Богдан Хмельницкий в поисках Переяславской Рады Андреев Максим

Москва и Украина в Перяславе в январе 1654 года

На развалинах Брацлавщины и Волыни, ставших одной огромной могилой, выли волки. На заброшенных, невозделанных полях стояли пустые, вымерзшие хутора с выбитыми глазницами окон в совсем недавно таких нарядных хатках. Оставшиеся в живых жители прятались в лесах, уходили в Белую Церковь, на Левобережье и дальше на Слобожанщину, спасая хотя бы свои жизни. Как засохшая земля дождя, так ждала мира Украина и в упор смотрела на своего Богдана, который не мог обмануть свою умученную родину. Начинался финал Украинской революции.

Москва совсем не торопилась воевать с Польшей и Хмельницкий опять и опять давал пинка в зад этой так по-другому похожей на польский сенат Боярской думе, заставляя ее работать. Еще летом Богдан активизировал переговоры с визирями маленького турецкого султана Мухаммеда IV.

Украина не могла получить международное признание не в протекторате мощной державы, а значит, не была легитимным государственным образованием. Только протекторат Москвы, Турции или Швеции мог легализовать Гетманщину и ввести ее в состав международного сообщества. Богдан раз за разом объяснял это на войсковых радах, остужал горячие казацкие головы, мечтавшие о невозможной независимой Украине.

Москва колебалась и выжидала шестой год, но Турция второй год предлагала вассалитет Хмельницкому на его условиях. Подталкивая Кремль к принятию не только стратегического, но и судьбоносного для трех славянских народов решения, Богдан и Мухаммед даже подписали договор о протекторате Турции над Украиной. От своей несусветной жадности турецкие визири, обещавшие гетману только международное признание украинского вассалитета и неверную помощь крымского хана, которую они, конечно, не гарантировали, потребовали за подпись султана Каменец-Подольский с громадной округой, десять тысяч золотых, десять тысяч волов, десять тысяч овец, а в придачу к скотине и все Войско Запорожское, для безмолвного участия в военных авантюрах Оттоманской Порты.

Хмельницкий, само собой, предупредил Стамбул, что договор о протекторате вступит в силу только после его ратификации Генеральной радой, которая вряд ли согласится на не очень умные турецкие условия. Одновременно с этими переговорами тайная стража гетмана через руководителя казацкой канцелярии Ивана Выговского, организовала утечку в Москву турецко-украинских документов, включая даже временную передачу оригинала договора о протекторате и личного письма Богдана, в котором он писал, что «я буду держаться того государя, который будет опекать и защищать Украину реально».

Кремль и царя, наконец, проняло и Алексей Михайлович объявил о сборе ратных людей, начав частичную мобилизацию. Увидев, что союзное славянское дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки, Хмельницкий, конечно, сам заморозил отношения со Стамбулом и его недалекими визирями, легко сорвав на очередной войсковой раде ратификацию турецко-украинского договора о вассалитете.

Работавший сутками Богдан Великий договаривался о союзе с Турцией, о дружбе со Швецией, о ненападении с Крымом, создавал антипольскую коалицию в Европе и Азии и писал своим государственным контрагентам о своих контактах с Кремлем: «Что касается Москвы, с которой мы вступили в дружбу, то ляхи стягивают на нас с усих усюд наемников нам на погибель, поэтому нам лучше иметь больше друзей».

1 октября 1653 года в Москве собрался последний в истории страны Земский Собор выборных людей из всех сословий, который должен был решить проблему объединения Украины и России. Царь Алексей Михайлович, многочисленные бояре, патриарх Никон, выборные всей земли и украинское посольство Лаврина Капусты, уместившиеся с запасом в Грановитой палате, слушали дьяка Посольского приказа Алмаза Иванова, читавшего обществу доклад о польско-московских отношениях, перечислявший: «неправды Яна Казимира и магнатов, панов-рад, хуливших великого государя и русский народ, замышлявших на них злые неприятельские замыслы с нашим неприятелем Крымским ханом, сообща Московское царство воевать, и к этому Швецию привлечь. А паны на Днепре православных христиан многих невинно замучили злыми различными муками, о чем и слышать жалостно».

Доклад о состоянии русско-польских дел был традиционно косноязычен и вызывал вопросы о наличии здравого смысла у готовивших его бояр и дьяков, но такова уж была московская политика со времен самодержавного убийцы и садиста Ивана IV Ужасного, ставившего форму над содержанием и никогда не придававшего значения тому, несут ли его смертельные самодурства выгоды или беды собственному государству. Впрочем, все бояре говорили, что «надо брать Украину, а то она поддастся басурманам». Конец речи Алмаза Иванова был, на удивление, почти внятен:

«Король Ян Казимир своей присяги не сдержал, восстал на христианскую православную веру. Значит, гетман Богдан Хмельницкий и все Войско Запорожское стали теперь, после нарушения присяги королем, вольные люди. А потому, чтобы не допустить их в подданство турецкому султану или крымскому хану, нужно гетмана со всем войском и со всеми городами и землями принять под высокую государеву руку».

Термин «высокая государева рука» в XVII веке требовал точного юридического уточнения и даже после этого мог обозначать только невнятные межгосударственные связи, включая и полное бесправное слияние и протекторат одного государства над другим на правах автономии, с правом свободного выхода после погашения всех понесенных партнерами убытков. Сам царь Алексей Михайлович, любивший повторять «сегодня жив, а завтра жил», никакой стратег, вскоре опозорившийся осадой ______, евший из жадных и наглых боярских рук и смотревший на мир лживыми боярскими глазами, плохо представлял национальные интересы России, не очень хорошо понимая, какова будет ее мощь после объединения с Украиной. Царь говоря, «что хитрый Хмель когда-нибудь сам себя перехитрит», теперь, на Соборе, на своей государевой шкуре убедился, что может сделать казацкий разум с тупой порфирой, тихо и незаметно поставив ее «в два огня». Впрочем, Алексей Михайлович еще проявит свои самодержавные таланты, проиграв на раз королю и сенату Речи Посполитой почти все российские, а заодно и украинские государственные интересы и расколов державу в элементарном конфликте с патриархом Никоном.

До боярского Кремля с трудом, но дошло, что если лучшая армия Восточной Европы вместе с янычарами, татарами и не прозевавшими нужный момент поляками по приказу из Стамбула атакует Московское царство, то оно быстро превратится во Владимирскую, а то и в Архангельско-Вологодскую Русь. 1 октября 1653 года украинский гетман Богдан Великий вынудил Боярскую думу разродиться, наконец, стратегическим государственным решением, что давно уже было для нее чрезвычайно болезненным.

В течение дву дней все сословия Московского государства по боярской указке высказались за то, чтобы великий государь, царь Алексей Михайлович объявил войну Речи Посполитой за оскорбление своей чести и заодно в защиту православной веры и утвердили корявое постановление Земского Собора;

«За честь великого государя, царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси стоять и против польского короля войну вести. А о гетмане Богдане Хмельницком и Войске Запорожском бояре, и думные дьяки, и стольники, и дворяне, и дети боярские, и головы стрелецкие, и гости, и стрельцы, и тяглые люди приговорили, чтобы великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович всея Руси изволил их с городами и землями принять под свою государеву высокую руку».

На московской Покровке для Украины спешно приготовили два посольских двора, Гетманский и Малороссийский, построив новую улицу Малороссийскую, Маросейку. 4 октября Алексей Михайлович на торжественном приеме в Кремле объявил украинскому послу Лаврину Капусте о решении Земского Собора. 9 октября, сразу же за выехавшими в Чигирин казаками, к Богдану Хмельницкому отправилось великое посольство во главе с боярином Василием Бутурлиным и стрелецким головой Артамоном Матвеевым. Боясь, что Чигирин окончательно выберет Стамбул, а не Москву, посольство спешно ушло даже без еще не готовых царских наказов-инструкций, которые догнали полномочных боярина и стрельца только 7 ноября в Путивле.

23 октября 1653 года в кремлевском Успенском соборе царь Алексей Михайлович объявил всем иноземным послам и толпе подданных о объявлении войны польскому королю: «Мы, великий государь, положа упование на бога, посоветовавшись с отцом своим, с великим государем, святейшим патриархом Никоном, со всем святейшим собором и с боярами, с окольничими и думными людьми, приговорили идти на недруга своего, короля польского».

Замороченная, казалось неопасными турецкими переговорами Хмельницкого, Польская Корона, быстро узнавшая о том, что Москва объявила ей войну, была потрясена, понимая, какая огромная армия вместе с Войском Запорожский может ударить на Литву, а за ней и на Варшаву. Застрявшее под Жванцем коронное войско во главе с королем, в очередной раз спасенное от смерти крымским ханом, услышало, как на всю Речь Посполитую и Европу громыхнул Богдан Великий ее жадной, тупоголовой и звериной шляхте:

«Теперь, господа поляки, мы разлучаемся навек! Вы уже не наши, а мы не ваши, и этой потери вы себе уже никогда не сможете вознаградить. Это не наша вина, а ваша, а потому жалуйтесь на самих себя за то, что вы по вашему тупоумию и легкомыслию потеряли».

На раде после приезда Лаврина Капусты Богдан еще раз заявил, что еще год войны один на один с Польшей и ханством Украина не выдержит и погибнет. Никогда не нарушавший уже заключенные международные договоры первым, гетман на весь Днепр объяснил, что «кроме царской Москвы, мы не найдем другого пристанища».

Хмельницкий, конечно знал, что вскоре с истошными воплями «Вперед, за свободу Украины», никакое, но очень большое боярское войско ринется на Смоленск и Беларусь, а совсем не на Украину, в очередной раз позорно получит от поляков в лоб и спасать его будут украинские казаки во главе с Богданом, всегда хорошо видевшим за необъятными боярскими харями, простых русских людей. Хмельницкий чувствовал, что ждет несмотря ни на что состоявшуюся Украину после его смерти в составе России, которая никогда не была оккупантом, а брала только то, что ей предлагали, или возвращала отнятое. Он стремился успеть сделать так, чтобы казацкое рыцарство нравственно победило боярское холопство, и эта победа стала необратимой. Пусть оставшаяся в живых почти без его погибших побратимов старшина и измученный народ сами решают, как им жить в Московском протекторате, куда Богдан ведет Украину, как автономию с правом выхода. Иного способа спасти родину от уничтожения нет, поэтому Богдан Великий его увидел и реализовал.

К 20 декабря посольство Бутурлина прибыло в Чигирин и со вскоре вернувшимся от Жванца Хмельницким стало готовить Переяславскую Раду. Боярин и гетман до хрипоты спорили между собой о том, какой быть Украине в составе России. Лоб в лоб столкнулись римская и византийская политические системы, одна для человека, личности, другая для государства, бюрократии. На слова Хмельницкого «государство – это все», Бутурлин тут же отвечал «государство – это всё», кому подобное не нравится, тот может продолжать на издыхании рубиться с поляками, татарами, турками и наемниками со всего мира. Вечером 27 декабря, в день своего пятидесятидевятилетия, Богдан собрал в Субботове всех своих еще живых побратимов, которым высказал наболевшее:

– Московское царство, абсолютная и самодержавная монархия, из-за нас, Смоленска и Беларуси столкнулась с Речью Посполитой, олигархической псевдореспубликой с выборным бесправным королем и это единственное наше спасение.

Вхождение Украины под протекторат России, при котором обе стороны одна перед другой, берут определенные обязательства, мы и бояре понимаем по-разному. Обязательное нарушение этих обязательств, а оно произойдет и не один раз и с обеих сторон, лишает наш договор юридической силы, создает правовой хаос, дающий всем возможность для политических маневров.

Все зависит не только от государственной политической системы, монархии, олигархии или республики, других нет. Многое решает король, царь, правитель, умный или дурак, решительный или пассивный, настоящий или никакой, любящий свой народ или презирающий его. Чигирин и Москва, гетман и царь, старшина и бояре, мы все прекрасно понимаем, что можем союзничать друг с другом настолько, насколько это позволит наша добрая воля, обязательно подкрепленная государственной мощью. К сожалению, в наше неустойчивое время, когда жизнь человека ничего не стоит, договоры о союзах и войнах подписываются, ратифицируются и исполняются в зависимости от внутренней и внешней обстановки в странах-участниках. Дело житейское. Рыба ищет где глубже, а государство, как и человек, где лучше. Все зависит от того, какое государство, правитель и его окружение.

Москва со времен Ивана Ужасного действует только во имя интересов боярства и дьяков, поднимающаяся Украина – во имя интересов всего народа. Только от нас самих, всех, зависит, станет ли военный союз Украины и Москвы главным, а не просто одним из наших антипольских союзов, подтверждающихся при каждой смене монарха или гетмана. Мы должны сделать так, чтобы рыцарский дух победил, возобладал в обеих наших странах, а мужественный герой победил наглого хама. Мы не должны стать задворками нарождающейся грандиозной Российской империи, хотя бы потому, что именно благодаря союзу с Украиной Москва, наконец, входит, врывается в настоящую европейскую политику, имея все шансы быть в ней на главных ролях.

Конечно, боярский Кремль не потерпит рядом с собой свободного казацкого народа и во главе со сволочными дьяками попрет на украинские вольности, по вековой рабской привычке стараясь заменить свободу деспотизмом, который позволяет многим придворным сословиям не работать вообще, а только безнаказанно присваивать результаты чужого труда. Мы все знаем, что московские боярские хари – нравственные уроды, но мы своей кровью помним, что польские шляхтичи во главе с бешеными яремами – садисты и убийцы. Что же делать? Нет покоя Украине, а только целое море мучений! В Москве все рабы? Да! Но нас в рабы царь не обращает, если только мы сами не захотим! Не забывайте, что идея объединения не навязана нам Кремлем, а является чисто украинской. Шесть лет войны с Польшей не дали нам стратегической победы. Мы не смогли справиться с королятами и их бесконечными наемниками. Чтобы выжить народу, нам оставалось только обратиться к посторонней помощи. Турция помогла лишь никчемными обещаниями, хан раз за разом ровнял с землей наши победы, Швеция далеко и будет использовать Украину в борьбе с Польшей только за контроль над Балтийским морем, католические европейские страны против Варшавы не пойдут. Остается Москва, да, с боярским царем, но с русскими людьми, православной верой и потомками князей Киевской Руси в городах и весях.

Москва столько получает с Украиной, что царь признает за нами больше прав, чем несусветный сенат и король Польши! Москва – самая лучшая и безопасная для Украины страна-покровитель. Если мы захотим, то сможем под ее крылом перерасти свой протекторат и стать независимым государством. Весь Днепр измучен пятилетней бойней и люди, казаки, мещане, посполитые десятками тысяч сами уходят на Слобожанщину, под номинальную пока высокую руку московского царя. Люди, что волны – куда гонит их ветер, туда и бегут. Народ настолько изнурен и истощен войной, что начал проваливаться в апатию, а значит, в небытие.

А с польскими королятами и невменяемой шляхтой ладу не будет вовеки! Украина истекает кровью, теряет силы и уже нет надежды добиться независимости самим. Да, мы мечтали собрать под свою булаву все украинские земли, и это ни для кого уже не является секретом. Сегодня тайная стража принесла мне копию донесения польского разведчика из Чигирина в Варшаву: «Замысел Хмельницкого – править абсолютно и независимо, не подчиняясь никакому монарху и владеть всей землей, которая начинается от Днестра и идет до Днепра и далее до московской границы».

Никто нам объединить Украину не позволит! Нет у нас верных союзников, только урывают все для себя! Ну что же! Когда-нибудь мы или наши дети добьемся победы. А славы казацкой у нас уже никто и никогда не отнимет, потому что давно блестит она на весь свет!

Богдан Хмельницкий решил проводить объединительную раду не в стольном Киеве, а в маленьком полковом Переяславе, оставляя для себя возможность политического маневра в объявлении ее Генеральной и общевойсковой. В древнее местечко на левом берегу Днепра, где уже находилось московское посольство Бутурлина, гетман прибыл 6 января 1654 года. С ним были войсковой писарь Иван Выговский, войсковой обозный Федор Коробка, войсковые судьи Самойло Зарудный и Федор Лобода, войсковой есаул Михаил Лученко, полковники Чигиринского, Белоцерковского, Киевского, Каневского, Корсунского, Миргородского, Нежинского, Полтавского, Прилукского, Черкасского, Черниговского, Переяславского и Стародубского полков Карп Труженко, Семен Половец, Федор Стародуб, Евтихий Пишко, Иван Гуляницкий, Григорий Лисницкий, Иван Золотаренко, Иван Федорченко, Мартын Пушкарь, Яков Воронченко, Яков Пархоменко, Степан Подобайло, Павел Тетеря и по десять выборных казаков от каждого полка и делегация Киева. Полковники Иван Богун и Михаил Зеленский, запорожец Иван Сирко с хлопцами держали западную и южную границы от поляков и татар, войсковой есаул Демко Лисовец находился в Молдавии, а полковник Михаил Суличич – в Трансильвании.

На предварительном совете старшин и послов уже все главное было обговорено, детали союза должны были обсуждаться позднее, в Москве и Чигирине. Иван Сирко от всего товарищества Запорожской Сечи в письме писал, чтобы «когда будете писать текст, то чтобы не было в нем чего лишнего и отчизне нашей вредного, а нашим правам и вольностям от предков противного и неполезного».

Хмельницкий перечитал еще раз запорожское письмо и попробовал вспомнить, что еще он не предусмотрел, о чем не договорился с Бутурлиным. Богдан был спокоен, потому что предусмотрел все – целостность Правобережной и Левобережной Украины, свое гетманское управление без боярских морд, свое законодательство и суд, свое избирательное право, свое международное и городское право, неприкосновенность личных прав сословий, шляхетского, казацкого, мещанского, посполитого, духовенства, их имущества, реестр в шестьдесят тысяч казаков и личную гвардию свою и полковников, с собственным украинским жалованьем. Москва устанавливала приличный единый налог, собираемый без вмешательства дьяческих харь. Царь Алексей Михайлович обязывался защищать Украину от притязаний Польши, Турции и Крыма, а Гетманщина обязывалась помогать Москве войсками в войнах.

Это были великолепные условия автономии только что родившейся Украины в составе Московского царства и изменить их мог только сам народ и его представители. 8 января 1654 года в солнечный зимний день гетман Богдан Хмельницкий выступил с речью перед выборными и народом на площади древнего Переяслава:

– Господа полковники, старшины, воины Войска Запорожского и все православные христиане! Шесть лет живем мы в нашей земле в бесконечной войне и кровопролитии с нашими врагами и гонителями. Вы все понимаете, что мы больше не можем жить без покровителя. Я собрал всех вас тут, чтобы определить, к кому склониться из наших соседей, одного из четырех, которых вам назову.

Первый султан, но он мусульманин, а вы знаете, на какие беды обречены христиане в его стране. Другой – это крымский хан, тот же басурман. Из необходимости мы согласились на его дружбу и не раз в этом сами каялись. Третий – король польский, но, думаю, не нужно вам напоминать все то, что мы получили под властью этих панов, которые псов уважали лучше, чем наших православных людей.

И, наконец, последний – это царь восточный, который вместе с нами исповедует православную веру. Этот великий князь согласился на наши просьбы, принял нас своим царевым сердцем. Кто волит – идет за царя восточного, а кто не хочет этого – тому вольная дорога!

Споров не было, хотя Богдан ни разу в своей речи не упомянул слово «Москва», справедливо опасаясь ненужных разговоров о боярской слабости Алексея Михайловича. Рада высказалась идти под восточного царя, чтобы два народа вовеки едины были. Само собой, тут же подтвердились недавние слова Хмельницкого о том, что союз Москвы и Украины бояре и казаки понимали по-разному.

В церкви Богдан и старшина, присягавшие на верность самодержавному монарху Московского царства, потребовали, чтобы его послы от царского имени присягнули в том, что царь не выдаст Украину Польше и будет защищать ее от врагов и соблюдать украинские права и вольности. Именно так всегда присягали польские короли при избрании на pacta conventa. Послы без раздумий заявили в ответ, что царь-самодержец, правит по своей воле и никогда не присягает своим подданным.

Хмельницкий прервал Переяславскую Раду. После двухчасовых переговоров с Бутурлиным, посол от имени Алексея Михайловича во всеуслышание заявил, что «московский государь будет держать всех в своем государском милостивом жалованье и в призренье, и от недругов их оборонять и защищать, и вольностей у них не отнимает, и велит ими владеть всем по-прежнему». После того, как Бутурлин умно сказал, что «польские короли неверные и самодержцы, а если и присягают, то потом присяги не соблюдают, а государеево царское слово твердо и несменяемо», Переяславская Рада во главе с Богданом Хмельницким присягнула Алексею Михайловичу.

Собрание в Переяславле не было, конечно, рядовым событием в истории России и Украины, но и совсем не судьбоносным моментом во взаимоотношениях двух братских народов. 8 января 1654 года в древнем местечке только начиналась торжественная процедура долговременной ратификации и легитимизации союзных договоренностей о протекторате и взаимной военной помощи двух государств. Еще только предстояло подробно обговорить и затем подписать в Чигирине и Москве союзный договор о том, что «кто был шляхтич, или казак, или мещанин и кто в каком чине перед этим был, и какое имущество имел – и всему тому быть по-прежнему; чтобы было не так, как мы были за польским королем: пока казак жив – до тех пор за ним имение, а погиб – паны поместья отбирали себе, а казацких жен и детей гнали».

Задержкой в присяге Москве Богдан Хмельницкий специально подчеркнул серьезное нарушение юридической процедуры утверждения союза царскими представителями, откровенно не посчитавшимися с действующим на Украине законодательством. Это позволяло в случае дальнейших нарушений признать Переяславскую Раду 8 января 1654 года нелигитимной.

Казаки и православные христиане устно, без какого-то либо документа, присягнули царю Алексею Михайловичу, с учетом дальнейшего обсуждения и подписания двустороннего союзного договора. Как знак покровительства Москвы Хмельницкий получил для Войска Запорожского гетманские клейноды, и переяславское дело было закончено торжественным обедом. Еще только предстояло сделать 8 января 1654 года историческим событием, соответствующим национальным интересам украинского народа. Только народ был главным для Богдана Великого и не имело никакого значения, будет ли переяславский договор личным или государственным союзом, инкорпорацией, протекторатом, вассальной зависимостью или «меньшим злом» для всех или кого-нибудь одного. Спорьте, панове, является ли вхождение одного государства в состав другого на договорных условиях соединением частей чего-то единого и целого, объединением или воссоединением, и являются ли наши народы разными или этнически близкими. Спорьте, панове, забалтывайте в очередной раз даже стратегическое дело, а я, Богдан, просто буду бороться за счастье всех украинцев до своего последнего вздоха.

10 января Хмельницкий передал Бутурлину полный реестр украинских населенных пунктов, закрепленных за полками Войска Запорожского. Через два дня гетман уехал в Чигирин, а посольство Бутурлина в Москву. Люди на Днепре смеялись над откровенной польской чушью о том, что Москва вот-вот запретит всем мужчинам и женщинам носить сапоги и черевички и обует украинский народ в лапти, и во всех семнадцати полках, с небольшими исключениями на Брацлавщине, давали присягу царю Алексею Михайловичу с радостью и надеждой, что бесконечная и кровопролитная война наконец закончится. Отказалось присягать Москве только православное украинское духовенство во главе с митрополитом Сильвестром Косовым. Через пятьдесят лет, после мятежа Ивана Мазепы, православная митрополия все же признала свое двойное подчинение константинопольскому и московскому патриарху.

Еще до отъезда московского посольства из Переяслава несколько старшин из новых прибежали к Бутурлину предать своего гетмана и даже привыкший к лицемерию посол взорвался и сказал, что предупредит обо всем Хмельницкого, который, впрочем, все знал. 17 января Украина читала новый универсал своего Богдана: «С королем ляшским я мира не подписал и если они нападут – вы наших неприятелей ляхов бейте. Царь московский, сражаясь за веру, будет нам помогать».

В середине февраля в Киев прибыли московские воеводы Федор Куракин, Федор Волконский и полковник Юрий Голицын с двумя тысячами солдат, пятьюстами стрельцов, ста конными дворянами и пятью пушками. Русские вспомогательные гарнизоны встали в стратегических украинских городах и вместе с горожанами дружно строили укрепления, выполняя царский приказ: «жителям шкоды не чинить, оборонять и в разоренье их не вводить».

Всю зиму Москва и Чигирин вырабатывали конкретные условия украинской автономии. 15 марта в присутствии гетманского посольства Самойло Зарудного царь на Девичьем Поле начал пятидневный смотр московского войска, собиравшегося на польско-литовскую войну. 27 марта и 12 апреля специально запутанный дьяками союзный русско-украинский договор в составе «Статей», «Договорных пунктов» и «Жалованной грамоты» был подписан Алексеем Михайловичем и под общим названием «О правах и вольностях Войска Запорожского, православной шляхты и народа Малороссийской Украины» отправлен Богдану Хмельницкому:

«Мы, великий государь, нашего гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское пожаловали: быть им под нашей царского величества высокой рукой по их прежним правам и привилегиям и по всем писанным и подписанным нами статьям. А буде судом Божьим случится гетману смерть, то Войску Запорожскому выбирать гетмана по прежним их обычаям самим меж себя. А новому гетману на подданство и верность нам, великому государю, присягу учинить.

Казацких имений и земель, которые они имеют, отнимать у них, их вдов и у детей не велели, а быть им за ними по-прежнему.

Войску Запорожскому нам, великому государю, и наследникам нашим служить, на наших государских неприятелей по нашему повелению ходить и с ними биться и во всем быть в нашей государской воле».

Узнав с опозданием о Переяславской Раде, король Ян Казимир, кроме сказок о лаптях и черевичках, попытался разослать по Украине свой универсал, которому никто не верил, но все над ним смеялись: «Злостный изменник наш, Хмельницкий, не удоволясь в столь лютые времена междоусобной брани вашей кровью христианской, из-за своей корысти проливаемой, предал вас в вечное мучительство московскому царю. Отступитесь от него и получите от меня награду».

В Варшаве, само собой, собрался очередной сейм, подтвердивший в очередной раз слабость короля и своеволие шляхты. Паны вдосталь поорали, побряцали невынимаемыми в битвах саблями, выпили, конечно, всю варшавскую вудку и без принятых решений разошлись по домам и маенткам догуливать, заставив своих умных соплеменников в очередной раз воскликнуть: «О, несчастное отечество, если бы можно было укоротить твою свободу!» Сенат, впрочем, послал посольства в Бахчисарай и Стамбул с денежной просьбой атаки неуемного Хмеля.

* * *

Весной 1654 года Украина слушала двадцать три «Статьи Богдана Хмельницкого» с царем Алексеем Михайловичем, которые читались народу по городам, местечкам и селам. Зиновий-Богдан Хмельницкий, «гетман славного Войска Запорожского Его Царского Величества и всея Украины Малороссийской», утвердил в Мосееве все, что хотел.

В составе Московского царства с его колоссальной самодержавной властью появилась казацкая республика с выборным, а не назначаемым гетманом, с административной и судебной системой, в которую не мог вмешиваться ни воевода, ни боярин, ни стольник». Социально-экономическая структура республики, ее внутренняя жизнь была прерогативой гетмана. Ему же подчинялась армия, почти вся дипломатия, за исключением польских и турецких переговоров. Фактически это была не автономия и не протекторат, а конфедерация царской Москвы и казацкой Украины, половина земель которой было избавлена от ужасного национально-религиозного угнетения Польши.

На казацкой Украине с правом самоуправления даже посполитые стали вольными земледельцами, потому что крепостничество de facto было ликвидировано вместе с большими имениями королят, магнатов и шляхты. Украина Войска Запорожского была для Москвы отдельным государством. Богдан в переписке с Кремлем вообще не использовал термин «Украина», но только «Войско Запорожское», оставляя себе и своим таким же мудрым, как он, преемникам возможность политического маневра при будущем объявлении независимости совсем, оказывается другой, не протекторатной страной.

Царь Алексей Михайлович официально не вмешивался во внутренние дела днепровской республики, но бояр и дьяков, пытавшихся, как всегда, набить свои бездонные карманы за казацкий счет, конечно, не унимал. Богдан презрительно отшвыривал загребущие руки из Москвы, но его волновало, что при смене гетмана или царя «Статьи Богдана Хмельницкого» должны были переутверждаться. Он понимал, что его преемник доложен был быть таким же умным и талантливым как он сам, иначе в другом случае Украину ждет гибель совсем не многочисленного казацкого войска, лучших украинцев и Руина. То, что ничего подобного Хмельницкий при своей жизни не допустит, а за то, что будет делать старшина после его смерти, он ответственности не несет, Богдана Великого не устраивало. Гетман старался сделать результаты Украинской революции необратимыми, иначе самодержавные идиоты сотрут завоеванную реками крови республиканскую свободу, и место ослабевшего народа быстро займут более хитрые и сильные. Дело, впрочем, житейское, привычное за три последние тысячи лет. Богдан попробует объединить все украинские земли, что позволит ему создать, обучить и содержать стопятидесятитысячную казацкую армию – единственную гарантию украинской государственности. Если же не успеет… Тогда Хмельницкий со своими рыцарями должен стать национальным завещанием для будущих поколений украинцев.

Богдан вспомнил львовский коллегиум и уроки утонченно-чеканной латыни. «Exoriare aligius nostris et ossis ulter» – «Пусть из наших костей родится грядущий мститель». Однако, причин для мести в будущем быть не должно!

1654–1657 годы «Не ломитесь на нашу благословенную землю – потопчу и выверну вверх ногами. Да живет наша Украина вечно!»

Богдан вспомнил львовский коллегиум и уроки утонченно-чеканной латыни. «Exoriare aligius nostris et ossis ulter» – «Пусть из наших костей родится грядущий мститель». Однако, причин для мести в будущем быть не должно!

Принятие Украины в состав Московского царства было совсем не частным делом двух государств. Уже в апреле из Кремля выехали срочные посольства в императорскую Австрию, кардинальскую Францию, республиканскую Англию, королевскую Швецию, Данию, Голландию, Курляндию, Бранденбург, Молдавию, Валахию, Трансильванию, Турцию и Крым с объяснениями причин московского протектората над Украиной. Ждать дольше было нельзя.

Отношение европейских стран к Украинской революции и вмешательства в нее Москвы было различным. Австрия отнеслась к Переяславской Раде враждебно-прагматически, Дания настороженно, Англия спокойно, на Днестре и Дунае привычно лавировали. Швеция и Голландия с удовольствием начали поставки в Москву десятков тысяч мушкетов, пудов пороха и свинца. Реакция Европы устраивала союзников – если не помощь, то нейтралитет многих европейских государств был гарантирован, потому что уже многие и многие страны благодаря Богдану Хмельницкому хорошо знали цену несусветной и ненадежной Речи Посполитой.

На новом сейме делегаты привычно разрешили королю готовить новую армию вторжения на Украину, но о Москве почему-то забыли. Великий коронный гетман Станислав Потоцкий с кварцяным войском получил приказ атаковать Киев с запада, великий литовский гетман Януш Радзивилл с литовским войском – с севера. Жолнеры, наемники и добровольцы собирались в лагерь Яна Казимира.

Станислав Потоцкий предложил не присягавшему Москве брацлавскому герою-полковнику Богуну перейти на польскую сторону в качестве нового гетмана Войска Запорожского. Иван дураку отвечать не стал, сообщил обо всем побратиму в Чигирин и стал готовиться бить вщент очередное коронное войско. Компания 1654 года началась.

Добровольцы и наемники собирались в лагерь к Яну Казимиру в Полоном, далеко к северо-западу от полупограничной Винницы. 10 марта 1654 года пятнадцатитысячное кварцяное войско Станислава Потоцкого от Шаргорода ворвалось на Брацлавщину, привычно уничтожая все живое и мертвое. Иван Богун с двумя полками закрыл полякам у Умани дорогу вглубь Украины. Жолнеры обложили город-крепость, но казаки отбивались мужественно и уже 25 марта Потоцкий осаду снял, понимая, что вот-вот будет окружен.

Кварцяное войско рассыпалось по Брацлавщине и стало вырезать украинское население поголовно. 10 апреля Богун с подкреплениями Хмельницкого разбил жолнеров, которые стремглав бежали до Каменца-Подольского, где Потоцкий, достойный сын отца-нелюдя, получил от сената Речи Посполитой награду и почести за уничтожение двадцати украинских местечек и сел с их десятитысячным населением.

Оставшиеся в живых жолнеры Потоцкого перебрались в Полонное к королю, который никак не мог собрать новую армию вторжения. Деньги на оплату войска разворовывались и солдаты не торопились умирать в долг, а шляхта, понимая, что воевать придется не в корчмах, а по-настоящему, в поход не спешила.

О Москве и обьявленной ей войне Варшава, казалось забыла. Сенат и король, впрочем, понимали, что царское войско не спеша атакует Смоленск и Великое княжество Литовское, завязнет там в боях с Радзивиллом, оба войска ослабнут и Польская Корона, окончательно подомнет под себя Литву и добьет царские рати. О Богдане Хмельницком почему-то никто не думал. Считалось, что угроза кварцяного войска и крымской орды не дадут ему отправить под Смоленск ни одного полка. Гетман знал все, но думал по-другому.

26 апреля из Москвы на Брянск вышла первая рать воеводы Алексея Трубецкого. 15 мая из Кремля во главе с царем Алексеем Михайловичем двинулось все московское шестидесятитысячное войско. Само собой, царские родственники, которых на Москве называли «сильные люди», жаловаться на которых было некому, легко добились от своего слабого государя, чтобы во главе ратей были поставлены воеводы-никчемы. Яков Черкасский и Семен Прозоровский, совершенно не знавшие военное дело. Боевые князья попали в привычный авангард. Петр Шереметев возглавил разведывательный, Михаил Темкин и Василий Стрешнев – сторожевой, Никита Одоевский и Федор Хворостинин – передовой полки.

Сам интендант-любитель Алексей Михайлович с благословением патриарха Никона «в украинских делах» не спеша двигался в середине Дворцового полка с главными любителями бюджетных денег царства Иваном Милославским и Борисом Морозовым, в сопровождении дьяков любимого Приказа тайных дел Юрия Никифорова, Томилы Перфильева, Кирилла Демидова и Василия Ботвиньева. Рати не торопились и только 1 июня добрели до пограничной Вязьмы. До Смоленска оставался еще месяц пути, и ни о какой внезапности в атаке Великого княжества Литовского, конечно, не могло быть и речи.

* * *

На очередном июньском сейме Речи Посполитой опять было объявлено посполитое рушение, но сенат, понимая, что шляхта и в этот раз умирать не пойдет, впервые в польской истории принял беспрецедентное решение продавать шляхетство за деньги и участие в войне. Армия быстро и значительно пополнилась новыми дворянами-выходцами из купеческих и городских семей, детьми богатых и разбогатевшими авантюристами. Под Смоленск, конечно, новое коронное войско не торопилось, занимаясь комплектованием хоругвей и обучением новобранцев в Полонном.

Расчеты сената и Яна Казимира на стотысячную крымскую орду, которая должна была ударить в тыл Хмельницкому и раз и навсегда решить казацкую проблему, а затем вместе с войсками короля и Радзивилла разбить царя у Смоленска, вдруг не оправдались.

Неожиданно, 30 июня, перед самым выходом из Бахчисарая в поход, хан Ислам Гирей был отравлен в своем дворце на прощальном пиру ядом такой силы, что чуть не взорвался. Хан умер почти сразу в мучениях, разбирательство, кажется, установило, что монарха отравила кухонная украинская рабыня? и орда на антиказацкую войну не пошла, увязнув до конца походного лета в выборах и утверждении в Стамбуле нового хана.

Ленивые московские бояре привычно саботировали поход на войну, боясь случайной смерти от стрелы, ядра или эпидемии. Сам царь, забывая, что вместе с отцом создал непотребную вертикаль власти? писал, что многие бояре идут «с нами отнюдь не единодушно, но с двоедушием – вот злохитренные обычаи московские!» Кричавшие «Москва, вперед» хозяева Кремля были очень недовольны начавшейся войной, опасаясь убытков, мятежа и очередного военного позора. Сыщики Приказа тайных дел доносили, что в городских посадах постоянно идут разговоры о том, что «казаки панов перебили и нам бы неплохо своих повывесть, а корень боярский вообще вывести!» Шведский посол сообщал в Стокгольм: «Здесь беспрерывно боятся внутреннего восстания и беспорядка». Крикунов забирали в Разбойный приказ и в войска, но их было слишком много.

Дело, однако, усилиями Богдана Хмельницкого, было сделано. Царь Алексей Михайлович и патриарх Никон во всеуслышание объявили, что все земли Киевской Руси в составе Речи Посполитой принадлежат Московскому царству по исконному праву предков, а значит, впереди победа и слава.

Богдан Хмельницкий отлично знал все боярские группировки в Кремле, вел переписку с некоторыми главными боярами, всегда подкрепляя свои письма финансово. Он понимал, что Алексей Михайлович верит только в то, чего бы ему хотелось и всегда отбрасывает то, что ему не нравится. Богдан видел, что царь давно болеет «манией недоверия» и отталкивает от себя тех немногих людей, которые служили ему честно.

Хмельницкий зная, что Москва и Украина говорят и еще долго будут говорить на разных политических и социальных языках, очень боялся, что недоумения между двумя странами могут перерасти в смоченные кровью обиды, в результате которых украинские республиканские взгляды надолго, на века подчинятся московским самодержавным догмам. Другого выбора в спасении народа у Богдана Великого не было. Он уже добился того, что Украина вошла в состав России со всей своей национальной государственностью, а казаки, с их наследственными правами на землю получили даже больше, чем имели московские дворяне, получавшие поместья только в обмен за военную службу. Крепостного права для посполитых на Украине уже не было с 1649 года.

Гетман чувствовал, что в Европе после союза Украины и Москвы изменился баланс сил и политические весы качнулись на восток. Богдана Хмельницкого называли в Европе «русский Кромвель» и Москва, хоть и сквозь свои самодержавные зубы, была вынуждена с этим считаться. Богдан надеялся, что сможет достучаться до царя, убедить его действовать на благо России и Украины, а не на обогащение своего окружения, но понимал, что это будет совсем не просто.

Предложения украинского гетмана нанести быстрый двойной удар по полякам на всех украинских землях и освободить их все, на боярский Кремль впечатления не произвели. Бояр и царя интересовали только захват Смоленска и Беларуси, потом видно будет. Дьяки вовсю подсовывали недалекому царю всея Руси дурацкие приказы для Хмельницкого, который тут же предупредил никакого самодержца, что никогда не будет марионеткой в руках его нетямущих дело холуев-советников, знающих только как безнаказанно и дружно набивать свои бездонные карманы чужим добром. Богдан даже продуманно взорвался и в письме царю порекомендовал его дьякам-холопам хотя бы для смеха поинтересоваться военной ситуацией на Украине, а не пихать на исполнение государю лишенные смысла указания, направленные не на благо государства, а только на зарабатывание денег царскими приближенными и их бесконечным окружением.

Дьяки и бояре заявили Алексею Михайловичу, что Хмельницкий нагло и нечестно показывает всей Европе, что он умнее и талантливее самого великого государя и подсунули ему на подпись написанную корявым языком грамоту, которую предложили разослать по Беларуси и Украине: «Вооружились мы со многими ратными людьми на досадителей и разорителей святой восточной церкви греческого закона, на поляков, дабы через нас господь месть сотворил. И вы бы, православные христиане, прежде нашего царского пришествия разделение со злыми поляками сотворили и верны нам учинились, и тогда будут сохранены от воинского разорения дома и достояния ваши!» Некоторые белорусские местечки послушались царского «прелестного письма» и подняли мятежи, но помощь от Москвы, конечно, не получили и тут же были вырезаны хоругвями Радзивилла, по шляхетной традиции каравшего виновных и невиновных.

В начале июня далеким кружным путем к Хмельницкому прибыло посольство из Швеции, в которой свою сестру Христину на троне сменил воинственный Карл Х Густав, который с маху заявивший, что его утомили претензии на корону никчемного Яна Казимира Вазу, которые поддерживает сенат Речи Посполитой. Гетман и послы обговорили план совместных действий рождающейся антипольской коалиции и уже в августе шведский экспедиционный корпус начал перебрасываться в Лифляндию и Эстляндию, готовя удар по Польше с севера, само собой, с захватом Балтийского побережья.

Огромное московское войско, прибывшее в Смоленску 1 июля, уже месяц неудачно осаждало город, очевидно дожидаясь, когда литвины Радзивилла ударят по нему с фланга и тыла, отрежут от Москвы и разобьют. Чтобы не допустить подобного, по приказу Хмельницкого двадцатитысячный казачий корпус Ивана Золотаренко быстрым маршем от Чернигова вошел в Великое княжество Литовского и принял на себя войско Радзивилла, оставив царя и его рати один на один со Смоленском.

12 августа под Шкловом казаки вместе с отрядом Трубецкого разнесли хоругви литвинов, и Радзивилл, потерявший пушки и знамена, привычно унес ноги к Вильно. 13 августа казацкие полки вошли в открытые ворота Гомеля и в течение последнего летнего месяца заняли Могилев и даже Полоцк, а затем вместе с московскими полками ворвались в хорошо укрепленную Оршу. К началу сентября Смоленск был полностью отрезан корпусом Золотаренко от Великого княжества Литовского.

После переговоров с осаждавшим город царем, польский и литовский гарнизон Смоленска с оружием оставил замок, и 23 сентября 1654 года Алексей Михайлович торжественно въехал в древний русский город, тут же с удовольствием объявив в указе, что теперь он не только великий государь, но и «Великие и Малые и Белые Руси самодержец». Две недели московское войско пило за произошедшую вдруг победу.

Хмельницкий, отчетливо понимая, что не в коня корм, опять предложил Алексею Михайловичу двойным ударом из Беларуси и Украины разбить Польшу, закончив войну сразу в 1654 году. В ответ за уставшего царя дьяки ответили, что военная компания первого года войны закончена. 7 октября опохмелившееся московское войско, оставив гарнизон в Смоленске, спокойно ушло домой.

Богдан не удержался, понимая, что все опять возвращается на круги своя, и громко заявил, что сильным людям в Кремле реальное положение дел на Украине до лампады, им нужны только длительные заказы на военные поставки, а что касается московского войска, то «кулак не тем дорог, что машет, а тем, что бьет!» Царю доложили о дерзости его гетмана, но уставший от похода Алексей Михайлович привычно ответил: «Хмельницкий, старый лис, до того исхитрился, что когда-нибудь своей хитростью сам себя посадит на цепь».

В Чигирин для присяги Хмельницкому приехали четыреста белорусских шляхтичей и мещан, желая быть со своими городами в составе державы Войска Запорожского, а уж через нее в составе России. Тут же разгорелся и первый скандал меду царем и гетманом, быстро, впрочем, отложенный на время.

* * *

Московские рати благополучно ушли на зимние квартиры, но для Украины военная компания 1654 года совсем не закончилась. С августа Хмельницкий с полками стоял напротив королевского лагеря в Полонном, у Бердичева, прикрывая Украину от новой армии вторжения с запада и опасаясь нападения татар с юга.

В Крыму, наконец, появился новый хан Мухаммед Гирей и новый польско-татарский союзный договор был утвержден в Стамбуле подкупленным Варшавой главным визирем турецкого султана, приказавшему ханству повернуть оружие против казаков. Хан вышел из Перекопа с пятидесятитысячной ордой, оставив сына собирать неуспевавшие в поход чамбулы, и с похода послал письмо Хмельницкому, которому предлагал разорвать союз с царем: «Какая тебе от Москвы корысть? Они в лаптях ходят, а вы с ними дружите. Ты, Хмельницкий, слушай только хана, а больше не слушай никого. Я твой добрый брат, только отступи от Москвы. Или мы с королем сегодня пойдем на вас, а завтра на Москву».

Гетман, видя, что король с армией двинулся на юг к Тернополю поближе к орде, направляющейся к Умани, отступил к Белой Церкви, избегая страшного двойного удара с фланга и тыла. Богдан спокойно ответил новому хану: «Хватит писать неправду! Пусть вас бог судит. Мы будет защищать Украину от вас и поляков вместе с Москвой».

17 октября тридцатитысячная армия вторжения во главе с великим коронным гетманом Потоцким, польным гетманом Ландскоронским и коронным обозным Чарнецким без предусмотрительно вернувшегося в Варшаву короля от Бара и молдавской границы вошла на многострадальную Брацлавщину. Жолнеры и наемники с удовольствием писали в Варшаву, что отправились «на истребительную прогулку по Украине и от рубки украинцев у них уже и руки устали, потому что как только мы входим в местечко или село, то истребляем в них все хлопство, остальное довершает огонь». Завалив Брацлавщину трупами, убийцы в польской военной форме, устав рубить ни в чем не повинных людей, начали просто сжигать их и душить угарным газом.

В ноябре армия вторжения встала у небольшой крепости Буши-Яруги под Могилев-Подольском, где при штурме встретила отчаянный отпор шести тысяч казаков и десяти тысяч жителей, погибших все до одного и успевших взорвать пороховой погреб, взрыв которого похоронил под обломками многих оккупантов. К концу 1654 года Брацлавщины не стало, в двухсот семидесяти городах, местечках и селах погибли более двухсот тысяч жителей, почти столько же были уведены на арканах в Крым и это был свирепый, безжалостный и безусловный геноцид украинцев Польской Короной, освобождавшей богатые черноземы пятнадцатиметровой глубины для новых, покорных переселенцев. Оставшееся в живых население уходило к Хмельницкому и на Слобожанщину, а Станислав Потоцкий универсалом объявлял Украине, что если она не покорится, то коронное войско сделает ее сплошной Бушей. Гоноровые шляхтичи с удовольствием рассказывали товарищам, как они топили женщин и детей, спрятавшихся в пещерах вокруг Буши, и не слышали за панским гоготом, как раскатывается от Днепра грозный казацкий рык: «Горе тебе, Польская Корона, ибо ты получишь все, что тебе причитается».

Богдан Хмельницкий уже не мог прикрыть все украинские земли от безжалостного нападения с запада и юга. Двадцатитысячный корпус Ивана Золотаренко держал Беларусь и готовился действовать совместно с московскими и шведскими войсками. Десять тысяч казаков во главе с Иваном Богуном дрались в Брацлаве, мешая польскому прорыву к Киеву и Днепру. Тридцать тысяч казаков самого Богдана от Канева и Черкасс готовились перехватывать пятидесятитысячную крымскую орду, готовую ворваться на Украину от Днестра до Буга и устроить в ней мгновенный погром. От пули польского снайпера, пущенной с колокольни, погиб геройский и талантливый Иван Золотаренко и у Хмельницкого почти не оставалось полковников-побратимов, «участников знаменитого «совещания в роще». Шестьдесят тысяч старых и новых казаков – это было все, что мог противопоставить гетман уже пятидесятитысячной польской армии и стотысячной орде Мухаммед Гирея, к которому сын привел огромные подкрепления.

Довольный Потоцкий объявил, что союзные польско-татарские войска идут на Киев и Хмельницкому конец. 8 декабря коронное войско атаковало корпус Богуна в Брацлаве, было с большими потерями отброшено и начало окружать город. Богун тут же отступил через Буг, сжег за собой мост и встал у Умани. Поляки, рвавшиеся на Украину с татарами с юга-запада, остановились в Ладыжине и Тростянце и тут же вырезали в яростно защищавшемся местечке Демовке четырнадцать тысяч казаков и мирных жителей вместе с семьями.

10 января 1655 года польское войско с запада подступило к Умани, ставшей центром обороны Украины. С юга от города уже стояла крымская орда Мухаммед Гирея. Сто пятьдесят тысяч солдат и татарских всадников не спеша готовились враз стереть десять тысяч казаков Богуна и затем взять Киев. Они, конечно, не знали, что дождавшийся в Корсуни десятитысячный московский корпус Шереметева Богдан Хмельницкий с тридцатью тысячами своих витязей уже тихо и незаметно стоит к северу от Умани, у Жашкова, готовя разгром втрое большей армии оккупантов и слушая, как дрожит у небольшого городка Охматова ожидающая ужасную битву украинская земля.

В свою новую армию вторжения Польша смогла собрать только десять тысяч немецких наемников. Еще осенью Богдан обнародовал скопированную тайной стражей переписку Варшавы и Бахчисарая, и европейские газеты перепечатывали неофициальный ответ хана на предложение сената за деньги и пленных атаковать Украину: «Пока мы дружили с казаками, мы наполняли Крым невольниками. А теперь мы что возьмем, воюя за поляков против казаков? Когда казаки бились за свободу, нам доставался ясырь. Когда будем биться за поляков, нам не будет такой выгоды. Да и гордые шляхтичи никогда не будут биться для нашей пользы».

Вся христианская Европа говорила о том, что Речь Посполитая платит деньги мусульманскому Крымскому ханству за разбой и разрешает уводить население в плен. Во многих странах общество было возмущено тем, что Польша специально стравливает между собой христианские народы и наводит на них неверных. В Речь Посполитую сразу же сократился поток наемников, потому что в польской армии стало позорно служить даже за деньги. Богдан Хмельницкий громко заявил, что алчная Варшава лезет за человеческими жизнями, как жаба на сыпучую кучу, а иностранные послы из Чигирина писали в докладах начальству, что когда поляки униженно просили у союзных теперь татар вернуть им без выкупа из Крыма своих пленных, то получили из Бахчисарая презрительный ответ: «Бессмысленно и говорить о том, что взято саблей».

По приказу Хмельницкого запорожцы разнесли турецкий Измаил с округой, и главный визирь заявил на Диване в Стамбуле, что «лучше ладить с этим воинственным народом». Послы Богдана передали Мухаммед Гирею письмо: «Уже много лет Черное море не видело казацких чаек. Будет ли вам хорошо, если вы разорвете наш союз? Вы ели хлеб-соль с нами и были в покое. Мы на поляков не нападаем, мы на своей земле стоим твердо. Это они любыми способами хотят нас искоренить. Бог им не поможет!»

Получив под Уманью грозный окрик из Стамбула и угрозу разгрома Крыма от Хмельницкого, Мухаммед Гирей надолго задумался. Пусть поляки и казаки в этот страшный мороз сами режут друг друга. А орда… Там видно будет. Как бы не оказаться изгнанником на султанском Родосе или не взорваться от яда, или казацкой сабли. Хан еще немного подумал и передал Потоцкому, что орда пойдет в атаку на Умань сзади жолнеров и наемников, и великий коронный гетман со скрипом согласился не желая, как до этого Хмельницкий, получить удар в спину. Тут же узнавший обо всем Богдан громко заявил на весь Днепр: «Бачили польские очи, что куповали». Коронное войско в двадцатиградусный мороз ринулось на Украину почти без татарской конницы. Там видно будет.

Богун укрепил Умань кроме крепостных стен еще двумя линиями рвов и валов и обильно полил их водой, превратив их в неприступные ледяные горы. Потоцкий приказал обстреливать город разрывными гранатами, чтобы вызвать пожар, но казаки и горожане закрыли крыши многих домов мокрыми шкурами и холстами, и в помощь витязям пошел бесконечный снег. Поляки разбили пушками первый вал и ворвались в передовой ров, где тут же были убиты подготовленной резкой атакой с двух сторон. Первый день штурма закончился ничем, а вечером поляки узнали, что к северо-востоку от Умани встало небольшое войско Хмельницкого, обозначившего себя в надежде, что великий коронный гетман сделает глупость и пойдет на второе слабейшее его армии казацкое войско, оставив у себя в тылу в блокированной Умани корпус Богуна, который, конечно знал, что надо делать в подобных случаях.

Потоцкий сын своего отца, разумеется, глупость сделал. 17 января польская армия вторжения, оставив у Умани заслоны, через знаменитое Монастырище пошла к Охматову, небольшому местечку в нескольких километрах от Жашкова, прикрытого Полтавским полком. Восточнее городка, у села Багва их встретил укрепленный табор Хмельницкого, планировавшего уничтожить армию вторжения в затяжных оборонительных боях и партизанской войне, нейтрализовав Мухаммед Гирея золотом и страхом казацкой мести. Хан, впрочем, не возражал. Результат похода – это добыча, остальное, как получится.

* * *

В ночь на 18 января в небывалый тридцатиградусный мороз на большой равнине началась ожесточенная трехдневная Охматовская битва. Хмельницкий, не имевший преимущества в воинах, привез под Умань очень много пушек, почти все из которых были установлены на обитые железом возы. Три дня от непрекращающихся выстрелов содрогалась украинская земля, дав смертной равнине имя Дрожиполья.

На снегу, в мороз, в темноте при вспышках ружейных и орудийных залпов, шла колоссальная рукопашная битва-резня на возах. Противники, бросив оружие, рвали друг друга зубами, яростные стрельцы Шереметева, с похода попавшие в небывалую еще для них бойню, умело отбивались оглоблями. Богдан выстроил полукругом у одной из сторон табора пятьдесят передвижных пушек, позволил польским тысячам прорваться внутрь табора и в минуты положил их там всех, мгновенно закрыв прорыв подготовленными возами, из-за которых сразу же в лоб жолнерам ударили десятки фальконетов.

К рассвету бой затих. Потоцкий попросил Мухаммед Гирея окружить казацкий табор с трех сторон, чтобы взять его измором и штурмом. Хан казаков окружил, но на штурм не пошел, глядя, как два дня 19 и 20 января, Хмельницкий умело сокращал бросавшуюся на него с южной стороны табора польскую армию, поставив ряды скованных рядами возов даже друг на друга и выложив перед ними высокий вал обледенелых трупов жолнеров и наемников, погибавших уже тысячами.

На третью ночь боя из Умани вдруг вырвался десятитысячный корпус Ивана Богуна, с тыла ударил по польской армии, разрезав ее в минуты, как острый нож режет заиндевевшее коровье масло, перебил еще несколько тысяч оккупантов и прорвался к Хмельницкому. Богдан пропустил в табор за геройским Иваном и его отчайдухами рвавшихся за ними жолнеров и опять перебил их большое количество, возглавив контратаку вместе со своим побратимом.

Если бы не стотысячная, хоть и пассивная орда Мухаммед Гирея, с новой польской армией было бы закончено 21 января 1655 года. Вынужденный защищать табор со всех четырех сторон, Богдан поставил свою конницу внутрь возов и прямо в передвижной крепости атаковал пораженного Потоцкого, загоняя его под удар свежего Полтавского полка Мартына Пушкаря из Охматова, находившегося в нескольких километрах от Багвы.

Два дня, 21 и 22 января, пришедшие в бешеную ярость польские хоругви контратаковали неумолимо надвигающихся на них казацкие возы, теряя и теряя солдат под залпами сотен хмельницких орудий. В ночь на пятый день битвы у села Буки в тыл и фланг армии вторжения из Охматова ударил Полтавский полк, тут же поддержанный конной атакой Хмельницкого. Утром 23 января до великого коронного гетмана Речи Посполитой, наконец, дошло, что еще через пять дней такого сражения у него кончатся жолнеры и наемники.

Потоцкий, Ландскоронский и Чарнецкий поняв, что из пятидесятитысячной армии они положили в долгожданный чернозем уже больше ее половины, включая почти всю наемную немецкую пехоту, невиданное жалованье которой, разумеется, не пропало даром, рванулись с полузамерзшими хоругвями назад, ко Львову. Грабившая всех и вся орда двинулась к Перекопу, но была нагнана и разбита усиленной войсковой группой Ивана Богуна, отбившего захваченных украинцев и взявшего в плен более трех тысяч татарских воинов. Мухаммед Гирей все же сумел влететь на Крымский полуостров впереди своих чамбулов.

Сумасшедшая битва на Поле Дрожи под Ахматовым закончилась и ошарашенный увиденным воевода стрелецкого вспомогательного корпуса боярин Шереметев все никак не мог изложить увиденный ужас и геройство в донесении царю Алексею Михайловичу. Впоследствии участвовавшие в сражениях вместе с казаками стрельцы стали самой боеспособной и отважноя частью очень рыхлого и плохо управляемого московского войска.

К началу февраля 1655 года на Украине закончилась военная компания 1654, переяславского года. Через месяц, в марте, началась новая война на Днепре.

Татарские чамбулы разбойничали между Каменец-Подольским и Могилевом-Днестровским, злобные польские хоругви от Шаргорода вырезали и вырезали все еще оставшееся живое и грабили мертвое, с удовольствием слушая истерические вопли из Варшавы о том, что «лучше пусть все на Украине обратится в прах, нежели отчизна будет в постоянном страхе от этих мятежников.

Как львы, измученные непрерывными боями казаки били и били и били прорывавшихся и прорывавшихся и прорывавшихся на Украину оккупантов и их наемников и польские очевидцы писали в Варшаву, что «особенно страдала пехота – одни замерзли, другие побиты, третьи умерли, четвертые убежали, а оставшиеся терпели нужду». Весной 1655 года Польской Короне, переставшей опасаться мороза, предстояло новое заслуженное испытание. На нее надвигался Потоп.

В мае 1655 года в Белую Церковь из Москвы подошел новый корпус воевод Бутурлина и Ромодановского, сменивший стрельцов Шереметева. Сам Алексей Михайлович с главным войском двинулся в Беларусь, действуя на линии Смоленск – Гродно. В июле московские рати взяли оставшиеся, наконец, без войска Вильно и вошедший в столицу Великого княжества Литовского счастливый Алексей Михайлович, «самодержец Великие и Малые и Белые Руси», тут же добавил в свой бесконечный титул «великий князь Литовский».

Хмельницкий, однако, продолжавший держать в Беларуси двадцатитысячный корпус Ивана Нечая, и вставший в мае с полками на линию Белая Церковь – Брацлав – Каменец, уже больше не оставался с поляками и татарами один на один. В апреле 1655 года Польскую Корону атаковала Швеция.

В ответ на страшный шведский удар с севера Ян Казимир обратился к Украине с универсалом, в котором обещал ее, может быть, простить, если она изменит Хмельницкому. В польско-литовском обществе вполне обоснованно стали считать своего короля идиотом, отчетливо сознавая, что Речь Посполитая, уничтожая все на своем пути, уничтожает и себя. Туда и дорога.

К середине XVII столетия Балтийское море уже можно было бы называть Шведским озером, если бы не польское побережье у Гданьска-Данцига и устья Вислы. Участвовавшая в Тридцатилетней войне шведская армия была великолепно вооружена, снаряжена, опытна и имела талантливых полководцев. Объявив войну Речи Посполитой, шведский король Карл Х Густав во главе пятидесятитысячной регулярной армии в начале лета 1655 года ворвался из Померании в Польшу, взял ее балтийское побережье и за три месяца почти полностью занял Речь Посполитую, без боя войдя 8 сентября в сдавшуюся гоноровую Варшаву и 1 октября в Краков.

Вместо того, чтобы отбиваться от шведов, коронное войско Станислава Потоцкого по приказу короля и сената отупело стояло у Львова, очевидно ожидая, когда же его разобьют казаки Богдана Хмельницкого. На рассвете 18 сентября 1655 года в урочище Каменный Брод при Слонегородке хлопцы Запорожского Войска неожиданной атакой по сделанному за ночь мосту через озеро выманили на себя всю польскую армию и стерли ее ударами с флангов, взяв почти все коронные знамена. Пройдя за месяц через Замостье и Хелм, 15 октября украинский гетман вошел в открывший ему ворота польский Люблин, впервые в Украинской революции перейдя польскую границу. Богдан освобождал и собирал под свою булаву все украинские земли, устанавливая казацкое управление на Подолии и Волыни. Под Бучачем он загнал в Серет тридцать польских хоругвей, города сами открывали перед ним ворота, а гарнизоны переходили на его сторону, даже выдав Хмельницкому брата великого коронного гетмана Павла Потоцкого, отосланного гетманом в Москву в подарок Алексею Михайловичу.

Универсал Богдана Хмельницкого читала вся Речь Посполитая и Европа: «Нет больше надежды полякам, у которых нет никакого войска, и Речь Посполитая это заслужила, потоптав права божеские и человеческие. Украина теперь там, где есть казацкие сабли!»

Беда пришла откуда не ждали. Тут же после объявления универсала Карл Х Густав легко нарушил договор с Хмельницким не трогать и не претендовать на украинские земли. Срочное шведское посольство из Кракова в Люблин предъявило гетману королевские права на Галичину и Волынь, угрожая войной в случае неповиновения. Сцепив зубы, угрюмый, как и весь последний год, Богдан развернул свое всегда победоносное войско домой. Как лев, великий стратег и воин дрался и боролся за всю любимую Украину с Польшей, Крымом, Москвой и Швецией и рвал, рвал, рвал свое золотое сердце.

Грустно ехал Богдан во главе отряда характерников и семитысячного отборного отряда, отдельно от главного тридцатитысячного казацкого войска и корпуса Шереметева. Он, конечно, знал, что от Каменец-Подольска ему наперехват быстро двигается пятидесятитысячная орда Мухаммед Гирея. Гетман нашел прекрасную позицию между Зборовом и Тернополем у местечка Озерная и попросил тайную стражу аккуратно сообщить хану, что он двигается отдельно от всего войска. Только что гетман получил письмо Мухаммед Гирея, требовавшего оставить ему весь московский корпус на расправу, за что хан пропустит его домой. Богдан прочитал письмо ехавшему с ним боярину, предупредил, что на рассвете гетмана, штаб Шереметева с семитысячным казацким прикрытием и тысячей стрельцов атакует вся крымская орда и приказал готовить круговую оборону, зная, что по его приказу характерники уже тихо заводят в тыл Мухаммед Гирею все главное казацкое войско. Казаки молча готовились к очередной несусветной битве.

Утром 9 ноября маленький табор гетмана окружила и атаковала довольная орда. Не сумев прорвать фантастическую круговую оборону Богдана на холме за весь осенний день, татары легли спать. Через несколько часов двойным ударом уставшее войско Мухаммед Гирея было разнесено в щепки огромной казацкой засадой, отчаянно и яростно рубившимися плечом к плечу казаками и стрельцами, усеявшими урочище у реки Гнилая Липа горами ордынских трупов.

Потрясенный проигранной победой Мухаммед Гирей не рванулся к Перекопу, но потребовал личной встречи с Хмельницким. Хан с гвардейцами-сейменами и гетман с характерниками встретились на виду остатков орды и казачьих полков.

На вопрос возбужденного хана:

– Зачем ты объединился с москалями, а не с нами? – Богдан мудро и громко ответил на всю Украину и Крымский полуостров:

– Вспомните, сколько вы получили от нас выгод и сколько вы увели пленников, за которых получили выкуп. Вы теперь свободно плаваете по Черному морю, не страшась казаков. Вы, ходившие в овчинных тулупах, теперь ходите в златотканых одеждах по милости казаков. Чем вы за это нам заплатили? Дня не хватит перечислять все ваши коварства и оскорбления, но я припомню их тебе, чтобы ты увидел, что я тебя не боюсь.

Под Брестечко хан постыдно бежал с поля сражения и задержал меня – и я погубил войско и в один день уничтожил мои прежние победы! Такова ваша татарская дружба! Из-за хана мы допустили ляхов на Украину, на нашу погибель.

Вспомни Жванец. Казаки принудили бы поляков признать свое отечество свободным и был бы конец войне, и остались бы целы города, села и люди. Это вы, понимая, что если мы с поляками помиримся, то вам нельзя будет вольно ходить в Речь и пленить христиан, как скотов бессловесных, помешали нашему союзу, предлагая полякам отдать нас на поругание и погибель. Вы всегда мешали нам примириться для того, чтобы самим терзать Польшу и Украину!

Растерявшийся от гетманской правды недобитый Мухаммед Гирей почти сорвался:

– Ты дерзок с монархом. Не забывай, я могу захватить тебя! – и мгновенно получил ответ Хмельницкого:

– Я, Богдан, равный тебе народный вождь. Захватывай, и мои воины тут же разорвут тебя на куски!

– Ты обезумел, на кого пошел? Или у тебя войска больше, чем было у всех русских князей, которое хан Бату истребил и потом веками владел Киевом?

– Твой ум омрачила гордыня. Ты хочешь меня устрашить, как малолетнего хлопца? Интересно, помогут ли тебе бывшие сильными Сибирское, Казанское, Астраханское ханства? Где они? Почему не помогают? Потому что они давно под властью Москвы. Ты хвалишься Батыем? Война надобна обоюдоострому мечу: полученное Батыем – потеряно Мамаем!

Впервые возвращавшаяся в Крым побитая орда не вела с собой на арканах ни одного пленного.

Положение Речи Посполитой было катастрофическим. Потерявший Варшаву, Краков и Вильно Ян Казимир унес ноги к королевской родне в Силезию, а королята и шляхта во главе с Потоцким и Радзивиллом дружно присягали шведскому Карлу Х Густаву, усаживая его на польский трон на условиях сохранения религиозных и гражданских прав населения. Независимым в огромной стране оставался только Ченстоховский монастырь, в котором сидел Стефан Чарнецкий, охранявший святыню польского народа. Из Силезии Ян Казимир прислал к Хмельницкому магната Любомирского, предлагая Украине автономию, а казакам – шляхетство и поместья за военные подвиги во славу Польской Короны. Богдан молча дал почитать послу копию его королевской инструкции, где Ян Казимир приказывал Любомирскому после Чигирина тут же ехать в Бахчисарай и натравливать хана на Украину. Ответ мудрого Богдана Хмельницкого позорному Яну Казимиру стал широко известен в Европе:

«Цена польскому королю и его обещаниям грош! Вы, шляхта и нобили, не держите слова, данного хлопским схизматам. Где королевское исполнение его обещаний? Шляхта издевалась над нами и презирала вынужденное бессилие посполитых, вызвав всеобщую ненависть украинцев, людей, более всего склонных к спокойствию.

Обманув нас столько раз, король хочет мириться? Поздно! Было время, когда в огромном здании Речи Посполитой мы вместе наслаждались счастьем и радовались нашим общим успехам. Казаки отклоняли от королевства грозящие опасности и принимали на себя удары варваров. Тогда страна процветала и сияла счастьем в глазах всех народов, которые ей завидовали. Никто не брал добычи с Польского Королевства, но куда только польские войска шли вместе с казацкой силой, то везде торжествовали и пели победные песни. Затем нобили, называющие себя королятами, начали нарушать нашу свободу и стали бить нас по голове. Мы, когда нам сделалось больно, начали кусаться. Тогда и случилось, что и нас большая часть посечена, и королевских сынов немало пропало. С этих пор, как только придут нашим народам на память страшные бедствия, нанесенные друг другу, тотчас возникнет такое негодование, что все будут готовы размозжить друг другу головы. Если и начнем мириться, то от любой малейшей причины не доведем дело до конца.

Между нами – смерть сотен тысяч наших братьев и этот гнев не унять! Самым разумным будет, если Польша откажется от украинской земли, которая по-прежнему в силу географического положения будет защищать ее от басурман. Но я хорошо знаю, что даже если в Польше останется только сто шляхтичей, они никогда не откажутся от своих притязаний к чужому добру. И я также хорошо знаю, что пока казаки держат в руках оружие, они никогда не откажутся от свободы и не отдадут свою землю никому. А потому – прощай, Польша! Живи в своем доме, как тебе угодно, а мы будем в своем.

Я ухожу домой и оставляю Люблинское и Белзское воеводства. Пусть король возвращается и ведет переговоры с Москвой и Стокгольмом. Казаки не пойдут против Польши, если она признает независимость Украины, как только что Испания признала независимость Голландии. Но я знаю, что это исключено. Ни король, ни этот пыхатый сейм подобного никогда не сделает”.

Увидев, что шведский король ничем не отличается от своих польского и московского монарших собратьев, Хмельницкий отчетливо понимал, что еще ничего не кончилось. Гетман всеми силами пытался спасти всю соборную Украину в этом несусветном международном кубле и видя, что вот-вот науськанная Варшавой Москва сцепится со Швецией из-за Балтийского побережья, и он никогда не сможет объяснить Кремлю, что выход России на Балтику легко может обеспечить создаваемая славянская сверхдержава почти сразу же после своего становления. Богдан все же немного успокоился. Он искал и не находил способа, которым умиравшая Речь Посполитая сможет заставить Москву плясать польский краковяк в международных делах себе во вред. Дай бог, пронесет очередную беду мимо нашей хаты.

Не пронесло.

Швеция предложила Москве разделить Речь Посполитую, предлагая ей намного более выгодные условия, чем те, которые Москва получила через двенадцать лет кровавой войны по Андрусовскому миру 1667 года с Польшей. Стокгольм сразу же признал за Кремлем права на Украину и Беларусь, за что предлагал Москве признать и его захват всего Балтийского побережья, включая устье Вислы. Уже весной 1655 года Россия могла взять под свой протекторат все украинские и белорусские земли, объединив их в национальных автономиях и создать невиданную по территории и мощи Славянскую конфедерацию во главе с Кремлем.

Алексей Михайлович, самодержец с совсем короткой памятью, никогда не был крупным политическим деятелем, а уже о его боярском и дьяческом окружении говорить было просто стыдно. Тусклое государственное небо Москвы еще со времен Ивана IV Ужасного почти не озаряли талантливые звезды не только стратегического, но даже и тактического масштаба. На уступавший в отрицательном профессионализме своему собрату Яну Казимиру, царь даже не мог элементарно оценить колоссальные выгоды создания грандиозного славянского государства, а уж окружавшие его родственные «сильные люди», в основном нравственные уроды, беспокоились только об увеличении личной прибыли и влияния, для получения еще большей личной прибыли, но совсем не государственным благом.

Всегда действовавший быстро, энергично и решительно, Богдан в холодной ярости тонул в вязких и бездельных московских берлогах, отправляя и отправляя умные посольства к неделящему свою власть ни с кем кремлевскому самодержцу, но всегда в сопровождении особых гонцов с подарками к царским «сильным людям» для того, чтобы они не то, чтобы помогали, но просто не мешали его украинским планам. Украино-российское союзное колесо скрипело и проворачивалось вокруг своей оси, потому что государственным боярам и дьякам всегда было мало.

Удар из Москвы пришел неожиданно-ожидающе и кремлевская тупость в союзе со шведской глупостью помогла псевдореспублике на Висле возродиться из небытия.

Вместо того, чтобы вежливо укрепляться на польском троне с помощью лояльного отношения к своим новым многомиллионным подданным, Карл Х Густав очень быстро ухитрился восстановить их против себя. Шведский король во всеуслышание заявил полякам, что «только его сабля будет писать законы побежденным», и в помощь своему монарху шведские солдаты начали оскорблять костелы.

Пытаясь погасить последнюю независимую часть Польши и ее религиозную святыню, шведы напали на Ченстохов и воззвания Стефана Чарнецкого из монастыря с чудотворной иконой Богородицы подняли народ. Католики-поляки атаковали протестантов-шведов и вынесли их короля вместе с армией из столичной Варшавы в Пруссию уже весной 1656 года, вытерпев северных захватчиков только девять месяцев.

К маю 1656 года Стокгольм прислал в Чигирин несколько посольств с предложениями о совместных действиях против всех, при этом отказываясь наотрез признавать Украину независимым государством, но только юго-восточной частью Речи Посполитой, которая вот-вот опять будет принадлежать шведскому королю. Внешне невозмутимый, как скала, Богдан Хмельницкий совсем не забыл, как Карл Х Густав не дал ему объединить всю Украину под гетманской булавой, но со шведскими послами был безукоризненно вежлив, не желая ссорится с каким-никаким варшавским недругом.

Гетман направил посольство в Стамбул, которым еще раз объяснил турецким визирям, что объединился с Москвой потому, что не мог выдержать двойную атаку Польши и Крыма. Богатое казацкое посольство встретили на Босфоре очень доброжелательно и Богдан активно использовал турецкие и шведские переговоры, как противовес польским и московским делам, хорошо понимая, что реальной помощи Украинской революции не окажет никто. На очередное предложение о дружбе и войне с Москвой от вернувшегося из Силезии в Варшаву Яна Казимира, Богдан прогремел на всю Речь Посполитую:

– Каково же безумие короля и сенаторов! Вы, грозившие в прошлом году истребить нас одним ударом, хотите использовать для своей защиты нашу кровь! Довольно считать нас глупцами, смотрите, наконец, не на восток, а в зеркало. Пусть знает вся Польша, что мы не войдем с ней в переговоры, пока она не откажется от Украины. Пусть поляки официально объявят нас свободными, и тогда мы будем жить с ними, как друзья и соседи, а не как подданные и рабы, и напишем наш договор на вечных скрижалях. Я знаю – пока в Польше будут властвовать королята и их шляхта – не быть миру между украинцами и поляками!

Самодержавному царю Великие и Малые и Белые Руси и великому князю Литовскому хор придворных бояр и дьяков час за часом, день за днем и неделю за неделей дружно пел в уши, что Алексей Михайлович вот-вот без особых усилий станет монархом огромного вселенского государства, равным Александру Македонскому, Юлию Цезарю и Тамерлану. Сенат, понимая, что вскружить и задурить голову не стратегическому царю не трудно, начал быструю и очень короткую интригу с Кремлем, в котором давно полюбили совершать политические глупости.

В декабре 1655 года союзное Польше посольство Австрии привезло в Москву совсем неконкретные предложения царю Алексею Михайловичу стать кандидатом в претенденты на трон Речи Посполитой, который не собирался освобождаться еще десятки лет, до совсем не скорой смерти короля Яна Казимира. Шестым участником избирательной компании можно было стать в случае объявления войны Швеции и охлаждения к Украине. Даже рассматривать подобную несусветную чушь было верхом политической тупости, но недалекому Кремлю сказка о невозможном почему-то понравилась.

Невероятно, но вместо создания великолепной и могущественной до невозможного Славянской конфедерации во главе с Россией, царь и Боярская Дума, находясь в твердом уме и трезвой памяти, легко на весенних 1656 года переговорах в Вене согласились с несоглашаемым, в очередной раз подтвердив в Европе свою репутацию необразованных и недалеких варваров, не имеющих чувства реального.

После того, как Москва за иллюзию польского трона согласилась воевать со Швецией, австрийские посредники вдруг заявили, что Кремлю хватит Смоленска и того, что он сможет отвоевать на Балтийском море, а Украину и Беларусь придется почему-то вернуть Польше. Царю и великому государю беспокоится не надо – ведь когда-нибудь он встанет во главе Речи Посполитой и все будет в его самодержавной державе.

Никакие московские дипломаты не поняли, что на переговорах было произнесено главное и не обратили на эти слова о славянских соседях внимания. Главное – иллюзия достижения невозможного и политическая реальность здесь ни при чем!

Заключив перемирие с Речью Посполитой и не получив от Австрии и Польши никаких гарантий насчет варшавского трона, 17 мая 1656 года рыхлая Москва гордо объявила войну Швеции. Через неделю уже готовые рати во главе с царем двинулись к Риге. Кремль в очередной раз хотел откусить больше, чем мог проглотить, потому что давно уже потерял чувство меры.

Алексей Михайлович еще в Москве заявил, что идет спасать свою будущую отчизну Речь Посполитую от посягающей на нее Швеции. Самодержцу сказали, что в войне ему помогут Дания и Курляндия и царь с удовольствием принял желаемое за действительное. Ему, правда, не сказали, что Дания нападет на Швецию почему-то только через год, когда все уже будет кончено, будет быстро разгромлена и потеряет часть своих земель, а помощь Курляндии окажется символической. Но так называемый Тишайший не мог анализировать ситуацию даже на два шага вперед.

Московское войско шло на Ригу все лето и тут же по приходу завязло в осаде почти навсегда. Простояв под городом до середины октября и потеряв от болезней двадцать тысяч воинов из ста, Алексей Михайлович, больше никогда не ходивший в военные походы, снял позорную осаду и во главе разбегавшихся кто куда ратей вернулся в Москву, само собой, потеряв все достигнутое в Прибалтике и Великом княжестве Литовском за две последних военных компании. Современники писали, что еще пять лет на дороге от Риги к Полоцку «лежали кости не похороненных русских в ямах, полных трупов, почти не прикрытых землей». Европа смеялась, слушая шведских дипломатов, говоривших, что «самодержавный стукнулся головой о Ригу». Дело для Московского царства привычное.

* * *

Война Москвы и Швеции спасла Речь Посполитую от потери государственности. С августа 1656 года в Вильно шли русско-польские переговоры, на которых после рижского позора поляки стали намного неуступчивее. С середины октября польские послы отказались признавать за Москвой земли на Украине и в Беларуси. На вопрос царского посла Никиты Одоевского, а как же насчет польского трона для нашего великого государя, сенаторы насмешливо ответили, что в Речи Посполитой короля избирают на конкурсной основе и Алексей Михайлович, конечно, может зарегистрироваться кандидатом в короли. Правда, для этого ему нужно перейти из православия в католичество, вернуть Варшаве Смоленск и все русско-польские спорные земли, начиная с XI века. На предложения Кремля заключить хотя бы антишведский союз, Речь Посполитая ответила отказом.

24 октября 1656 года Польша и Москва заключили перемирие на условиях Варшавы, и над самодержавным Алексеем Михайловичем и его Боярской Думой долго хохотала вся Европа. Имея в 1654 году все политические преимущества перед Польшей, через два года царь потерял их все.

Война со Швецией Москве была, конечно, не по зубам. В ноябре 1658 года под Нарвой Стокгольм и Кремль подписали трехлетнее перемирие с сохранением status qvo противниками, и Алексей Михайлович с трудом ушел о того, чтобы не подписать мир на позорных условиях Столбовского договора смутного 1617 года и надолго забыл мечты об ижорском побережье Финского залива Балтийского моря.

До рождения гения Петра Великого оставалось еще пятнадцать лет и половину столетия Московское царство заслуженно служило в Европе мальчиком для битья. Разгром Московского великого княжества Иваном IV Ужасным в середине XVI века даже через столетия продолжал отбрасывать Россию в европейской политике в никуда.

Перемирие и противоестественный союз Москвы и Варшавы разрушил мечты Богдана Хмельницкого о единой независимой Украине. Понимая, что не в коня корм, он писал царю, что «поляки, после того, как управятся со шведами, атакуют Ваше царское величество». В ответ на письмо послов гетмана не пустили на переговоры в Вильно, заявив казакам, что они царские подданные, а значит, не имеют право голоса.

По взбудораженной Украине пошли разговоры, что Москва отдает Украину Польше и Хмельницкий просил царя не договариваться с Речью Посполитой за счет украинских земель, хорошо зная, что грубая Москва не будет обращать внимание на его призывы и традиционно сделает фатальную ошибку в европейской политике.

Москва и Польша делили украинские земли так, как будто там никто не жил. Сначала царские послы заявили польским сенаторам: «Малая Русь, Подолия и Волынь, замки и поветы, где теперь стоят царского величества Войска Запорожского люди, принадлежат Московскому государству по реку Буг навечно». В ответ польские сенаторы заявили, что снимают требования к будущему кандидату в короли Речи Посполитой перейти из православия в католизм, правда, забыв добавить, что роль простого статиста на выборах, которые состоятся через пять или пятьдесят лет, Алексею Михайловичу оставляется. Москва тут же сломалась и осенью 1656 года на русско-польских переговорах в Вильно впервые в международный оборот были введены термины «Правобережная и Левобережная Украина» и деление казацкой страны по Днепру. Для рассматривания кандидатуры царя Алексея Михайловича для участия в теоретических выборах короля Речи Посполитой сенат и магнаты даже не стали собирать сейм.

Узнав о результатах переговоров в Вильно, Богдан Хмельницкий был потрясен. Варшава легко нашла ключик к Москве и спасла свою жизнь таким способом, который не мог даже прийти в голову гениального гетмана. Он горько писал царю, что с Варшавой договариваться о чем-нибудь бесполезно, обманет ровно через пять минут после подписания договора:

«Мы вам в прошлых грамота объявляли о тех ляшских хитростях, что они с вами поступят хитро и не по правде и тот Виленский договор не исполнят. Они и не мыслили, чтобы Ваше царское величество короновать короной Польши и Великого княжества Литовского. Поляки, мало отдохнув, договорясь с султаном, татарами и другими – на Москву пойдут снова.

Мне, гетману в диво, что бояре Царского величества ничего ему хорошего посоветовать не могут!

Еще не получил царь польскую корону, а уже начата война со Швецией! Не будь я в дружбе со Швецией, Семиградьем, Молдавией, Валахией и Крымом, поляки бы в союзе с ними предали бы Украину огню и мечу, пока войска московские к нам бы неторопливо поспевали!»

Теперь, после Вильно, в котором Москва и Варшава заявили о существовании Правобережной и Левобережной Украины, решения Переяславской Рады не стоили ничего.

Хмельницкий имел полное право разорвать союз с Москвой, но делать этого, конечно, не стал. Опять один на один с Варшавой, гетман блокировал ее враждебные действия созданием антипольской коалиции. 26 сентября 1656 года он подписал договор со Швецией, Трансильванией и Бранденбургом об очередной атаке Польши. В марте 1657 года сорокатысячное войско Ракоци и двенадцатитысячный казацкий корпус взяли Краков и пошли на Варшаву, на которую от Брест-Литовска опять накатывалась шведская армия Карла Х Густава. Тут же Кремль забился в истерике, требуя от гетмана Войска Запорожского не трогать будущую вотчину Алексея Михайловича, королем которой он должен стать чуть ли не со дня на день.

Богдан опять не стал ссорится с тупоумным великим государем понимая, что выхода нет, но воевать не прекратил, дважды, на днепровских порогах и у Каменца-Подольского отбросив летевшую на помощь Варшаве крымскую орду Мухаммед Гирея, не дав ей соединиться с коронным войском Яна Казимира.

4 апреля войска Ракоци и Карла Х Густава соединились и двинулись на Варшаву, из которой король Речи Посполитой успел сбежать в Ченстохов. Польское население, убиваемое и мучимое, впервые оказалось в положении разоряемых десятилетиями украинцев, ведя в огромной зоне боевых действий не человеческую, а звериную жизнь, в которой местечки и села превращались в кучи пепла, а жители истреблялись без разбора.

На Швецию, наконец, напала подталкиваемая Австрией Дания и армия Карла Х Густава ушла домой отбиваться. Семиградский государь получил грозное посольство из Москвы с требованием уняться и не трогать будущие владения царя Алексея Михайловича, иначе будет война. Ракоци на всю Европу умно и насмешливо ответил кремлевскому самодержцу, что одновременно с ним поляки предлагали участвовать в борьбе за польскую корону и ему, но в Польше это ничего не значит, но без прямой поддержки шведских и казацких войск из Речи Посполитой ушел.

Богдан прислал в Кремль перехваченные тайной стражей подлинники писем польского короля, крымского хана и турецкого султана друг другу, в которых они откровенно и очень грубо смеялись над глупым царем и его «избранием в короли», и получил в ответ выговор Алексея Михайловича за поддержку Ракоци.

К весне 1657 года Польша с активной помощью Австрии пришла в себя. Кремль мечтал о несбыточном троне Речи Посполитой, Швеция требовала от Украины атаковать Москву, дунайские и днестровские княжества привычно лавировали, крымский хан требовал подарков и даней ото всех, турецкие визири с малолетним султаном одновременно продавались многим, и этому межгосударственному хаосу не было конца.

Богдан понимал, что его жизнь заканчивается, что Украинская революция завершается совсем не так, как мечталось ему и всем украинцам, но и совсем не так, как хотела гоноровая Польская Корона. Украина восстала из пепла, и теперь она существует, и сдаваться не собирается. Гетман хотел успеть сделать результаты народной победы необратимыми, несмотря ни на что. Он успел.

В апреле 1657 года в Чигирине состоялась Генеральная рада, на которой Богдан Великий прощался с народом, и речь его дошла до нашего времени:

– Мы скинули позорное ляшское ярмо мужеством всего народа, но вы сами знаете, сколько это стоило нам крови. Целых десять лет я служил родине, не жалея ни здоровья, ни жизни. Недуг и старость свалили меня и недолго уже мне быть с вами. Схожу в могилу и оставляю вас, мои братья, вашей судьбе.

Благодарю вас всех, мои возлюбленные и знаменитые витязи за ту честь, которую оказали мне, выбрав своим гетманом, за вашу верность и послушание, за храбрость и мужество в тридцати четырех моих битвах с поляками, венграми, волохами и татарами, за согласие и единодушие. А еще благодарю вас за помощь и поддержку в трудные дни.

Возвращаю вам булаву, бунчук, знамя и печать. Выберите себе другого гетмана, а меня, братья, простите по христиански, если по человеческой слабости кого обидел.

Слушала своего любимого батьку рада и рыдала вся, от парубков до старых воинов, как один человек. Увидев это, шестидесятидвухлетний Богдан разрыдался сам, но успокоился и продолжил:

– Жалею, братья, что не смог завершить все войны, как хотел. Я тешил себя надеждой, что навеки обеспечу вам свободу и независимость, освобожу всю нашу землю. Господь распорядился иначе. Я не смог до конца окончить своего дела, исполнить все задуманное и умираю в беспокойстве за наше будущее.

Не знаю, что случится после моей смерти, но прошу, умоляю вас, пока еще жив, выберите при мне вольными голосами нового гетмана и с вашим выбором я умру спокойно.