустопорожних разговорах и успею создать независимую Украинскую державу. Эх, панове-панове, что же вы так – куда казацкий конь с копытом, туда и шляхетский рак с клешней! И не надо мне говорить, что на Желтых Водах мы пленных не брали. Кто сдавался, остался жив, кто пыхато хамил, отправился в пекло. Вас бы, панята, черт на глубину не нес, вы бы и не потонули. Теперь пишите на своих забрызганных кровью гербах – Когда забираешь чужую жизнь, будь готов отдать свою!

Двигались вперед к Чигирину и Черкассам уже наполовину неостановимые хмельницкие полки, проходя по тридцать километров в день, но еще быстрее от победной реки разлетались по Украине специально собранные к Желтым Водам бандуристы и кобзари, и звенели струны по хуторам и селам, поднимая народ на борьбуза бесценную национальную свободу:

«От Желтых Вод до Княжих Байраков покрылось зеленое поле не весенними цветками, а панскими телами. Лежали паны рядами, вышеривши зубы и ели их собаки и серые волки. Не по одному ляху осталась вдова и дети-сироты. Высыпался Хмель из мешка и нагнал беды ляхам. Напились они желтой водицы, да видно много положили в нее хмеля: не устояли паны на ногах, когда пустились бежать. Да будет погибель ляхам и слава Хмелю-Хмельницкому, освобождающему нашу мать Украину!»

* * *

9 мая конвойная сотня гетмана влетела в радостно-возбужденный Чигирин и Богдан Хмельницкий узнал там от своих товарищей, что Владислав IV почти умер в Литве и счет его жизни пошел на часы; что войско Николая Потоцкого, еще не узнавшего о гибели сына и его войсковой группы, вышло из Черкасс на соединение с ним и в его составе совсем не пятнадцать, а все двадцать пять тысяч жолнеров и это значит, что на одного казака Богдана будет три польских солдата. До Чигирина коронным хоругвям осталось только три перехода и Потоцкий ведет и ведет переговоры с Иеремией Вишневецким, так и не распустившим свои уже восемь тысяч частных жолнеров, о совместных атаках бунтовщиков.

Хмельницкому как воздух была необходима хотя бы неделя, чтобы привести в порядок двигавшееся за ним усталое войско и распределить по полкам новых казаков, дождавшихся его в Чигирине. Давайте, шановые, сыграем в который раз в смертельную игру стратегического обмана. Вы, панове, всегда смотрите на народ только сверху, а что увидишь, глядя сверху вниз? Только то, что покажет вам гений Богдана Хмельницкого!

15—16 мая 1648 года. Корсунь. Гоноровый шляхте нет места на земле!

Коронный и польный гетманы Речи Посполитой не спеша вели войско к Чигирину добивать остатки безоружных голодранцев. Потоцкий и Калиновский с удовольствием беседовали под настоянную на девяти травах старку, стоило бы вообще садиться на коней и вынимать сабли против этой казацкой сволочи, которую можно прогнать одними плитьми. Внезапно все изменилось – 9 мая несколько спасшихся от гибели жолнеров добежали до коронного войска и сообщили о полном уничтожении войсковой группы Стефана Потоцкого во главе с командующим. Испуганно-радостные от случившегося сохранения жизни, шляхтичи наперебой рассказывали о том, что отчаянный Хмельницкий «с силой силенной» отчайдушных рубайголов и несусветной татарской ордой идет в атаку на самого пожизненно-великого Потоцкого и вот-вот войдет в Чигирин, куда уже сбежались казаки со всей Украины. Узнав о бесславной гибели первенца, Николай Потоцкий страшно запил и в мерзком непрощаемом угаре приказал выжечь вокруг войска все украинские села, конечно, вместе с живущими там людьми, стариками, женщинами, детьми.

Узнавшие о гибели тысяч своих товарищей жолнеры так испугались, что находившийся в хоругвях современник позднее писал: «Все наше войско стало так бледно, как бледна прибитая морозом трава, когда после холодной ночи всходит солнце». Со страху и по любимой привычке государственные солдаты выполнили изуверский приказ коронного садиста и в радиусе семи километров от лагеря пьющего без умолку Николая Потоцкого стерли все живое и мертвое, имеющее отношение к Украине. Они не знали, что навстречу жолнерам-злодеям из Чигирина уже вышло казацкое войско, что созданные и полностью укомплелктованные Чигиринский, Черкасский, Корсунский, Белоцерковский, Переяславский и Каневский полки ведут Максим Кривонос, который при вести о потоцкой резне, сам выковал себе страшную саблю по своей ужасной силе, Иван Богун, «воин львиной смелости и лисьей хитрости, которого и пуля не берет и черт со страхом обходит», великолепные Данила Нечай, Михаил Чарнота, Лука Мозыря, Иван Вишняк и Михаил Кричевский.

По приказу Богдана Хмельницкого Иван Ганджа успел из захваченных пушек организовать три полновесные артиллерийские батареи, свободно передвигавшиеся на конских и воловьих упряжках, а запорожские полки вел Мартын Небаба, и эти слухи-новости, конечно, не обрадовали коронных преступников, остановивших свой чигиринский поход. Польская армия нервно читала универсал Хмельницкого Украине, отправленный им еще из Желтых Вод: «Родина! Над твоими детьми, женами, матерями нависла жесткая шляхетская сабля, сея везде плач и рыдания. Выбьем панскую саблю и отшвырнем ее до Вислы!»

* * *

Никто из казацких полковников на прошедшем быстром гетманском совете не призывал мчаться сломя голову вперед, чтобы лечь трупами перед намного сильнейшими поляками. Опытные витязи украинского народа прекрасно знали, что победа, конечно, поощряет отважных, но всегда карает безумных.

12 мая на регулярную армию Польской Короны шло отмобилизованное казацкое войско, слабое только своей вдвое меньшей от поляков численностью. Чтобы выбить количественный козырь из рук Потоцкого, почти не спавший Хмельницкий подготовил стратегический обман и осуществил его с помощью украинских героев.

Передовые сторожевые жолнерские отряды взяли нарвавшегося на них бунтовщика казака Максима Галагана, одновременно с которым в другом месте к Потоцкому перебежал от Желтых Вод значный реестровый казак Самойло Зарудный, прекрасно знавший местность. О планах Хмельницкого насмерть молчали все запытанные коронными казаки и поэтому поляки были напугано довольны, когда под пытками Галаган признался в муках и кусках собственного мяса:

– Нашим счета не знаю, потому что с каждым часом их становится все больше, а татар с Тугай-беем много тысяч и сам хан с ордой скоро будет здесь! На Галагана палачи одели страшные красные сапоги и герой признался, что у Хмельницкого сорок семь тысяч казаков, а татар с ханом будет еще пятьдесят тысяч воинов.

Понимавшие угрозу смерти как никто, коронные любители сладко-никчемной жизни собрали военный совет, начавшийся с рыданий пьяно-трезвого гетмана-убийцы Николая Потоцкого:

– О, сын мой! Зачем ты поменял булаву на могильную лопату? Я залью твою могилу хлопской кровью, оставлю им только выжженную землю, черную и обугленную! Табун быдла предательски погубил наше воинство. Я не успокоюсь, пока не накажу презренных хлопов, отомщу за их вероломство и покараю всех тех, кто напал на своих господ!

Мартын Калиновский предложил поверить изувеченному пытками Галагану, отступить на хорошую позицию, дождаться подкрепления и выяснить все о Хмельницком. Потоцкого, отдававшего несуразные приказы, но не шедшего на Чигирин, офицеры уже не слушали. На совет вызвали реестровика Самойло Зарудного, который показал на плохонькой карте прекрасную позицию в десяти километрах от Корсуни в направлении к Богуславу. Никто из панов не обратил внимания на то, что еще в десяти километрах северо-западнее от отличной позиции у Корсуни, располагался подобно Княжим Байракам, узкая и лесистая Гороховая Дубрава с Крутой Балкой. Ясновельможное панство вальяжно заявило, что у Корсуни двадцать пять тысяч поляков легко отобьются от стотысячного быдла, и герой Самойло Зарудный повел армию Потоцкого в хмельницкую засаду, которая пока еще была только совсем условной.

У Польской Короны на Украине совсем не действовала разведывательная служба как, впрочем, не действовали ни государство, ни закон. Сами поляки писали о Речи Посполитой 1648 года: «Некуда правду деть, у нас тогда была страшная безалаберщина, несмотря на то, что неприятель стоял над самой шеей. Со всех сторон без помех собиралась к Хмельницкому казацкая саранча, а хлопы чуть ли не мимо коронного панского войска провозили к восставшим съестные припасы и гласно величали своего гетмана спасителем всего народа и защитником своей религии».

То ли отступали, то ли бежали к Корсуни регулярные коронные хоругви, и казалось им, что с ближнего совсем юга ползут на них огромные клубы пыли, которую поднимали специально посланные Хмельницким казаки, дымившие один за троих. Бежали жолнеры и шляхтичи и уже хорошо слышали, как сверху и снизу, справа и слева, спереди и сзади почти громом звенели струны сотен и сотен бандур и кобз: «Воскликнул казацкий батько Хмельницкий: Эй, друзья-молодцы, братья-казаки принимайтесь варить с ляхами пиво, ляшский солод – казацкая вода, ляшские дрова – казацкие труды!» Выжигали вокруг себя все и вся гоноровые шляхтичи, а вокруг коронного войска в ответ и отместку за коронные зверства уже горели панские маентки, уже никто не давал никому пощады потому, что убитых оживить нельзя. Трясся в карете впереди своих хоругвей пропитанный алкоголем великий коронный гетман Речи Посполитой и довольно смотрел на дело своих рук, прекрасно зная, что никто не скажет ему в опухшее от старки лицо-харю:

– У тебя, ясновельможный, невинные глаза, как у всех негодяев!

В не желавшем умирать за чужие доходы коронном войске послышались разговоры: «Что из того, если мы победим Хмельницкого? Гнездо мятежа в Украине плодовито. Даже если бы мы были сторукие гиганты, то и тогда бы не совладали с этой казацкой гидрой, у которой вместо одной срубленной головы вырастают десять. Если мы погубим наше войско, то для Речи Посполитой случится великая беда. На бога, панове отступаем». Отступали шляхтичи во главе с Потоцким и жгли Украину везде, куда могли дотянуться, инстинктивно понимая, что уже никогда не вернутся на ее молочные реки и кисельные берега, слыша слова Хмельницкого, что польское войско само зажгло себе погребальные факелы.

* * *

В ночь на 14 мая польское войско у Корсуни встало на прекрасной позиции, имея между собой и догонявшими их казаками реку Рось. Это была сильная боевая позиция на возвышенности, и выбить с нее десятки тысяч хорошо вооруженных и обученных жолнеров можно было только в кровопролитном бою грудь в грудь, при условии, что атакующих втрое больше защищающихся. Поляки быстро успокоились и приободрились, жолнеры быстро возводили в прямоугольном шляхетном лагере высокие валы, выкапывали глубокие рвы и окопы, а из коронных шатров на холме под звон серебряных чарок и келехов уже раздавались гоноровые разговоры, которые не мог слушать даже заткнувший уши Вседержитель:

– Ясновельможный так все село и сжег дотла? Со всеми хлопами? Вот начадил быдлятиной сильно!

– Досконале! Не манерничать надо со скотами, а лить им сала за шкуру.

– У меня, проше пана, если хлопы чуть слово скажут, сейчас их на кол и падла их не велю хоронить, а бросать по полям.

Страницы: «« « 12345678 » »»