Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады Андреев Максим

– Отлично удобрение, ясный пане.

– Панове, остановитесь! После вас ничего не останется ни богу свечка, ни черту кочерга! До правды, чуть что – я всех на свой суд, и тут же у меня все виноваты. Конфисковал имущество, проше пана, и wszistko w porzadku.

– Остроумно и досконале, ясновельможное панство. Нет никакого украинского народа, есть только наше рабочее быдло.

Не понимали шановные и гоноровые шляхтичи, что подобного слова могут произносить только нелюди, и вот-вот заговорят долго слушавшие панские беседы казаки. Так заговорят, что враз опухнут чертовы панские уши от казацких речей.

* * *

К вечеру 14 мая у Роси встало подошедшее от Чигирина восставшее войско Богдана Хмельницкого, все успевшего и все подготовившего. Казаки быстро стали строить свой оборонный табор и тут же через недалекую речную воду с пропахшего спиртным и уже укрепленного польского лагеря донеслось:

– Эй, собаки, сколько всего быдла в вашем лагере?

Казацкий ответ был мгновенным:

– Хлопцы с собой быдла не брали, завтра возьмем в вашем лагере.

Даже опешившие от жутко-веселого ответа шляхтичи понимали, что следующим утром прогремит решающий бой только для Украины, но не для Польской Короны. Погибнут рыцари Хмельницкого и негде будет взять других опытных бойцов, а значит, конец украинскому народу. Погибнет польская армия и король объявит в Речи Посполитой всеобщее шляхетское ополчение, королята оплатят новых наемников из Германии и Швейцарии, и все начнется сначала. Чем ты думал, Хмельницкий, когда поднимал бунт? Ты здорово помог гоноровому панству, бывший чигиринский сотник. Видно, напрасно говорили в Варшаве, что сам Конде Великий называл тебя природным полководцем. Завтра мы разобъем тебя, Зиновий-Болгдан и не возьмем в плен ни одного твоего схизмата. У Украины больше не будет казаков, а значит, не будет и Украины. У тебя, казацкий атаман, стоит за Росью пятнадцать тысяч твоих лайдаков и четыре тысячи татар. А где же твои сто тысяч хлопов? Интересно, твои пушкари умеют стрелять из притащенных к Роси орудий? В нашем шляхетском войске двадцать пять тысяч опытных и хорошо вооруженных жолнеров, которых от тебя прикрывают сорок грозных пушек. Ты на кого поднял руку, Хмельницкий? Иди, висельник, мы, паны, завтра ждем тебя в смертные гости.

Вдруг прилетел из-за Роси неслышный пока гетманский ответ и тут же почему-то убавилась пыхатая спесь уродзонных: «Шляхте нет места на земле, это позор человеческого рода. Вы, панки, жирные вши на нашем богатом воротнике, состоите целиком из одного жрущего в три горла ненасытного рта. Теперь я – ваша кара, ваш судья и палач. Мы будем судить вас голосом нашей совести. Это будет сабля, вся в человеческих слезах и крови. Вы же сами этого очень хотели!»

Коронные полководцы в подзорные трубы пересчитали за Росью всех казаков. Забыли они только о том, что в десяти километрах сзади от их почти неберущейся позиции ждала уродзонных Гороховая Дубрава. Узкая и единственная дорога немыслимого для поляков отступления от Корсуни шла между двумя лесистыми грядами холмов к Гороховой Дубраве и никак нельзя было развернуть на ней фронт панцирных хоругвей. А в конце этой дороги, в самой узкой Крутой Балке, уже выстраивались шесть тысяч отчайдухов, сделавших невозможный обходной марш, и их предводитель яростный Максим Кривонос с трудом отодрал пальцы от своей всегда готовой к битве страшной сабли. Заступы вгрызлись в дорогу и полетела на нее земля, и появились быстро глубокие рвы и высокие валы поперек этого пути позора, и окопы и траншеи вдоль нее, и уже закрывали окопы непролазные засеки из поваленных деревьев, а прямо в лоб возможным полякам улыбались четыре казацкие орудия с большим запасом дробной картечи.

Богдану Хмельницкому опять был нужен полный разгром регулярных хоругвей двух коронных гетманов, ибо только их уничтожение могло дать ему время для создания армии и Украинской державы до следующего нападения нового войска богатой чужими деньгами Жечи – Речи Посполитой. По стратегическому замыслу казацкого гетмана меньшие числом воины при поддержке орды Тугай-бея должны были выманить поляков из не берущегося штурмом лагеря, проводить их с почетом до Гороховой Дубравы, загнать в засаду и уничтожить совсем. В невозможном боевом деле казацкие рыцари должны победить или умереть. Спокойно гудел успокоившийся от страха польский лагерь, знавший, что завтра он атакует и убьет никчемных хлопов. В накатившей короткой майской ночи тихо спал казацкий табор. Витязем были нужны все силы и еще силы, и неведомо еще какие силы, чтобы победить в непобедимом бою. У сильного всегда бессильный виноват. Завтра, 15 мая 1648 года, про героев Богдана Великого так не посмеет сказать никто.

Рассветный туман от Роси расползался в стороны стоявших на расстоянии полутора километрах друг от друга польского и украинского лагерей. Польская легкая и тяжелая конница медленно строилась справа от центральных таборных ворот, из которых неспешно выходила мушкетная пехота, неотвратимо заполняя пространство у речного берега. На противоположной стороне уже выстроились казацкие полки. Хмельницкий знал, что правый фланг его войска упирается в заболоченную пойму, по которой не смогут пойти в атаку ни конные, ни пешие жолнеры. Справа уже стояла орда Тугай-бея, готовая к пусть и медленному, но к широкому фланговому удару. Взятые в Желтых Водах тяжелые орудия были расставлены по казацкому фронту в трех батареях, но их ядра не долетали до польских укреплений. Пушкари были готовы начать частый огонь, чтобы закрыть черным дымом передвижения полков Хмельницкого, который понимал, что ударить в центр его позиции может только сумасшедший, решивший положить свое войско под дробовой и картечный ураган противника. Потоцкий должен атаковать его левый фланг там, где Роси почти нет. Именно там тремя линиями казацкий гетман выстроил свои лучшие пешие и конные полки, за которыми Ганджа расставил пятнадцать крепких возов-тачанок и уже на них стояли прикрытые железом легкие пушки-фальконеты. Слева же на холме находился шатер Хмельницкого и весь его штаб, за которым незаметно для вражеского берега выстроились два лучших запорожских конных полка. Хмельницкий сосредоточил на месте предполагаемой шляхетной атаки почти десять тысяч воинов, атаковать которых должны были более пятнадцати тысяч лучших польских жолнеров. Богдан уже знал, что бойцы Кривоноса готовы встретить отступавшего врага в засаде Крутой Балки и что посланный им казацкий отряд успел разбить и раскопать вторую дорогу к Богуславу, по которой могли отойти поляки. До частных хоругвей Иеремин Вишневецкого, находившихся недалеко от полтавских Лубен, было более ста километров, но особые группы запорожцев по приказу гетмана уже собрали и угнали в тайные места на Днепре все лодки от Черкасс до Кременчуга, и внезапного удара восьми тысяч солдат шляхетных полков в казацкий тыл можно было не опасаться. Богдан Великий всегда предусматривал все и вся, побеждая противника не только в кровавых битвах, но и удушая его в мягких кошачьих объятиях неожиданной смерти, от которой не было защиты, потому что нельзя защититься от того, чего не видно.

Николай Потоцкий никогда не выступал с речами перед своими жолнерами, но Богдан Хмельницкий никогда не посылал на смерть товарищей по оружию без прямого и все объясняющего казацкого слова. Богдан остановил своего коня перед суровыми рядами молчаливых полков, напряженно слушавших каждое слово своего гениального гетмана:

– Браты-казаки и все славное товарищество! В крови и кандалах наша родина мать. Ее песни стали стонами, а улыбка – предсмертной судорогой. Сегодня настал час суда, отмщения и освобождения. Панята говорят, что мы волки. Но на волках землю не пашут, их за уши не удержишь. Поднесем, братья, ляхам такого меда и хмеля, чтобы закружилась голова у всей Польской Короны. Зададим, хлопцы, кровавый банкет нашим незваным благодетелям, устроим им такую пирушку, какой не было и в пекле на свадьбе черта с ведьмой! Начинается жуткий пир, на котором наши враги запляшут до упаду. Казацкая судьба нам часто была мачехой, но еще жива сабля, наша казацкая мать!

Да исчезнут с лица земли все угнетатели и поработители тружеников! Вырвем из рук бессмысленных мучителей нашу дорогую отчизну! Поклянемся, браты-казаки, что не пожалеем ни крови, ни жизни и не отступим до тех пор, пока на нашей земле не останется ни одного поганого ляха! Смелыми Бог владеет, а доблести открыт доступ в небо. В этой битве решится судьба нашего народа. На погибель врагам!

Закончил Богдан свое гетманское слово и тут же вылетели из ножен пятнадцать тысяч казацких сабель и ударились друг о друга, образовав в чистом майском небе железный частокол и задрожал воздух и сильно плеснула волна Роси в жолнерскую сторону от единого боевого клича:

– Клянемся, клянемся страшной карой господней!

Внимательно смотрел на казацкое войско с правого фланга сосредоточенный до черноты Тугай-бей и совсем не завидовал его противнику, уже выстроившемуся для атаки справа от своего лагеря. Перекопский оглан подозвал ближних нукеров и приказал им захватить в плен после неизбежного разгрома коронного и польного гетмана и побольше разодетых знатных князей и шляхтичей для богатого выкупа. До татар почти долетали слова Хмельницкого в дыму орудийного прикрытия, отправлявшего свои железные шеренги на предназначенные им места:

– Не рубите, хлопцы, сдающихся. Нельзя обвинять пущенную стрелу за то, что она летит вдаль – виновна рука, спустившая тетиву. Стреляйте, друзи, метко, пуль не марнуйте. Будьте в атаке так же быстры, как убегающие ляхи. Половина жолнеров не воины, а шляхтичи из надворных команд, откормленные кабаны-блазни. Смотрите сколько накопали мы шанцев, как будто вся наша украинская земля вздыбилась перед ляхами. Тяжелая панцырная конница большим фронтом не развернется, а прорвавшиеся хоругви встречайте лесом пик, расступайтесь на стороны перед ними и бейте с боков.

Богдан Хмельницкий, наставлял и расставлял под дымовой завесой гремевших и гремевших пушек отчаянные полки и каждое его слово било как молот в храбрые сердца и видел казацкий гетман, что владеть такими сердцами – счастье. Гений подготовил все для победного кровавого боя, и он начался.

Великий коронный гетман Речи Посполитой отдал первый приказ в сражении, в котором участвовали почти пятьдесят тысяч воинов, и легкая польская кавалерия пошла в атаку на левый фланг и центр казацкого войска. Тысячи всадников перелетели Рось и понеслись в лоб суровым шеренгам. Рыцари дождались зарвавшихся поляков до расстояния мушкетного выстрела и ахнули залпами свинца в упор по атакующим хоругвям. Первые ряды уланов упали, а вторые и третьи смялись.

Богдан видел, что за легкими хоругвями уже готовы разгонять своих железных коней тяжелые панцирные полки и отдал свой молчаливый приказ. Принявшие на себя первую атаку реестровые полки Михаила Кричевского усилили залповый огонь до предела и на гетманском холме было хорошо видно, как шарахались и вставали на дыбы кони с всадниками, тут и там на зеленую землю падали жолнеры, ряды хоругвей мешались и сидевшие в седлах стали наскакивать друг на друга. Гетман посмотрел влево – вылетевший по его приказу ниоткуда отборный полк Ивана Богуна вовремя ударил в правый уланский бок.

Две тучи всадников влетели в страшный удар. В громовом лязге копья упали на копья и мертво скрестились еще чистые до блеска сабли, начавшие дикую рукопашную резню. В лесе вздыбившихся к ужаснувшемуся небу клинков полетели с коней пышные шляхтичи и удалые казаки. Панство и казачество отчаянно рубилось, платя друг другу смертью за смерть и умирая в безнадежном кошмаре под копытами топтавшихся на трупах боевых коней.

Все глубже и глубже вгрызался яростный клин витязей Богуна в уланские хоругви, которые шаг за шагом, крок за кроком стали медленно подаваться назад, постепенно накатываясь на стоявшую сзади тяжелую кавалерию, уже не рисковавшую двинуться с места в свою убийственную панцирную атаку. Стремительный казацкий натиск нарастал, и Хмельницкий уже был готов к ответу Потоцкого.

Раз! Сразу же с двух сторон на полк Богуна ринулись новые уланские хоругви и стали сжимать его с фронта, и с тыла, и с фланга. Богдан поднял булаву и тут же справа полк Луки Мозыри со всего разогнавшегося конского скока сквозь расступившиеся передовые линии ужасающей кровавой улицей прошел дугой сквозь польских всадников, сдвинув часть их под убийственный залп шеренг Михаила Кричевского и ослабив напор на рыцарей Ивана Богуна.

Несколько все еще плотных рядов активно отбивавшихся легких всадников медленно откатывались к панцирным хоругвям, между которыми уже были установлены готовые палить дробью и картечью десятки тяжелых орудий. Хмельницкий скомандовал и пешие полки Ивана Сулимы и Данилы Нечая быстро из фронта и через Рось двинулись вперед и чуть вправо, чтобы сжать фронт улан и не дать батареям поляков открыть убийственный огонь.

В сотне метров от польских укреплений, перед так и не получившими возможности открыть огонь и атаковать артиллерией и крылатыми гусарами начал вырастать вал трупов. Казаки Богуна слева, поддержанные залповой стрельбой полков Сулимы и Нечая с фронта, прорвались к панцирной коннице и с дикой отвагой ярости полетели на копья крылатых гусар, безуспешно стараясь проломить их стальную стену.

Над головами сцепившихся в смертном ужасе врагов, крепко державших окровавленное оружие, переливался искрящийся рой от молотивших воздух и тела сабельных ударов. Полки и хоругви противников перемешались и все рубили всех, и яростные боевые кони кусали друг друга и всадников, гроздьями падавших под их подкованные смертью копыта.

Потоцкий отдал вынужденный Хмельницким приказ, и тяжелая кавалерия непобедимая гордость Польской Короны, без необходимого обязательного разгона, несмотря ни на что, двинулась вперед, сдвигая к Роси бившийся перед нею несдвигаемый вал живых и мертвых. Тысячные лавины всадников с посеребренными крыльями за спиной, изначально мешавшими татарам набрасывать на кавалеристов арканы и вырывать их из седел, выбились за линию орудий и неотвратимо стали сдвигать к Роси полки бешено рубившихся казацких храбрецов. Сразу же за гусарами из лагеря двинулась вперед и тяжелая коронная мушкетная пехота из опытных жолнеров.

Богдан Хмельницкий все увидел и, наконец, немного перевел дух. Пятнадцать тысяч казаков сжатыми до крови зубами уже несколько часов, несмотря ни на что, держали фронт перед двадцатью пятью тысячами конных и пеших жолнеров, пока без помощи ждавших своего часа четырех тысяч татар Тугай-бея и шести тысяч хлопцев Кривоноса, готовых к засаде в Гороховой Дубраве. В линейном затяжном боестолкновении на малом участке фронта завязли все польские хоругви и у Потоцкого больше не было резервов, кроме военных слуг шляхты в опустевшем, наконец, лагере.

Под страшным напором тяжелой кавалерии, казацкие шеренги в кровавой пене медленно откатывались по всему фронту, но отступали, а не бежали завязнув в бою до невозможного предела. Под Богуном, Нечаем и Чарнотой убили лошадей, но все полковники отчаянно держали боевые линии своих геройских витязей, ни разу не разорвавшиеся в течение этих ужасающих утренних часов.

На холме с двумя запорожскими конными куренями за спиной стоял Богдан Хмельницкий и его трубный голос перекрывал неперекрываемый рев этой висевшей на волоске битвы. Он хорошо видел, что столпившиеся во множество сжатых рядов польские хоругви прорывают казацкий фронт на стыке с центром и левым флангом, почти там, где он этого ждал. За державшими линию боя казаками, сзади в низкой лощине, уже грозно стояло снятое гетманским приказом из центра, ставшего символическим, нетронутое рукопашной схваткой каре опытных реестровиков Михаила Кричевского, ожидая взмаха гетманской булавы Богдана, знавшего, что его витязи живыми не отступят ни перед кем. Хмельницкий, мертво сцепивший зубы, с лицом из камня, ждал панцирного прорыва, ждал и видел, как по всей линии ураганного ближнего боя все чаще и чаще под ударами страшных восьмикилограммовых палашей крылатых гусар падают его беззаветные рыцари.

За прорывавшейся тяжелой кавалерией уже выстроились смешавшиеся было до этого конные хоругви и их было намного больше, чем могло выдержать реестровое каре. Хмельницкий приказал, и пешие казаки усилили огонь по центру и на правом фланге, сковав боем коронную мушкетную пехоту, а справа, наконец, в тысячную атаку на левую сторону польского лагеря почти по болоту ринулись татары Тугай-бея. Стоявшие за панцирной конницей уланские хоругви снялись с места и покатились вдоль всей линии боя на перехват разгонявшейся и очень опасной в массовой атаке орды.

Хмельницкий попытался вытереть холодный пот, но не успел. Многотысячный железный клин крылатых гусар, слева и справа от которого яростно кипел ужасающий рукопашный бой, прорвал казацкий фронт. В реве почти случившейся победы, разлетевшиеся панцирные хоругви мчались в хлопский тыл, чтобы двумя крыльями ударить в его задние ряды и закончить, наконец, этот многочасовой кошмар.

Тысячи гусар с размаху влетели в приготовленный для них хмельницкий мешок. По бокам оставленного для крылатых коридора оказались валы и окопы, которые не смогли бы перескочить даже их великолепные железные кони, а справа от распластавшихся в полупобедном полете панцирных лав, почти под гетманским холмом, польские полки встречали передвижные фальконеты Ивана Ганджи.

Хмельницкий посмотрел в сторону невидимого в пороховом дыму Кричевского и на ближнего Ганджу, которые знали, что им делать. Первая шеренга каре из самых метких стрелков по неслышимой команде опустилась на колено и, как и стоявшая за ней вторая шеренга, приготовила мушкеты к залповому огню. Четыре задних ряда были готовы быстро перезаряжать ружья и передавать их вперед. Седьмая задняя шеренга с трехметровыми пиками уперла их концы в землю, чтобы в секунды прикрыть стрелков от возможного прорыва хоругвей. Копья шестой и пятой шеренги шалашами стояли сзади.

За двести метров и двадцать секунд до удара мчавшихся панцирных полков над каре загремела команда Хмельницкого, повторенная Кричевским:

– Выстрелов даром не тратить, прицел в ноги гусарских лошадей!

Прямоугольник замер и, наконец, услышал приказ открыть огонь залпами:

– Пали!

Приказ, раздавшийся от пятнадцати орудий на возах, делавших каждое по выстрелу, в три минут был выполнен мгновенно и четко..

Одновременный ужасающий и все повторяющийся удар казавшегося бесконечным свинца с фронта и фланга ахнул в прорвавшийся хоругвенный клин и обрушил его насмерть. Ад накрыл поле убийственного прорыва. Покрытые броней гусарские лошади падали рядами, взвивались на дыбы, вырывались из строя в стороны, роняя серебряных всадников, и их крылья со всего размаху втаптывались в украинский чернозем. За безумно летевшими конями волочились пышные всадники с застрявшими в стременах ногами, в предсмертных конвульсиях опрокидывались лошади и давили закованных в железо гусар, умиравших в грязи и крови, и рос перед боевыми орудийными возами и казацким каре вал из польских трупов, в который с размаху влетали все новые и новые лавы панцирных воинов. А из великолепного убийственного прямоугольника гремели и гремели команды «Пали! Пали! Пали!», и залповый свинцовый ураган накрывал и накрывал шляхетные шеренги, и без перерыва перелетали нескончаемые заряженные мушкеты из задних казацких рядов в передние, ахавшие и ахавшие по стираемой с украинской земли гордости Польской Короны, и каждые три минуты прокладывали улицы во вражеских рядах орудия с возов-тачанок яростного Ивана Ганджи. Неудержимая до этого нигде и никогда фронтальная атака панцирных хоругвей была удержана и почти опрокинута рыцарями Богдана Хмельницкого.

На левом углу каре, залитым своей и чужой кровью, отчаянная Люблинская хоругвь крылатых гусар через трупы своих товарищей прорвалась к казацким шеренгам, но тут же налетела на уже ждавшие ее неподъемные страшные пики, наклонно стоявшие грозным тройным частоколом. Первые казацкие ряды пикинеров попали под навал железных всадников и коней, с распоротыми брюхами давившими своих и чужих, и страшный лязг боевого железа о латы накрыл поле боя.

К углу каре, где залповый огонь был наполовину слабее, к мертво проламывавшимся в его центр гусарам через свинцовый дождь ринулся весь польский панцирный строй и всей своей неимоверной железной массой навалился на державшихся из последних сил казаков. Подоспевший с подмогой из задних рядов Кричевский утроил плотность прорываемых шеренг, но тяжелая кавалерия, увязшая в рукопашной, продолжала прорубаться вперед и влево к центру, стремясь разорвать вражеский строй и над крылатыми всадниками все громче и громче ревело хриплое «vivat, погибель быдлу!»

Казацкий угол падал рядами, но воины умирали там, где стояли, не двигаясь с места. В крови и пороховой гари обтесываемый с трех сторон железный жолнерский клубок неостановимо вползал в каре и казалось, что уже нет никаких человеческих возможностей сопротивляться этой ужасающей силе.

В самый нужный момент с гетманского холма взвыли трубы и ударили литавры и на угол каре с флангов прямо на воронкообразно расширяющийся и расширяющийся гусарский клин ударили конные полки Ивана Богуна и Матвея Гладкого. Залитому черным дымом небу показалось, что сами демоны войны и смерти полетели на панцирных всадников отовсюду, и не было на казацких витязях никаких железных лат, а только стальные сердца и твердые руки с саблями.

Крылатые гусары попытались развернуть фронт на новых врагов, не успели и получили страшный казацкий удар. Гудело и лязгало железо, гремели выстрелы, частокол откатывающихся пик враз остановился и начался небывалый в Речи Посполитой разгром не знавшей поражения ее великолепной тяжелой конницы. В проклятиях и стонах гусарские палаши бились о казацкие сабли и одна за другой гибли польские хоругви. Вой, выстрелы, лязг оружия слились в невообразимый рев, и железных рядов крылатых гусар не стало. Дыра недавнего прорыва в казацком фронте быстро затягивалась полками Ивана Гири и Мартына Пушкаренко, а по всей линии боя к польскому лагерю под защиту пушек отползали расхристанные группы всадников, теряя и теряя бойцов, и слоистый дым волнами клубился над залитым кровью полем небывалой битвы.

За отступавшими поляками неостановимо двигался весь казацкий фронт и никак не давал опомниться гигантскому коронному войску, превратившемуся просто в вооруженную толпу. Хмельницкий видел, что разрыв между двумя линиями отступающих и атакующих вот-вот достигнет необходимых для открытия убийственного артиллерийского огня двухсот метров, и прямо в лоб накатывающимся казацким рядам от польских укреплений угрюмо смотрят сорок тяжелых орудий, чей залп дробью и картечью может легко положить в землю целое победное войско.

– Гей, хлопцы, в атаку, в победу!

Богдан поднял своего уже знаменитого аргамака на дыбы и боевой конь, захватив под копыта все огромное поле под холмом, чудовищным скачком ахнул вперед и полетел бурей прямо на почти готовые к смертельному залпу пушки, и уже летели за своим героем полки гетманского резерва во главе с Мартыном Небабой и Филоном Джеджалием. Над содрогнувшимся полем сражения раздался завораживающий грохот тысяч копыт боевых коней и изнемогавшие в бесконечной битве казаки все до одного увидели, как прямо на почти готовые смести их с лица земли коронные батареи двумя разлетающимися крыльями вынеслись великолепные запорожские полки и во главе их ураганом мчался казавшийся огромным всадник на белом коне, в длинном малиновом плаще-кирее и в шапке с двумя высокими страусиными перьями.

Над разом взорвавшимися казацкими рядами раздался тысячеустый рев: «Гетман! Гетман ударил! Хмель летит! Боже, увидеть и умереть!»

Опытные, обученные в Германии польские пушкари не могли оторвать завороженных глаз от бешено летевшей на них гетманской смерти и, вместо убийственного для казаков залпа, уводили артиллерию за земляные укрепления и вползали в лагерь вместе с ними разгромленные польские жолнеры. Резерв Хмельницкого во главе с гетманом ужасающе влетел в клубящееся страшное побоище у двойных лагерных ворот, и в многочасовой Корсунской битве наступил мгновенный перелом. Казацкие полки окружали польских всадников в железные кольца, исчезавшие прямо на глазах пораженного небывалым зрелищем неба, и дорывал и дорывал до шнура Богдан и его герои непобедимые в совсем недалеком прошлом конные хоругви. Запертые в лагере две тысячи украинских драгун смогли, наконец, пробиться к своим товарищам по оружию.

Пушкари все-таки увезли почти все не сделавшие ни одного выстрела орудия за окопы, но прямо перед ними шла страшная польская резня и от крылатых всадников неслось в надвинувшееся на них небо: «Подмоги! Подмоги! Подмоги!» Взбесившиеся всадники на взбесившихся лошадях рвались в лагерь очертя головы, давя своих, и бил им в лоб Богдан Хмельницкий с запорожцами, а слева атаковал Иван Богун с витязями, а справа угрожающе раскатывался Тугай-бей во главе моря татарских бойцов. Поляки давили своих в воротах и казалось, что не пышное и непобедимое шляхетное войско, а скаженное звериное стадо спасается от степного майского пожара. Жолнеры с выпученными от увиденного кошмара глазами толпой накрыли кипящий морем лагерь, и везде раскатывалось только одно слово «Спасайтесь!» и шляхетные гоноровые знамена летели в позорную грязь под копыта коней, на которых, как и на их разодетых еще всадников, упал ужас.

Везде лежали груды человеческих и конских трупов и толпы очумелых лошадей с пустыми седлами носились по насквозь залитому кровью полю битвы, доводя хаос сражения до немыслимого предела. Багровый диск уходившего, наконец, за горизонт солнца скрыли черные пороховые тучи, и битва прекратилась сама собой. Обозные собирали раненых и рыли братские могилы, видя, как железные хмельницкие клещи с трех сторон зажимают полубезумный и, конечно, отрезанный уже от воды польский лагерь, оставляя ему выход только к Гороховцам.

Хмельницкий и его герои прекрасно понимали, что у почти окруженных поляков нет воды, только вино и еда, а главное, нет корма для боевых коней, а без панцирной конницы коронного войска просто не существует. Богдан скомандовал отдых и короткий совет. Было ясно, что на рассвете Потоцкий начнет отступление к предусмотрительно оставленному ему Богуславу, чтобы не погибнуть обессиленным. Над полем битвы дымился пар от пролитой за весь длинный световой день казацкой и шляхетской крови. Измученный Богдан понимал, что это еще совсем не конец. Коронное войско только сравнявшееся по количеству с казацким, деморализованное, но совсем не уничтоженное, не должно опомниться, а просто отступить к Гороховой Дубраве, в которой ползающие на коленях жолнеры, в воплях отчаяния и мольбах о пощаде, обезумевшие от страха собственной неминуемой смерти, должны превратиться в трупы, оставив Речь Посполитую без опытных солдат. Утром 17 мая Украина узнает, что коронное войско во главе с великими и польными гетманами разбито казаками дотла. Она узнает о невиданном разгроме регулярной армии Польской Короны и как один человек поднимется на борьбу за собственную свободу. Максим, витязь, ты слышишь меня?

– Слышу, батька. Слышу и жду. Не турбуйся, встретим гоноровых как следует. Пусть молятся, гады, хотя бог и не помогает негодяям.

Черным рассветом 16 мая 1648 года Потоцкий вывел пришедшие в себя хоругви из обреченного лагеря к предусмотрительно оставленному ему Богуславу. По традиции Речи Посполитой, не ценившей ничьих жизней, войско шло не только без разведки, но и без боевого охранения. Дорога впереди была пуста и безжизненна, потому что Максим Кривонос не пропускал к Роси никого, кто мог бы сообщить пышному панству о его засаде в Гороховой Дубраве.

Жолнеры шли четырехугольником в восемь рядов, с орудиями и пехотой в центре, справа вел кавалерию Потоцкий, слева – Калиновский. За хоругвями в полной видимости невооруженным глазом широкой линией двигались конные полки Хмельницкого и татары Тугай-бея. В восемь часов утра гетман и оглан начали карусельные атаки польского передвижного лагеря с тыла и флангов, не давая его начальникам сосредоточиться, увидеть и обойти смертельную ловушку-засаду, до которой оставалось всего несколько километров.

В половине одиннадцатого часа обоз спустился с широкого пологого холма и увидел впереди густой и, казалось, бесконечный лес, в который вела совсем узкая дорога-просека. Потоцкий обрадовано заявил, что теперь казаки и татары не смогут ударить с флангов и вынужденно изменил надежный походный порядок своего войска. Длинной змеящейся колонной хоругви, естественно, без передовых дозоров, стали медленно втягиваться в убийственный для них лес.

Тяжелые возы, тащившие мортиры и поставленные находившимися в твердом уме и трезвой памяти коронными гетманами почему-то впереди, с ходу разбили дорогу, еще не высохшую с дождливой весны. Обоз начал вязнуть, лошади с трудом тащили пушки в глубокой майской грязи, несколько возов опрокинулись в канаву по сторонам дороги. К двенадцати часам дня все польское войско вошло в лес и сзади уже перекапывали и заваливали единственный выход казаки. Кукушки, которые в мае так долго не кукуют, цепочкой сообщили засаде, что все двадцать тысяч поляков заперты в лесу и из смертельной ловушки теперь смогут выбраться только поодиночке. Не выберутся, мрачно улыбнулся Максим Кривонос, уже закрывший лесную дорогу тройными казацкими цепями с обеих сторон и даже, казалось, сверху.

Дорога еще сузилась и Потоцкий спросил у кажется знавших местность офицеров, когда кончится эта непроходимая чащоба, чтобы войско могло выйти на широкую опушку и развернуть хоругви на неуемное быдло, для которого, кто бы мог подумать, не хватило одних плетей-канчуков. Сейчас пройдем Крутую Балку и через два километра выйдем из Гороховецкого леса на простор, услужливо ответили нахмуренные командиры, опытной кожей уже почувствовавшие смертельную опасность, от которой не защищают ни латы, ни смелость.

Внезапно движение войска остановилось потому, что дороги впереди больше не было, а только какой-то кошмарный каменно-земляной завал с четырьмя непонятными отверстиями на расстоянии метра от земли. Что это, капризно-требовательно спросил непонятно у кого пожизненный и не участвовавший ни в одной битве великий коронный гетман Речи Посполитой Николай Потоцкий, по закону отвечавший за тысячи доверенных ему солдатских жизней. А это – ваша долгожданная засада, – ответил ему полковник возрожденного украинского Войска Запорожского Максим Кривонос, и залп четырех казацких орудий прямо в лоб остановившейся польской колонне-змее разорвал вдруг сгустившийся от ужаса воздух.

Тысячные выстрелы раздались по всему периметру лесной дороги и справа, и слева, с спереди, и сзади и, кажется снизу. Поляки бросились назад, но там им улыбнулась высокая и непроходимая стена из наваленных камней и глины, из которой залпами как всегда сменяемые били казацкие ружья. В Крутой Балке наступило польское пекло для восемнадцати тысяч гоноровых шановных панов, и ад следовал за ним.

Позднее оставшиеся в живых шляхтичи уже из пленного Крыма писали в Варшаву: «За полчаса до полудня мы отошли с лагерем за полторы мили в несчастную дубраву под Гороховом. При входе в болотистую рощу много возов завязло и перевернулось. К ним подбежали татары и казаки. Мы отстреливались из заряженных дробью пушек и мушкетов. С двух сторон враги обрушили на нас тяжелый удар. Лагерь вошел в эту дубраву как в мешок и дальше продвинуться не мог потому, что дороги были перекопаны и перегорожены. Сзади на лагерь всей тяжестью жали татары, спереди и с боков казаки наносили большой урон из устроенных шанцев. Мы мужественно сражались, но попав в западню, не могли побороть силы превосходящего врага».

Никакого превосходящего врага, конечно, не было, и силы противников были равны. Четыре ужасных часа казаки и татары стирали польское войско с земли в Крутой Балке и, казалось, по шарахавшимся жолнерам стреляли и камни, и деревья, и земля, и небо и не было карателям ниоткуда никакой защиты.

Пули насквозь прошивали спешившихся гусар вместе с конями, сзади татары топтали польских солдат лошадьми и выдергивали из рядов арканами богато одетых шляхтичей, и специально посланные Хмельницким особые отряды разрезали войсковую колонну в трех местах, утроив невозможный хаос боя. Спереди и с боков бесконечно били из ружей отчайдухи Кривоноса, уже не раз окровавившего свою страшную саблю, от которой жолнеры кидались в лес и болото, и везде казаки настигали поляков и рубили их как снопы.

В смятении, хаосе и панике только волынский князь Кароль Корецкий пробил на малый час пушечными ядрами дорогу вперед и вывел из смерти свой тысячный Полесский полк. Прорыв быстро залатали казаки и к четырем часам страшного майского дня, второго дня корсунскго сражения, Крутая Балка была устлана шляхетными телами, как пожелтевшими листьями осенью. К концу 16 мая 1648 года кровь текла по лесной дороге бесконечным ручьем, смертный страх накрыл небо и землю, а из двадцатипятитысячного совсем недавно оккупационного коронного войска в живых остались никогда не любившие умирать гетманы Николай Потоцкий, Мартин Калиновский, восемьдесят знатных шляхтичей, сто тридцать офицеров и полторы тысячи солдат, тут же длинной змеей отправленные Тугай-беем в Крым на пленный выкуп.

Хмельницкий и его войско получило еще сорок самых современных тяжелых орудий, огромное количество огнестрельного и холодного оружия и весь обоз с боеприпасами. Особенно обрадовался Богдан захвату походной гетманской канцелярии Николая Потоцкого с многочисленными секретными документами и письмами, дававшими нелестные характеристики многим сенаторам, магнатам и королятам, что позволяло Хмельницкому в контрпровокационной войне столкнуть гоноровых нобилей их бараньими лбами.

Богдан Хмельницкий проводил Николая Потоцкого в позорный плен словами:

– Те, кто шли брать нас в неволю, сами в нее попались. Ясновельможный гетман больше не хочет добывать Запорожскую Сечь и меня?

Погубивший своей военной тупостью лучшее войско Речи Посполитой, Николай Потоцкий своим ответом попытался спасти свое гоноровое лицо, забыв, что нельзя спасти то, чего нет:

– Меня победили татары, а не твоя разбойничья сволочь. Чем заплатишь, хлоп, татарам?

Ждавший этого гонорового ответа Богдан ответил садисту под хохот внимательно слушавшего разговор казацкого войска:

– Тобой и тебе подобными, называющими нас хлопами.

Шел великий коронный гетман дорогой заслуженного позора под аркан Тугай-бея и слышал острое украинское слово:

– Эх, Потоцкий, у тебя разум жиноцкий, не годишься гетманувати!

Видевший Корсунскую битву и ее конец шляхтич позднее писал: «Гетман Потоцкий, быв в преклонных летах, больше думал о келехах и бутылках, а также о смазливых паненках, чем о благе Речи Посполитой. Постоянно преданный пьянству и распутству, он погубил войско и нанес посрамление Польше, погубил опытных воинов и сынов отечества».

Шляхетство любило шулерски сваливать вину с больной головы на здоровую, но дело было не только в чванливой тупости законно избранного на высший военный пост в огромном государстве великом коронном гетмане – никчеме. Дело было и в самой Украине, после десятков лет антиаккупационных казацких восстаний обретшей своего гения Богдана Великого. Не гаючи часу и не теряя времени, Хмельницкий уже готовил универсал о том, что казаки со своим законно избранным гетманом восстали не против умершего 10 мая в Литве короля Речи Посполитой Владислава IV, а против наглых и зарвавшихся навсегда королят, и это была правда. В битвах информационно-психологического противодействия, как, впрочем, и в жизни, лгать нехорошо, но не договаривать необходимо. Казацкий гетман уже 18 мая продолжил задуривать голову самому уродзонному и гоноровому панству в мире, чтобы ему не пришло на ум быстро объединить колоссальные силы и убить еще не разгоревшееся восстание. Как там у древних: «Ах, задурить меня не трудно, я сам задуриваться рад!»

* * *

Немногочисленные умные головы в сенате поспешили заявить на всю Речь Посполитую: «Ты, Хмельницкий, орел, лев, змей и лис в одном лице. Ты хитер и умен, как бес. Когда ты захочешь обмануть, ты обманешь и сатану». От самой победной Корсуни полетел в Варшаву неслышимый до поры молчаливый ответ украинского гения: «Бредя через болото – чистыми сапог не сохранишь! Осторожней со мной, панята, я Богдан Хмельницкий, гетман славного Войска Запорожского, мститель за кривды своего народа. Я не могу быть другим. У меня много дел. Надо отвоевать и защитить свободу народа, устроить новое государство, дать ему лад и справедливость, образовать людей и для всего этого моря забот, у меня очень мало времени». Дурил панские головы казацкий гетман и готовил армию к неизбежным битвам, и улыбалась ему Украина: «Никто не ведает, не знает, о чем Хмель думает – гадает. Скачи, враже, как Хмель скаже».

Случившийся в Желтых Водах и Корсуни казацкий триумф был необыкновенный, а победа – такой еще не было в казацкой истории. Под жутко-радостное эхо двойного коронного разгрома по всей Украине поднимался пятимиллионный народ и уважительно смотрел на это пятнадцатимиллионный народ польский, без сил державший на себе океан шляхетских жрущих рыл. Отовсюду к Хмельницкому шли добровольцы, везли оружие, продовольствие. Одновременно потерявшая короля, гетманов, лучших командиров и опытнейшую армию, Речь Посполитая лежала в ступоре у казацких ног в привычном сеймовом своеволии и хамстве ожидавшая, когда же Украина запылает от Днепра до Буга.

Утром 18 мая в Корсуни состоялась военная рада. Гетман и старшина и полковники славного Войска Запорожского Богдан Хмельницкий, Иван Богун, Максим Кривонос, Данила Нечай, Иван Ганджа, Михаил Чрнота, Мартын Небаба, Федор Джеджалий, Михаил Крический, Лука Мозыря, Матвей Гладкий, Иван Гиря, Мартын Пушкаренко понимали лучше, чем кто-нибудь другой, что две победы – это одно, а отвоевать всю страну и освободить народ из оккупации – это другое. На том самом символичном Масловом Ставу, где в 1638 году поляки объявили Ординацию о казацкой гибели, прошел смотр восставшего войска и уже почти двадцать тысяч казаков в полках с развернутыми знаменами стояли как каменные стены, а у гетмана и его полковников уже было приготовлено оружие и снаряжение, и продовольствие для пятидесятитысячного войска.

22 мая Хмельницкий с войском вошел в Белую Церковь и объявил город своей ставкой и местом сбора всех добровольцев в войско:

– Всем, кому дорога родная Украина и кто умеет владеть оружием, прибывать сюда на добрых конях.

Незаметно для Польской Короны хмельницкий веер накрыл всю Украину, быстро и еще быстрее, и быстро как только возможно, и еще быстрее делая ее независимым государством. Гений Богдана Великого готовил, учил, собирал, создавал, кормил, задуривал голову оккупантам, понимая, что народу для его самореализации нужны не только справедливые, но все равно кровавые победы, слава, сытость, спокойствие и благополучие. В первую очередь народу всегда нужно будущее и не должен он воевать вечно. День и ночь гетман Богдан пока еще на кошачьих лапах строил Украинскую державу и ее грозную армию с лучшей в Европе пехотой, расписывал рождающую страну на великолепные казацкие полки, понимая, что уже в начале осени 1648 года новое государство должно стать страной-войском.

Богдан Хмельницкий с братьями по оружию контратаковал Польскую корону, и на нее ожидающе-внезапно обрушилось само небо и в зареве пожаров ад следовал за ним.

Поднималась Украина, опоясанная синей лентой Днепра, в золотистой одежде, прекрасная и величественная, и шел впереди нее Богдан Великий и вечность внимательно смотрела на него сверху. И была его душа такой же светлой, как и это безоблачное весеннее небо 1648 года, первого года Украинской революции середины XVII столетия. И нельзя его было погубить и совсем уничтожить потому, что Хмельницкий сам был – Украина.

Жарким июньским днем Варшава почти опухла от неостановимо несшегося из сенатского сейма шляхетского лая:

– Лайдаки, шельмы! Сто сот дьяболов и мокрая ведьма всем хлопам в глотку! Какого еще беса нужно этому пекельному быдлу? Никак не присмиреете, лотры? Кишки вымотаем!

– Дикая казацкая сволочь снова подняла голову. Мы вложим казачеству мундштук в зубы перед его смертью на плахах! Ах вы псы, бестии, песья кровь, наглая хлопская грязь, схизматы проклятые! Вы, гадючье кодло, теперь попробуете не дыбу и канчуки. Бей хлопов! Бей быдло! Бей псов! Смерть схизматам! На пали быдло! На кол, на пали!

– Эти хамы все равно, как дикие псы. Разрази их гром! Наш шляхетский лозунг до смерти: месть и истребление, пали и муки! Сто дьяболов вам в глотку, лантухам, а не Украину и волю! Костьми ляжете, пшя креф! Рабы, быдло паршивое, червяки, ракалии! Мы вас растопчем! Будете свободными, когда издохнете! На пали быдло в пекло, в вечный сон собак! Свобода Жечи Посполитой незыблема! До зброи! Нех жие шляхта!»

Ругательства гонорового панства в сейме только подчеркивали то, что Польская Корона вдруг легла у ног возрожденного Войска Запорожского во главе с его гением Богданом.

Речь Посполитая, пораженная неожиданным союзом казаков с татарами, узнала о гибели ее регулярной армии у Желтых Вод и Корсуни и пленении обоих коронных гетманов. Сенат, пытаясь спасти неспасаемое лицо, объяснял этот небывалый разгром предательством четырех тысяч реестровых казаков и двух тысяч украинских драгун, перешедших во время сражений на сторону бунтовщика Хмельницкого, и это была традиционная польская ложь. Казаки перешли к своим, но в спину коронному войску не били. Стереть дотла двадцать тысяч опытных жолнеров могла только невесть откуда взявшаяся грозная и такая же опытная колоссальная сила, и это был Хмельницкий и его рыцари-герои.

Справедливо опасаясь, что пока еще локальное восстание может захлестнуть всю, как оказалось, не удавленную до конца Украину, которая вдруг оказалась в удивительном полусоюзе с Крымским ханством, шляхетная сволочь на голубом глазу говорила посполитым селянам в Галичине и Великопольше, что разбита не знаменитая регулярная армия непобедимой Жечи Посполитой, а выбиты все до одного восставшие казаки, а захваченный при разгроме его бунтовщиков негодяй Хмельницкий уже в Варшаве и ему готовят мучительную висельную смерть. О том, что это очередная магнатская ложь в огромной стране узнали, конечно, очень быстро и в сенате стали опасаться, что уже повешенный по слухам Хмельницкий может повернуть полки на временно беззащитную Варшаву. Знавшие казацкого гетмана сенаторы прекрасно понимали, что он не сделает подобной глупости, но попытались выяснить, что на уме у невесть откуда взявшегося этого бывшего чигиринского сотника.

Брацлавский, позднее киевский староста Адам Кисел, единственный из тридцати украинских нобилей в сенате для собственных нужд сохранивший православную веру, в мае 1648 года писал из Киева в Варшаву уже почти возглавившему в бескоролевье Речь Посполитую примасу Андрею Лещинскому: «Страшное превращение наступило в нашем отечестве! Непобедимое для стольких монархов, оно побеждено одним изменником-казаком. Теперь уже рабы господствуют над нами. Все украинские провинции, откуда мы черпали всякую силу отечества, взяли они у нас как свои, саблей. Так внезапно, так тяжко этот неприятель растоптал польскую славу».

Не давая гоноровому шляхетству возможности быстро объединиться против еще не разгоревшейся Украинской революции, Богдан Хмельницкий из Белой Церкви писал давно умершему Владиславу IV, задуривая голову королятам правдой-неправдой о своих неведомых никому планах, уверяя почившего месяц назад монарха в своей преданности: «Использовав все способы отстоять свои права, казаки в отчаянии взялись за оружие. Они готовы ее положить, если Ваша ясновельможность прикажет, чтобы к ним относились так, как это заслуживают верноподданные Жечи Посполитой».

Гениальный казацкий гетман постоянно выигрывал у неповоротливого даже в государственной беде польского сената, который, впрочем с помощью Хмельницкого, с трудом пытался сообразить, насколько опасен для них этот новый мятеж смешавшихся с запорожцами казаков. Забыв, что пленный Хмельницкий должен быть уже повешен в Варшаве, сенаторы от своего большого ума стали распространять слухи, что вождь восстания – уродзонный шляхтич герба Абданк, который вот-вот предаст поверивших в него посполитых и казаков, и надо его, этого пана, тут же сместить из гетманов Войска Запорожского.

Из Белой Церкви тут же последовал четкий и ясный ответ всеобщему польскому сейму, неудачно попытавшемуся в шестьсот шестьдесят шестой раз сделать умный вид: «Мой отец – шляхтич из Галичины, а мать – чигиринская казачка. По статуту Речи Посполитой 1505 года шляхтичем считается только сын матери-шляхтянки, а будущий сын шляхтича и казачки лишается шляхетских прав уже со дня их свадьбы». Через несколько дней посланцы из Варшавы передали в Белую Церковь ханжеское предложение о мире канцлера Оссолинского, присланное, само собой, без согласования с сенатом:

«Прошедшее предадим забвению. В междоусобной брани славнее для победителя влагать в ножны меч свой, нежели обнажать его на новое поражение.

Хмельницкий! Не оскорбляй величия божьего, не нарушай спокойствия общего, отошли татар в их улусы, распусти казаков, отправь послов в Варшаву с перечислением своих обид, удостоверь Жечь Посполитую в верности и впредь не изменяй ей!»

Хмельницкий, не имевший в Речи Посполитой никого равного себе в использовании политической интриги и приемов информационно-психологического противодействия, всегда говорил своим полковникам-побратимам, что «использовать силу нужно только тогда, когда бессильна хитрость». Он тут же начал переговоры с Варшавой, дающие ему бесценное время, так необходимое гетману для организации народа-войска в единое целое. Ближайший стратегический советник Хмельницкого Федор Вишняк повез канцлеру и сенату Речи Посполитой требования грозного и славного Войска Запорожского:

«Паны державцы обходятся с нами не как с казаками, а как с рабами, отнимают у нас хутора, сенокосы, луга, нивы, пруды, мельницы. Что панам понравится, то паны у казаков и отнимают, а за это сажают нас в тюрьмы, мучат и убивают. Не оставляют на местах казацких вдов, даже если у них есть сыновья на службе и грабят их без милосердия. Паны забирают у нас волов, коров, сено и хлеб, не пускают нас на Днепр и Запорожье ловить зверей и рыб, отнимают у казаков взятое ими в бою. Жалованье реестровых казаков разворовывается пять лет совсем, о чем все знают, да и раньше недодавалось. Все наши церкви притесняются. Верните привилегии!»

Хмельницкий перехватил направленного к Киселу московского гонца Григория Климова и тут же отправил его назад со своим письмом. Гетман понимал, что Варшава будет напоминать Москве о союзном договоре прошлого года против Крымского ханства, будет порочить его, вместе с татарской ордой готовящего, конечно, нашествие на московские окраины, на Путивль и Белгород и Брянск. В письме Богдан Хмельницкий подробно писал царю Алексею Михайловичу о польском разгроме у Желтых Вод и Корсуни, о том, что Владислав IV, друг казаков, был, скорее всего отравлен магнатами-королятами, о том, что казаки никогда не будут врагами России, а воюют и гибнут вставшие за православную веру: «Дай бог, чтобы всякий враг нашего Войска Запорожского так себе шею сломал, как ныне помог бы нам ляхов поломать».

Богдан начинал собирать союзников вокруг будущей Украины, привлекая к себе вслед за Крымским ханством Московское царство. Он и его полковники прекрасно понимали, что Польская Корона от своей врожденной алчности, никогда не даст Украине даже автономии, а не то, что федерации. Ему был нужен этот официальный отказ навсегда пыхатого сейма о предоставлении юридических прав украинскому народу, который ничего не забывающий гетман будет активно использовать в дипломатических переговорах с врагами-союзниками Речи Посполитой.

В Белой Церкви была объявлена многотысячная общевойсковая рада, которая должна обсудить будущее Украины. Еще ничего было неясно и все совсем туманно и в этот судьбоносный июнь 1648 года коронное будущее украинского народа предъявил казачеству, посполитым, Речи Посполитой и всей Европе короленок, магнат и нобиль Иеремия Вишневецкий, мгновенно превратившийся в Бешеного Ярему.

Лубенский замок князя Иеремии из Вишневца был закрыт от восставшей атаки сотнями частной гвардии его хозяина, сменявшейся каждые четыре часа. От Лубен до Белой Церкви было совсем не так далеко, как хотелось гоноровому панству, и оно усиленно нервничало, запивая страх возможного возмездия бочками алкоголя.

В установленной великолепной мебелью гостиной спокойно-возбужденно беседовали самые знатные пышные шляхтичи из вишневецких земель и сторонники князя-хозяина из варшавского сената и его важнейших комиссий, не забывая прикладываться к никогда не пустевшим чарам с изумительным столетним литовским медом. Среди кресел красного дерева, украшенных инкрустациями и бронзой, в которых сидели гости, стояли чудесные маленькие столики, на которых на золотых и серебряных подносах горой стояли длинногорлые кувшины и сулеи с многоразличными винами, настойками, старками и ратафиями, стоявшие в окружении пузатых чарок и безумно дорогих в XVII веке хрустальных бокалов. В гигантском изразцовом камине, на котором стояли старинной немецкой работы бронзовые часы, горели бесконечной величины березовые стволы и поленья. С потолочного плафона низко опускалась хрустальная люстра с множеством свечей, бросая огненно-желтые блики на пол, весь покрытый роскошным многометровым персидским ковром. Нервный разговор шел уже более часа:

– Хмельницкий предан отчизне, как правая рука человеку, не надо было доводить его до гвалта.

– Предан ли этот хлоп отчизне? Предан, как собака. Как скаженная собака.

– Черт бы побрал всех и меня вместе с ними! Сто дьяболов хлопам рогами в печенку!

– Слова пана грубы, как свиная щетина.

– На бога, панове, разве схизматы могут быть искренними. Они празднословны и лукавы.

– Всех вздернуть. За патлы и в канчуки, лоза и кнут.

– Всех не вздернешь. Мы похоронили их привилеи, но они о них помнят. Усмирить подлое быдло одними кулаками не получится. Если свинье дать волю, она перероет весь свет, а хлоп еще хуже свиньи. Это гадюки, и нельзя допустить, чтобы они опять отрастили вырванные с корнями ядовитые зубы.

– Главное, чтобы шкура быдла никогда не заживала, а то как залечится, ее и дрючками не проймешь, не полопаешь.

– Убить, кончить, покарать тысячи и тысячи хлопов страшными муками, и они больше не поднимутся, им родное ярмо слаще всего!

Иеремия Вишневецкий, с энергичным лицом и злыми демоническими глазами, тонувший в роскошном старопольском костюме с вылетами, как всегда необузданно-возбужденно вещал окружающему его урожденному панству, и эхо его слов-эшафотов катилось по всему бездонному замку:

– На это быдло мы выйдем с псарями и хлыстами. Мы будем травить хлопов псами, растерзаем казацкую сволочь на площади в Варшаве железными медвежьими когтями, прибьем их гвоздями к облитым смолой доскам и спалим на медленном огне. Вперед, хоть по десять хлопских псов на одного шляхетного льва! На погибель всем хлопам-бунтарям и на славу пышному шляхетскому рыцарству!

Огнем и мечем! В пекло схизматов! Мы собьем их с Днепра и Запорожья, как листья с лопуха, вырвем казачеству сердце из груди. Слово гонору! На погибель быдлу! Клянемся шляхетской честью! Я не успокоюсь, пока не вымою ноги в казацкой крови!

Затянувшийся свирепо-никчемный разговор незаметно перешел в поздний ужин, на который разгоряченных собеседников пригласила хозяйка замка, сама Гризельда Вишневецкая, дочь великого коронного канцлера Замойского:

– Zapraszam szanownoe panstwo do stolu. Tu wstistko bardzo smaczne. Panstwo lubie dobrse zjesc.

На вишневецких столах казалось, стоял весь дневной рацион гонорвого панства – sniadanie, druge sniadanie, obiad, podwieczorek, kolacja. На огромных драгоценных блюдах рядами и горами лежали яства, способные накормить обедом сразу целое местечко – многоразличные shynka, boczek, kilbasy, kotlety mielone, sztuka mieso, polendwica, slonina, parowki, ozor, pieczen, nozki w galarecie, flaki, wolowina, wiepzowina, indyki, kury, kaczki, dziki, bigos, frytki, knedle и конечно бесконечная drob, еще вчера летавшая в лубенских окрестностях. Все эти блюда ежедневно и ежечасно, и всегда, и везде, и всюду желала шляхетская душа, но только в соединении с морем спиртного, навсегда окружившего ее: wino biale, czerwone, wodka, koniak, likier, szampan, piwo, sliwowica.

Мать урожденного Михаила Вишневецкого – Корибута Раина, из рода молдавских господарей Могил, была поборницей православия и перед ранней смертью успела объявить проклятие всем членам своей семьи, которые вдруг решат сменить веру. Отец Михала, бесконечно богатый и знатный нобиль, по слухам был отравлен православным священником причастием на исповеди по заказу магнатов-конкурентов. Из-за традиционной подлости королят, маленький наследник с любимой сестрой был подвергнут изгнанию-баниции по фальсифицированному делу о неуплате налогов еще его предками и это, конечно, не сошло с рук очумелой от алчности еще с XVI века Польской Короне. Михаил вырос обычным нравственным уродом, учился в том же знаменитом львовском коллегиуме ордена иезуитов, который с отличием закончил и Богдан Хмельницкий, но умственное развитие принца крови Речи Посполитой не позволило гоноровому и уродзонному нобилю пройти весь курс наук и получить незаслуженный диплом. В 1632 году только что все-таки в память матери сменившей православную веру на католическую, Михал, ставший Иеремией, вернулся в свои бесчисленные волынские, подольские, полесские, полтавские владения. Он украсил роскошью замок в Лубнах и насилиями начал выводить православие на украинских землях, разрушая или перестраивая православные храмы на костелы. Королята, магнаты и нобили хорошо знали цену своему товарищу князю: «Гордый и своенравный князь Вишневецкий мало уважал закон и чужую собственность». Иеремия мог запросто силой отобрать у короленка Казановского город Ромны, а у магната Конецпольского местечки Гадяч и Хорол, даже несмотря на то, что их жены были родными сестрами его супруги.

Сами поляки, те, которые не зависели от его воли, не любили Вишневецкого – этот позор древнего и заслуженного рода, видя как он отчаянно высокомерен, презрителен и одновременно очень завислив, и совсем не терпит даже равного себе. Украинцы заслуженно считали его отщепенцем, но никто до 1648 года не мог представить его любителем человечены.

Князь Вишневецкий, от своего большого ума и во славу горячо любимой им дорогой отчизны, специально не поддержал своими хоругвями коронное войско Николая Потоцкого, прекрасно понимая, что его восемь тысяч жолнеров могли бы остановить только еще закипавший казацкий бунт. Мысли неудачного Гедиминовича были понятны даже Польской Короне, давно не удивлявшейся ничему, что не имело отношения к роскошной и беззаботной жизни. Потоцкий с войском гибнет, Вишневецкий занимает его оккупационное место, заливает мятеж кровью и получает, наконец, пожизненную должность великого коронного гетмана, проложив дорогу к вожделенной булаве полтавским и волынским золотом, ежегодно попадавшим к нему в количестве до трех миллионов полноценных золотых Еще больше ударила зависть в голову Иеремии Вишневецкого после смерти короля Владислава IV на руках многолетней любовницы в Литве, и гоноровый князь уже видел себя на избранном троне Речи Посполитой. Будущая судьба не сулила ему корону, полученную только его сыном, но лучше бы монарший венец никогда не ложился на голову княжеского наследника, убив его в тридцать лет, само собой, с помощью других богатых и знатных завистников, которых в Речи Посполитой всегда было как грязи осенью у болота.

Ярема, конечно, ошибся в своих гоноровых расчетах. После разгрома дотла регулярной польской армии у Желтых Вод и Корсуни, который он переждал между Лубнами и Прилуками, доблестное и беззащитное вишневецкое войско мгновенно разбежалось, а не случившийся гетман и король так же доблестно едва унес ноги из намертво обложенного казаками Лубенского замка, использовав предусмотрительно вырытый подземный ход прямо на берег реки Сулы, где его золото, драгоценности и пятнадцать жолнеров приняли три лодки.

Переправившись через Днепр выше Киева, Вишневецкий собрал в Житомире трехтысячный отряд. Помимо человеческой резни, Ярема очень любил деньги. Князь во всеуслышание заявлял, что набирает и содержит войско за свой счет, а затем, само собой, по предварительной договоренности с финансово удовлетворенным сенатом, забирал потраченные на родину деньги с лихвой из чрезвычайных государственных налогов на войну, не забыв насчитать проценты на вишневецкий кредит горячо любимой отчизне.

В середине июня начался кровавый поход Бешенного Яремы с тремя тысячами частных убийц по еще, конечно, не восставшей Брацлавщине. Вишневецкий сообщал Речи Посполитой, что придушит хлопский мятеж огнем и мечом, и для подтверждения своих намерений посадил на кол в винницком Погребище людей, которые, кажется, хотели везти продовольствие повстанцам. За Погребищем Ярема неожиданной утренней атакой взял совсем не защищавшийся ни от кого Немиров. В тот же окровавленный день были люто закатованы все войты, православные священники, посажены на кол несколько сот мещан и посполитых, кажется, сочувствующих Хмельницкому. Рыночная площадь была заставлена рядами и шеренгами кольев, на которых еще долго мучились потрясенные люди. Рядом вишневецкие нелюди рубили руки, ноги, головы невинным и сами поляки-свидетели беззащитного побоища заявляли о немировской резне: «что там творили жолнеры, страшно говорить и писать», и это было абсолютной правдой.

Князь Иеремия Вишневецкий очень любил мучительно тиранить людей и всегда доброжелательно присутствовал на безопасных для него публичных убийствах-расправах, где по его приказу сотни людей живых распинали, сдирали с них кожу, распиливали пополам всегда не до конца, высверливали глаза и, конечно, сажали на колы. Сам Ярема, стараясь соответствовать своему званию нобиля Польской Короны, очень любил смотреть, как живых хлопов варят в кипятке, вешают вниз головой, заливают в рот кипящую смолу, сдирают кожу. но только до половины, вытягивают жилы, жгут по частям. Богомольный Иеремия смотрел на сотни мучительств и с наслаждением упыря приговаривал:

– Мучьте их так, чтобы они чувствовали, что умирают!

Именно после Немировской бойни по всему украинскому краю началось ужасное соревнование, кто кого быстрее и больше посадит на кол – паны хлопов или хлопы панов. Посполитые, обученные катуванью гоноровым панством, тем же отвечали своим мучителям-господам и уже не господам. По всей благодатной и обильной стране закипела кровавая борьба за свободу, жизнь и право присваивать себе результат чужого труда, и убийцы ни в коем случае не забывали издеваться над слабыми и беззащитными, обязательно мародерствуя при этом. Смертные чаши весов истории закачались в ужасе от творимого на украинской земле. Паны мордовали беззащитные села, переодевшись в казаков грабили и убивали богатых евреев, потом подходившие казаки мордовали не успевших сбежать пойманных шляхтичей и не было этому никакого конца.

* * *

Напрочь занятый формированием народной армии для осеннего отпора уязвленной Польской Короне, Богдан Хмельницкий сразу же после налета Вишневецкого на Погребище, отправил на этого вурдалака усиленный отряд очень просившего об этом черкасского полковника Максима Кривоноса. Народный герой через два дня после Яремы ворвался в Немиров и стер до шнура оставленный уродзонным князем гарнизон. Из безопасного лубенского далека Бешеный Ярема сам себе приказал «Казнить виноватого и невиновного, город спалить, а всех восставших выловить и перевешать!» После своего очередного мерзкого приказа Вишневецкий, само собой, тут же сбежал на еще безопасную Волынь, отчетливо слыша, как катится за ним грозное эхо народной ненависти: «Катюзи – по заслузи!»

Максим Кривонос, помня приказ Хмельницкого: «Бери Ярему – он твой!», 1 июля занял Винницу, дождался присланного все успевавшим и видевшим гетманом белоцерковского полка Ивана Гири и селянского отряда своего сына Кривоносенко и через неделю прижал катов Вишневецкого к местечку Махновка. 8 июля в упорном и особо безжалостном бою он с хлопцами заставил их отступить, а сам достал и едва не заколол копьем Бешеного Ярему, которого унес от яростного полковника великолепный арабский скакун. Иеремия Вишневецкий очень ценил свою мучительную жизнь и при любой, даже теоретической для него опасности, бросал товарищей по оружию и под знаменем уносился с поля боя.

Отряды Кривоноса пошли за гоноровым польским героем вдогон, с ходу взяли город-крепость Полонное с шестьюдесятью орудиями и четырьмя миллионами злотых казны, и 18 июля догнали Вишневецкого у Староконстантинова, где он традиционно заявлял, что «пустит казакам кровь и накормит их оловянными пилюлями».

Под Староконстантиновом шляхетские отряды опытных нобилей Корецкого, Заславского, Тышкевича, командира королевской гвардии Осинского составили целую армию в двенадцать тысяч солдат, но по традиционному польскому обычаю, находясь в твердом уме и трезвой памяти, поставили над собой более знатного и богатого Вишневецкого.

Несколько дней садистский князь-неудача пытался разгромить намного меньший отряд Кривоноса, не смог, и дравшиеся как львы казаки дождались как всегда вовремя посланных подкреплений от Хмельницкого. От специально подосланного казака королята узнали о мнимом приказе Хмельницкого задержать Вишневецкого боями до его скорого прихода и одеревеневший от возможной гибели военный совет быстро и мудро решил, что «Хмельницкого мы победить не сможем». Завершая очередную военную хитрость гетмана, Кривонос демонстративно послал особый отряд в тыл Вишневецкому, имитируя окружение-засаду для княжеского захвата.

20 июля почти пятнадцать тысяч лучших королевских гвардейцев и шляхтичей магнатских команд успешно сбежали от десяти тысяч казаков и пяти тысяч необученных селян Кривоноса в разные стороны защищать свою дорогую родину. Восставшие гнали гоноровых до далекого западного Бара, и нобиль Тышкевич писал в сенат, что «все жолнеры рассеяны, все пребывают пораженные страхом и теперь каждого хлопа следует считать врагом, а каждый их город и село – за вражеский отряд. Вся страна дышит злобой ко всему католическому и шляхетскому».

Огромная Речь Посполитая удивленно смотрела, как даже не Хмельницкий, а только один из его полковников гоняет гордого и страшного нобиля по Украине как кот мышь, и прекрасно понимала, что это значит. Карательный поход-бойня так хорошо бегающего Бешеного Яремы по трупам беззащитных от гонорового садизма людей, с помощью всепоглощающего огня и позорного меча, быстро и повсюду возбуждал ко всей шляхте, тупо гордившейся великолепным Иеремией, ужасающую народную месть. Даже обычно глуховатая сенатная Варшава неудачно попыталась прислушаться к умным речам, которые честные поляки говорили в нервничавшем сейме о магнате из Вишневца: «Он испепелит страну, а когда народ поголовно восстанет, то погибнет со всем панством в этом раздутом им пожаре».

Сенат не сделал ничего, чтобы унять и хотя бы морально осудить трупоеда-нобиля Речи Посполитой, и это стало началом ее конца. В июле 1648 года не такая уж и однородная до этого Украина объединилась. Обеспеченные казаки, понимавшие, что могут потерять в мятеже и добро и жизнь, перестали колебаться, а украинская поместная шляхта, монолитная до этого в неприятии восстания, раскололась пополам. Если за четыре месяца с декабря 1647 до апреля 1648 года вокруг Хмельницкого на Хортице собралось всего пять тысяч казаков и запорожцев, и это было очень мало от пятимиллионной Украины, то уже в июле украинцы, вдохновленные двумя победами Хмельницкого, поняли, что черного шляхетского кобеля никогда не отмыть до бела и жить гоноровое панство им не даст никогда и ни за что. Загремело и справа и слева от Днепра и в Чернигове, и в Киеве, и в Виннице, и в Полтаве, и в убитом Немирове и везде:

– Возмездие вам! Кровь за кровь и муки за муки! Вырвем с корнем панский бурьян, чтобы не расплодился опять на наших нивах. Око за око и зуб за зуб! Ударил для вас, панове, час судьбы!

– Что на шляхту смотреть! Со своего гонору мел едят, чтобы их дерьмо было белого, шляхетского колера, а не черного, посполитого! Протрезвитесь хоть раз, уродозонные, а то вечно панство пьяно, как затычка в винной бочке. Пируют, дьяволы, на нашей груди. Хватить звенеть в чарки, пора звонить в колокола. Ударим, а там оно и само в ушах звенеть будет. Все хотите нашего молока в кувшине? Смотрите, голова не влезет.

– Панство без ума заботится о своей золотой воле, а всех остальных без устали топчет ногами. Тех, кто за посполитых, паны готовы живьем съесть. Будет на них суд и кара! Не будем жить в этом пекле. Наша кровь – это не горилка, разбавленная водой в шинке! Дотерпели до последней капли, а теперь потешимся. Острите ножи и точите сабли. Дружно возьмемся за вилы и колья, от панов и следа не останется.

– А умирать придется, так покажем палачам в пекло дорогу. Если и заснем вечным сном, так на подушках из шляхетских тел. Если паны нас паскудят – разорвать ляшских псов на тысячу кусков! Вы больше не будете нас катувать! Нужно карать этих шляхетских выродков.

– Ежа чертового батька им против колючек в горлянку! Каты пучеглазые! Ударил час и за наши муки с вашего клятого падла сдерем шкуры на онучи, хоть и поганые, зато гоноровые! Смерть ляхам! Жизнь наша – на благо отчизны!

– Месть! Месть панам без пощады! Передавим вас всех, проклятых, в лоск и стоны на нашей земле превратятся в торжествующую песнь. Наши рушницы, панове, проделают в вас такие дыры, что и кулак просунешь. Кто в лапах у черта – убирайтесь в ад! Пройдет немного часу – все в нашей жмене будете. На погибель ляхов!

Ревели паны под надежной охраной по своим далеким от разбушевавшегося Днепра маенткам:

– Лайдаки, лотры, псы, быдло! Всех перепорем насмерть. На пали, на колья вас всех! Кто посмеет хоть слово сказать – снимем шкуры по три раза, а у остальных жилы вымотаем!»

Чем больше орали и издевались паны над посполитыми, тем больше их трусливые и каменные с рождения сердца глодал страх, ставший невыносимым после двойного разгрома коронного войска. Пышаясь друг перед другом, эти последователи князя-трупоеда Вишневецкого говорили, что от их издевательств хлопы, как хорошо отбитые свиные отбивные, делаются только мягче и податливее на зубы. Только трое из ста гоноровых шляхтичей предупреждали товарищей по дворянству: «смотрите, не подавитесь этими отбивными». Паны катували своих селян, потом боялись казацкой мести и заливали свой страх мальвазией, битьем и калечением пока еще беззащитных людей и без конца спорили между собой, можно ли назвать будущий грядущий разгром казацкого быдла победой или только расправой.

Сразу после зверских убийств активно поддержанного местной и дальней шляхтой князя Вишневецкого, на Украине началась ужасающая бойня, резня и война. Посполитые и мещане, освобожденные от страха наказания оккупационным войском, без команды встали на шляхту и их клиентелу, на арендаторов и управляющих, на всех панов и подпанков, на всех, кто попался под руку народную с дубиной, и все резали всех без разбора.

Еще раньше из-за западных и северных, и восточных, и южных границ на Украину вошли многочисленные международные группы-банды опытных разбойников и мародеров, имевших списки, с адресами и доходами всех богатых людей из всех сословий, и в начавшемся хаосе повели свою кровавую работу по выковыриванию у них золота, серебра, драгоценностей и всего того, что можно было легко продать. Многие шляхтичи переодевались в казаков и группами вели грабежи и разбои по городам и весям, не забывая для своего садистского удовольствия провоцировать посполитых, и не было никому пощады. Летом 1648 года над всей Украиной перекатывались ужасные и грозные слова «Бей быдло!» и «На погибель ляхов!» и тысячами гибли хлопы, шляхтичи и евреи, и никто не выясняя, служили ли они жадными арендаторами у панов, или зарабатывали на хлеб насущный ремеслами в городах и местечках.

Богдан Хмельницкий даже теоретически не мог остановить вызванную зверствами бесчисленных вишневецких и международных мародерских групп резню виновных и невиновных. Позднее, через века, никогда не видевшие ужасающий народный бунт будут говорить, что раз казацкий гетман не остановил убийства многих тысяч невиновных и беззащитных и не подал в отставку, не ушел из власти, тем самым открестившись от их убийств, то, значит, он виновен во всем. Хмельницкий, понимая, что происходит в стране, не оставил гетманство, приняв на себя сделанное не им черное пятно на знамени Украинской революции, и в крови и слезах продолжил бой с навсегда озверевшой шляхтой не на жизнь, а на смерть.

Издевательства гоноровых панов над посполитыми были непереносимы и в сердцах не только тех, кого называли хлопами, но и многих казаков, особенно выписчиков из реестра, кипела черной кровью и горела адским огнем рана, вызывавшая ужас у них самих, боявшихся туда заглянуть. Воины и никогда не державшие в руках оружие селяне и мещане жаждали кровавой мести, и никто бы не мог сдержать их бушующую лютость, вызванную невменяемыми преступлениями шляхты.

Сразу же после корсунской абсолютной победы Богдан Хмельницкий заявил Варшаве: «Я не палач, как ваша панская сволочь. Мне ваша садистская мстительность отвратительна. Сегодня Польская Корона лежит в грязи у казацких ног, но мы совсем не собираемся занимать ваши территории, ибо свою землю имеем».

Профессиональные казаки-рубаки, победив, не были жестокими с такими же профессиональными жолнерами, зная, что среди них много отважных солдат. Однако посполитые и мещане, измученные благородными палачами до не раз отодвинутого предела, думали совсем по другому. Везде и всюду на Днепре и вокруг него громко раздавалось: «Геть панов! Геть чужих! Дедовскую веру!»

Вооруженные косами, цепями и пиками селяне выносили панов со своей земли, и кровь на украинских землях лилась рекой. Множество международных и уродзонных авантюристов и мародеров грабили богатых во всех сословиях, до кого только могли дотянуться и разносили шляхетские поместья и местечковые усадьбы, с удовольствием убивая владельцев не их добра и всех свидетелей своих преступлений.

Безнаказанное смертоубийство, связанное с получением дохода, очень заразно, особенно в издавна склонной к этому Польской Короне. Везде и всюду в восставшей полосе стали резать евреев с семьями, пытаясь объяснить это не слушавшим никаких объяснений тем, что именно они были жадными до безумия исполнителями неисполняемой воли алчной до отвращения шляхты. Доказать гоноровым, что убивать людей нельзя нигде и никогда и не только в Речи Посполитой было невозможно не только в XVII веке.

Нашлись нелюди, которые стали приписывать всем евреям все злоупотребления, все зверства, которым были подвергнуты посполитые за последнюю половину столетия. Алчность и вымогательство пятерых и десятерых арендаторов из ста стали обвинениями для тысяч и десятков тысяч, у которых после зверских убийств, само собой, всегда разграбливалось все имущество. Посполитые вместе со шляхтичами пересчитывали свои и чужие трупы и объясняли их зверствами друг друга, а мародеры с тотальным усердием безостановочно собирали свою кровавую жатву. Было даже придумано название шедшей весь июнь и июль еврейской резне: «Брама помсты» – «Ворота мести», и эта месть была ужасающа.

За несколько летних недель на юго-восточной Украине были спалены почти все панские поместья, в прах разрушены десятки укрепленных имений и даже грозных замков во главе с Лубенским, жестоко разграблены несколько местечек и городков. Казаки совсем не хотели, чтобы разбойники и мародеры влились в их боевые шеренги и использовали их грозное и славное имя защитников народа. В Белой Церкви день и ночь шло формирование и обучение казацкой армии, жизненно нужной для осеннего отпора Речи Посполитой, начавшей собирать свои и чужие войска для абсолютного уничтожения страшного восстания, а Поднепровье, Надднепровье, Полесье, Волынь, Брацлавщину, Подолию охватила оргия резни всех против всех, обязательно сопровождаемой тотальными грабежами.

Селяне, с активным участием авантюристов и мародеров вырезали всю не успевшую убежать шляхту, их управителей и злобных слуг, католических священников и евреев, арендаторов, торговцев, шинкарей, бывших в глазах посполитых прямыми представителями невменяемого гонорового панства. Религиозный антагонизм со всех сторон активно подкидывал огромные поленья в страшный костер межнациональной розни, разгорающийся насильственными сменами веры. Тут же нашлись люди, которые стали говорить о том, что специфичный украинский антисемитизм имеет многовековую историю, и черное пятно смерти невинных и беззащитных, наляпанное с помощью гонорового шляхетства, легло на Украинскую революцию.

Пролить море посполитой крови хлопов, которую паны называли грязной схизматской водой, для шляхты никогда не было неразрешимой проблемой, но свою дворянскую жидкость они проливали опасливо и трудно, только за свой гонор и дворянские права, предпочитая для этого покупать наемников в Европе. Вместо одного спаленного панством вместе с жителями села поднималось десять, делая резню почти гражданской войны сумасшедшей. Православные батюшки говорили по чудом оставшимися не костелами сельским храмам: «Господь нас всех создал равными, а ляхи превратили нас в подъяремных волов и бьют и убивают нас хуже домашнего скота. Пришел час возмездия! Идет Хмель выбивать божий люд из-под ляшского ярма. Наш гетман даст всему краю мир, волю и лад».

Услышавшие эти слова гоноровые шляхтичи стали вопить в укрепленных замках, что надо найти изменника Богдана и кончить с ним: «Тысяча голов за голову Хмельницкого!» Казаки тут же ответили: «Придите и возьмите ее, а мы вас встретим». Шляхта, конечно, к Белой Церкви совсем не стремилась, не желая рубиться с казацким быдлом, но оттуда до всех вельможных убийц донесся очень разборчивый гетманский рык, обычно рассудительно-холодного в стратегических делах Богдана:

– Не надо искать меня, панята, я скоро сам приду к вам! Ни лживые мольбы о милосердии, ни ваши проклятия и слезы уже не могут смягчить ожесточенных долгими истязаниями многих сердец, потому что нельзя векам отнимать одним у других последний кусок, нельзя тонуть в роскоши, когда ограбленые тобой стонут в нищете, нельзя сильным мучить слабых.

Богдан прекрасно знал, что не сможет переделать панство, никогда не обагрявшее руки работой, и часто повторял, что доказывать ему что-то можно только под дулом пистоля, и только тогда гоноровые хотя бы выслушают обращенные к ним слова. Разволновавшаяся от его рыка шляхта стройными поветовыми хоругвями повалила за безопасный польский Люблин, и сильно нервничавший сенат немного успокоился. Кажется, Хмельницкий с казаками, в неизбежном окружении авантюристов и мародеров, готов ринуться на Варшаву, и тогда по мгновенной просьбе сейма, для защиты законной власти от взбунтовавшегося плебса, даже в долг войдут в Речь Посполитую регулярные войска, направленные европейскими императорами и королями, боящимися, чтобы огонь народной войны не перекинулся из Украины за их государственные границы, и сотрут казачество в порошок. Zapraszamu bardzo ясновельможного пана гетмана до Варшавы.

Богдан Хмельницкий от своих тайных агентов в королевском совете и сейме, и сенате, и в канцелярии, и у каштелянов, и у маршалков, и у подкомориев знал каждый шаг руководивших Польской Короной магнатов и нобилей. Гетман, конечно, совсем не собирался сделать варшавскую глупость. Сумрачно улыбнулся в гетманской ставке Богдан Великий: «Панята пробуют загрести жар чужими руками с помощью хитрости перед мощной силовой атакой. Prosze bardzo, уродзонные, днем и ночью шукайте по усим усюдам то, чего не иснует в природе. А я вам присвечу знаниями, полученными в коллегиуме Общества Иисуса. Пора бы вам, гоноровые, вызубрить по латыни, что в государственных делах человеческие законы не действуют. То, что годится и даже обязательно для одного – миллионам не подходит. Принцип всеобщего универсального авторитета выше принципа личной свободы, особенно тогда, когда вы от своего большого ума не можете применить их одновременно, разделив между ними жизнь человеческую».

Из Белой Церкви опять раздался Богданов голос, легко долетевший до рано обрадовавшейся Варшавы:

– Вы жжете православные церкви – и этим даете повод жечь костелы. Пожар часто случается от одной искры, которой только нужно вовремя хорошего ветра, чтобы заполыхать. На кровавых полях сражений пощаду и милосердие всегда заменяет ужас насилия человека над человеком, и раскатывается везде только картина страшной человеческой злобы. Вы, лживая и кичливая шляхта, породили эту войну своим фанатичным садизмом и презрением к людям, которых вы нагло и мерзко называете хлопами. За это перед вами – ужас, огонь и кладбище!

Слышавшая все Украина любила своего батька Богдана: «Умеет говорить наш гетман – что ни скажет, все сбывается!»

Хмельницкий, конечно, хорошо понимал, что спокойнее всего в норе, только в ней ничего не видно и сделать там ничего нельзя. Только на горе перед личностью все как на ладони и сразу видно, что и где можно сделать. Богдан сознательно, где надо на кошачьих лапах, лез на рожон, вызывал огонь на себя, чтобы дезинформировать, ловить Польскую Корону на ее многочисленных ошибках. Он знал, что для того, чтобы с закружившейся головой не свалиться, оступившись, в пропасть и не забыть о тех, кто живет в долинах, голова должна быть особой. У Богдана Великого была особая голова.

Несмотря на то, что начавшаяся с нулевыми военно-материальными возможностями Украинская революция дважды победила, ее положение было чрезвычайно неустойчивым, а перспективы туманны. Дело было не только в том, что предстояло победить и нейтрализовать намного сильнейшего экономически неумолимого врага, Речь Посполитую. Проблема была в международной легитимизации встававшей из крови новой державы, возможной только с помощью протектората более сильного государства, которое в противном случае просто брало свою добычу силой, даже не особо заботясь о соблюдении европейских приличий. Образование нового государства, особенно способом народного бунта, всегда заставляет нервничать соседние страны-конкуренты, опасающиеся смены торговых путей, а значит, финансовых потоков, а значит, огромных экономических потерь, а значит, политических изменений в давно поделенном государстве, часто совсем не нужных правящей группе во главе с монархом, государем, правителем.

Богдан Хмельницкий, обсуждая ход революции с полковниками-побратимами, не уставал повторять своим товарищам по оружию:

– Для человека не должно быть такого положения, из которого он бы не мог выйти без пользы для себя!

У казацкого гетмана была особая голова, и ей действительно не было цены.

Богдан хорошо знал, что единодушие существует только между мертвыми. Он никогда не боялся обсуждать уже принятые им решения на генеральных радах всего Войска Запорожского. 1 июня 1648 года на огромном белоцерковском поле произошло еще не виданное Украиной событие. Двадцать тысяч казаков в четких полках и пятьдесят тысяч посполитых в почти стройных колоннах собрались на общевойсковую раду слушать уже фанатично любимого гетмана, и вдруг увидели, какую колоссальную они представляют силу. В рядах говорили о только что сказанных словах Богдана:

– Мы стоим больше, чем наши владетели и мы будем вольны! Достаточно только этого захотеть.

Еще во Львове иезуиты преподали Богдану науку, как владеть своим лицом, чтобы оно никогда не выдавало его мысли. Последователи гениального Игнатия Лойолы, создавшего лучшую в истории человечества систему воспитания и образования, показали чигиринскому хлопцу, как угадывать чужие мысли и привлекать людей. Один из умных польских послов, не раз беседовавший с гетманом, писал в Варшаву: «Его неподвижное лицо, словно гладкий лед, который едва прячет бездонные омуты. Говорят, что не было такого восстания, в котором он бы не участвовал, но всегда действовал так осторожно, что его было невозможно в этом заподозрить».

У Богдана Великого от природы был особый талант держаться величественно, при этом не отталкивая от себя людей любых сословий. 1 июня 1648 года перед морем народа выступал вождь и стратег:

– Польша – это наглость и эгоизм магнатов, глубокая нужда народа, легковесность шляхты, равнодушной к славе и благополучию родины, это беспорядок и анархия, содержащее грабежом войско, никчемы – военачальники, независимый парламент, не признающий никакой верховной власти, это бестолковые дебаты и выборы, всегда проводимые в атмосфере подкупа и террора.

Сенат говорит, что народом управляет не грубая и слепая сила, а мудрость. Не надо ему называть мудростью свою ловкость. Сейм под руководством сената любое дело легко топит в потоке пустых слов и водопаде старки. Было бы болото, а черти найдутся! Почему-то в Речи Посполитой все нам доброе до неба прямует, а все лихое из болота ползет. Шляхта говорит: на чьем возу едешь – того и песню пой. Казаки отвечают: у вас, панове, все одно, кто умер – тот кается, кто живой – тот чванится. Бойся волка спереди, коня сзади, а шляхтича – со всех сторон.

Лозунг и девиз гонорового ханства известен: «Як не мыни – так и не свыни!» Шляхтичи думают, что будут издеваться над нашим народом до веку? Давайте, уродзонные, ройте сами себе могилы. У вас, панята, хвастливость давно идет об руку с трусостью. Глядите, если можете отодрать глаза от вечного праздничного стола – поднялась народная хмара, чтобы сбросить ярмо ляшского позора!

Сенат обещает вложить казачеству мундштук в зубы. Попробуйте, уродзонные, но знайте, что не дал бог свинье рогов. Будем вам, панове, добрая гулянка! Вы казните и мучаете наших товарищей, пугаете весь народ смертью. Умирать нам учиться не у кого, сами любого научим. Пока мы живы – не сломимся, если только вашей панской кровью захлебнемся. Не забудем мы никогда своей отчизны, хотя бы наши сердца пробили ножами!

Вы, ляхи, пришли к нам разбойниками, забрали вольный край, ограбили людей и истребляете их. Вы называете нас быдлом, хлопами, песьей кровью. Молчите, панята, не то заклепаем вам горлянку! Украина – наша и воля здесь наша! Возмездие вам! Да будут прокляты гонители жизни и веры и нет им снисхождения ни в одной казацкой душе!

Нет в Речи Посполитой другого права, кроме права железа и огня. Где нет закона – нет и преступления! Или мы вас, или вы нас. Вместе на одной земле мы жить не можем!

Вставай, Украина! Вперед, на погибель ляхов! Вперед, рыцари, на ваших клинках блестит казацкая слава! Вперед, и за нами летит победа! Вперед, и наша отвага и стремительность ударит по шляхетской трусости и бессилию, и счастье будет за нас!

Закончил пламенные слова Богдан Великий и казалось, взорвалась вся белоцерковская и днепровская, и украинская степь:

– Слава Богдану, хай живе! Веди нас, батько, куда знаешь, а мы, если надо, головы положим за отчизну!

Хмельницкий давно уже знал, куда вести украинский народ. Чтобы победить, он всегда показывал противнику, что будет действовать и воевать во всех направлениях сразу и враги никогда не могли понять, где и когда ударит ураганный гетман, легко менявший свои видимые планы, одновременно использовавший в борьбе классические решения, логику парадокса и особенно абсурда. В казавшемся бессмысленном хаосе его действий, которые двигали миллионами, совершенно терялось направление удара, о котором противник узнавал только тогда, когда он его поражал. Уже через день после Корсунской победы, он накинул на Польскую Корону свой хмельницкий веер дезинформации.

Из Белой Церкви выезжали и выезжали казацкие посольства в Бахчисарай, Стамбул, Яссы, Москву, Варшаву, но никто нигде пока не слышал грозный рык Богдана Великого:

– Горе тебе, тупоумный и безалаберный сейм! Я, гетман славного Войска Запорожского Украины, иду на тебя, и ты узнаешь об этом последним!

Бандуристы и кобзари пели слева и справа от казацкого Днепра:

Посполитые тысячами перековывали серпы на сабли и шли в Белую Церковь записываться в казацкие полки. По всем селам, хуторам, местечкам, городам читали универсалы Хмельницкого: «Земля наша ждет от нас спасенья, и мы не обманем ее святых надежд! Горе тебе, Речь Посполитая! Ударил час свободы и вечной славы, час, когда ломаются все преграды и попутные молнии освещают дорогу героев. Да живет наша Украина вечно!»

Богдан Хмельницкий, как позднее и Петр Первый, подготовил и написал устав создаваемой им регулярной армии «об устройстве Войска Запорожского», использовав для этого весь хорошо знакомый ему европейский и казацкий опыт ведения войны. Основу регулярной стотысячной армии Украины составили сорок тысяч казаков в шестнадцати полках, которыми руководили лучшие витязи Богдана. К Корсунскому, Черкасскому, Переяславскому, Каневскому, Белоцерковскому, Чигиринскому добавились Киевский, Кальницкий, Винницкий, Брацлавский, Уманский, Прилуцкий, Миргородский, Полтавский, Нежинский, Стародубский и другие полки, создаваемые на освобожденных от шляхты территориях. Богдан создавал армию день и ночь, видя, как поляки собирают грозную силу, чтобы «завоевать нас огнем и мечом, жилища наши разорить, в прах и пепел обернуть, а нас выбить». Летом 1648 года на украинской и польской земле шло сумасшедшее соревнование жизни и смерти. Белая Церковь и Варшава создавали страшные по своей силе стотысячные армии, и Богдан Хмельницкий не дал Речи Посполитой ни одного шанса для победы.

По всей Украине носились селянские отряды и разбойничьи банды. Оставшиеся в живых шляхтичи, бросив все, бежали к Висле единой душой, но везде ждали их дубины и цепи разъяренных посполитых.

Кровавые гулянки шли среди пожарищ и трупов, и жизнь хлопов и панов стоила копейку. Ненависть к гоноровым зверям в человеческом обличье убивала всех, кто был в шляхетской одежде и только потом разбиралась в убитых, кто был свой, а кто чужой. Везде лежали непогребенные трупы и уже раскидывала свои неумолимые крылья над побитой землей ужасающая эпидемия чумы, совсем не собиравшаяся выбирать себе только одинокие беззащитные жертвы.

В день белоцерковской семидесятитысячной рады особое совещание сената и канцлера Речи Посполитой решило ускорить выборы короля и призвать шляхту формировать боевые хоругви для вот-вот грядущего всеобщего посполитого рушения. Великий литовский гетман Радзивилл получил в Вильно приказ из Варшавы срочно готовить войско для атаки Киева и Белой Церкви. Королята, не надеясь на разложившуюся в своих райских поместьях шляхту, вели в Германии и Швейцарии успешные переговоры о наборе наемников, во множестве искавших любую убийственную работу в Европе после только что окончившейся Тридцатилетней войны. Ближе к Висле активно вербовали в своих хоругви жолнеров и шляхтичей магнаты Вишневецкий, Конецпольский, Заславский, Корецкий, Тышкевич. По личному приказу возглавившего Речь Посполитую примаса Матвея Лубенского началась специальная операция «по разрушению союза Хмельницкого с погаными татарами с помощью тонких хитростей». Маховик веками работавшей и очень мощной экономически польской государственности неумолимо раскручивался во всю свою колоссальную силу, и смертельная атака Украины приближалась с каждым днем.

Сразу же после 1 июня 1648 года Хмельницкий для организации народной вооруженной борьбы отправил казацкие отряды Кривоноса на Подолию, где он сцепился с хоругвями Бешеного Яремы, Ганджи – на Умань, Олешко – в Киев, Небабу – в белорусские земли. Все полковники получили приказ заменить шляхетскую администрацию в своих районах на казацкое правление. Богдан Хмельницкий, спавший через два дня на третий, и постоянно получавший из Варшавы напоминания о судьбе погибших на кольях его предшественников, занимался созданием, вооружением и снабжением войска, готовил отдельный корпус для защиты от атаки Радзивилла из Литвы, организовывая политические институты новой державы, заручался поддержкой умных нобилей, ссорил соперничающие между собой магнатско-шляхетские группировки, вел поиск союзников Украины и Польской Короны.

Украина вдруг увидела, что ее любимый гетман олицетворяет дух народа. Мягкий и простой, он не закрыл к себе доступ в белоцерковском замке, чурался роскоши в еде и обстановке. Появившиеся в ставке иноземные послы докладывали об этом в Европу и пытались угадать, какую же политическую программу объявит этот отчаянный гетман Войска Запорожского, еще не понимая, что это совершенно невозможно.

Богдан совсем не собирался преждевременным объявлением независимости Украины собирать вокруг Днепра всех казацких врагов. Для создания боеспособного войска, способного противостоять регулярной армии Польской Короны, гетман выигрывал у грозного противника час за часом, день за днем и неделю за неделей, одновременно контролируя сложнейшую, как всегда, международную обстановку в Европе. Читатели газет самого лучшего континента планеты, как и их государи, как огня боявшиеся народных смут, постоянно слышали гетманский голос с дальнего-дальнего Днепра, что «Мы, казаки, не бунтовщики – гайдамаки, устроившие мятеж во время межкоролевья, а борцы за волю и веру своего народа!»

Богдан лучше многих понимал, что он не является самодержцем и монархом, который может действовать по собственному хотению. Он создавал Украинскую державу как республику и отлично знал, что это совсем не понравится ее государственным соседям. Гетман объяснял рвавшейся в бой старшине, что для того, чтобы Украина сильно ударила, ей надо крепко упереться, а земля еще совсем скользкая. Богдан Великий незаметно и мудро выводил Украину из ляшской неволи и никто, даже скаженная варшавская собака, не могла понять, как этот чигиринский казак совершает невозможное, зная решительно все, что происходит в огромном краю.

Тайные агенты доносили Хмельницкому из Варшавы, что большинство потерявших украинские доходы королят насмерть стоят за уничтожение казачества любыми способами, и Богдан приготовил им сюрприз. В начале июня 1648 года у Белой Церкви встала лагерем огромная пятидесятитысячная крымская орда Ислам Гирея, прибывшая в соответствии с союзным договором с Войском Запорожским о совместной борьбе с Речью Посполитой. Хан и гетман на виду сотни тысяч воинов встретились как равные дружественные государи и громогласное «слава-алла» сотрясло воздух до самой Варшавы, которая испугалась по-настоящему, понимая, что может, кажется, надорваться в победной борьбе с такими ужасными по своей силе союзниками.

Сенат напрягся и из Варшавы в Москву полетели скорые гонцы, везя лживые грамоты о том, что изменник Хмельницкий вместе с крымским ханом вот-вот атакует московский юг. В соответствии с военным договором Речи Посполитой и Московского царства Варшава настаивала на введении московских войск на Левобережную Украину, чтобы помочь полякам в борьбе с татарами и бунтовщиками.