После конца Мамлеев Юрий

Вагилид обнял дочь, поприветствовал Валентина.

– А теперь познакомьтесь, мой друг из чужой страны, из Неории.

Иллон привстал вдруг. Вагилид пояснил:

– Он тоже знаток древних тайн и наук, как и я. Долго скрывался в своей стране… А вот беседовать придется на ауфирском языке. Иллион не знает русского, он специалист по Индии, по санскриту… Ауфирский язык, тот, кстати, похож на неорский… А на русский, Валентин, вам будет переводить Танира. Она это делает быстро…

– По «бюво»?! – сказал Вагилид и, не дожидаясь ответа, подошел к довольно странному буфету, напоминающему ствол невообразимо широкого дерева, и вынул оттуда кружки, а Танира, подбежав, вытащила две бутыли «бюво». «Бюво» оказалось легкого сорта, и Валентин постепенно стал привыкать к этому дичайшему напитку. Он еще раньше попросил Таниру походатайствовать, чтобы им в обитель приносили по четыре бутылки «бюво» в неделю. Бутыли в Ауфири производили вполне вместительные. «Бюво» пили, как правило, без закуски.

– Потом поужинаем, – обещал Вагилид. Валентин чуть-чуть вздрогнул: он опасался некоторых ауфирских блюд. Между тем Иллион как заправский гость уточнил ситуацию.

– Мой драгоценный друг и в некотором роде мой Учитель, я имею в виду, конечно, тебя, Вагилид, – начал он, – немножко неточен, говоря, что я скрывался в моей родной Неории. В каком-то смысле я действительно скрывался, но не столько от своих граждан, сколько от всего мира. Дело в том, что у нас в Неории другой вид демократии, чем в Ауфири… Не буду пояснять нашему гостю из архаических времен все эти мелочи. Но на человеческом уровне, я не говорю о выборах и тому подобном, между Неорией и Ауфирью – чувствительная разница.

Вагилид согласно кивнул головой. Валентин весь обратился в слух, и голос Таниры, ее перевод, еще сильнее приковал его внимание.

– В Неории, – добродушно продолжал Иллион, – главный упор делается на однообразную тупость народа. В Ауфири же все бурлит: здесь – поиск, народ ищет бесов. У нас же в Неории все выходящее за пределы тупости – не то что запрещено, такого просто нет. У нас нет культа Понятного и Непонятного, в чертях у нас никто не разбирается, даже не знает, что это такое. Все явления, связанные с бесами, объясняют вмешательством ауфирцев или каких-то инопланетян. А вот что по-тайному запрещено, так это любой намек на конец света. Раньше за такой намек вешали. Но теперь добились того, что сомнений нет: впереди – не конец света, а бесконечный прогресс. Пожары, землетрясения, буйство огня, небесные знамения объясняют временными трудностями. Поэтому на них уже никто не обращает внимания. Все работают, трудятся, копошатся. А тупость больше всего проявляется в общении.

– Это напоминает Страну деловых трупов, – вставил Валентин.

– Тысячу раз – нет, – Иллион расхохотался и похлопал себя по животу. – Там гораздо, несравнимо мертвее. У нас же тупость, а не трупность. К тому же у нас люди общаются, а в Стране деловых трупов общения между людьми практически нет. Кроме двух-трех фраз. Все посвящено делу, бизнесу. Там и смерть – тоже бизнес. Трупы тоже умирают, господа, распадаются, так сказать, превращаются в труху… Эта труха там продается, кстати. У нас такого никогда не было и не будет! – гордо закончил Иллион. – У нас даже есть культура трухи, хотя слово «культура» запрещено.

Вагилид улыбался.

– Я поясню мысль моего друга, – сказал он. – При тотальной тупости легче изучать или заниматься чем угодно. Все равно не поймут, не донесут, не разберутся. О каком там высшем Я или образе и подобии Божием может идти речь среди них – они слов таких не знают, тем более значения. И это включая элиту.

– Я прекрасно приспособился к ситуации и тупости, – хохотнул Иллион и глотнул «бюво». – Кстати, у нас в глубоких пещерах сохранились даже христиане. Маленькая кучка настоящих, истинных, традиционных христиан, а не карикатурных. Они на самом деле скрываются, потому что хотя никто и не поймет, но за непонятие могут наказать… А я – один, одному легче.

Вагилид помрачнел:

– У нас в Ауфири, если говорить, в частности, о христианах, – такое абсолютно невозможно. Все равно бы пронюхали и свернули шею. Никакой Фурзд бы не помог. Одному может быть что-то позволено для изучения, но не группе людей… Наши русские – не в счет, к ним особое отношение. Много лет назад у нас вешали даже за знание поэзии, древней, нашей – не существенно…

Воцарилось молчание.

– Господа, не унывать, – оживился Иллион, – хотите, вам почитаю стихи? – И он стал читать Вергилия по-латыни, что звучало потрясающе. Потом перевел смысл. – Это был великий поэт и провидец! Он видел и ад, и богов, и космос… Звезды приветствовали его рождение…

– Это да, – проговорила Танира. – А вы, Валентин, почитаете Блока или Пушкина?

Валентин прочел. Иллион замер.

– Одно могу сказать: божественный язык, – прервал он молчание, – великий божественный язык.

Вагилид вдруг перевел внимание в другую сферу:

– Валентин, – лукаво обратился он к Уварову, – эти истории, определения Неории и Страны деловых трупов вам что-то напоминают из вашего XXI века?

От такого вопроса Валентин хлебнул изрядную дозу «бюво». И потом ответил:

– К сожалению, да, в тех странах, в которых современная мне цивилизация была выражена в высшей степени, преобладали тупость и мертвечина. Метафизическая тупость – карикатура на религию. Но все-таки это расцвело тотально и в принципе несравнимо с тем, что у вас сейчас. Хотя для нас это был кошмар.

– Поясните точнее, дорогой. Мне как специалисту по разврату в античном мире, – Иллион добродушно погладил себя по животу и широко улыбнулся, – не все понятно.

– Дело не в разврате, – вступила Танира, – разврат всегда был. Это была шутка. Разврат достоин шутки.

Валентин, однако, разошелся. Воспоминания о прошлой жизни, о поездках в разные страны, об ауре того времени вспыхнули так, что кровь прилила к щекам, в глазах возник огонь – огонь небесный и огонь гнева одновременно.

– Я объясню, – резко начал он. – Речь идет в основном о так называемом западном мире.

– О каком?

Валентин назвал страны. Илион удивился:

– Я о таких и не слышал. Только Вагилид, наверное, слышал о таких.

Валентин, не обращая внимания на то, понимают ли его полностью или нет (но Танира переводила отлично), продолжал:

– В мое время европейской эту цивилизацию уже нельзя было назвать. Северная Америка никогда не была Европой, а в самой Западной Европе новая цивилизация, отказавшаяся от основ европейской, зародилась в XX веке, во второй половине. Христианство было изгнано со сцены. Религия и культура превратились в фарс. Литература не запрещалась, но она в основном была на уровне подростков. Ни о какой прежней глубине не было и речи. Деньги превратились в божество, в мерило человека. Бессмысленный материализм окутал всю жизнь. Да, в каких-то секретных организациях серьезно занимались прорывом в параллельные миры, кое-что у них получилось, но все это было закрыто для людей. Народ держался в капкане полного безразличия ко всему, что не приносит деньги. Вроде бы все разрешалось, но все превращалось в пародию. Бог, рай, ад, любовь, смерть, искусство – все-все стало пародией. Люди стали жертвами этой цивилизации.

– Неужели так и было?! – умилился Иллион. Вагилид, однако, помрачнел.

– Я вам расскажу такой случай. В Америке, в Соединенных Штатах (опять вздох удивления у Иллиона), пастор рассказывал своим прихожанам о Нагорной проповеди Христа. Один прихожанин встал и спрашивает: «Скажите, пожалуйста, сколько Христос получил за свою проповедь, сколько ему заплатили?» Пастор немного растерялся, но потом ответил: «Ничего». На что прихожанин заявил: «Ну, тогда это несерьезно» – и сел.

– Ну и пейзаж! – Иллион развел руками. – Это вам не античный разврат времен упадка империи. Те хоть в богов верили. И долго этот идиотизм продолжался?!

– Не знаю. Я сам оттуда.

Вагилид наконец вмешался.

– Наш друг из Неории любит подшучивать над родом человеческим. Это его слабость и право. Но ситуация тогда была очень серьезная, духовная вертикаль отрезана, потеряна у людей. Если посмотреть на всю эту реальность в целом, не только как жрут и пьют в ресторанах и летают на своих бессмысленных самолетах, а на все, включая посмертное существование людей, то картина получалась ужасающая. Эта цивилизация стала преддверием ада, по крайней мере ада ничтожных душ. Она превратилась в чудовищного и циничного поставщика человеческих душ в ад.

– Это верно, – заметил Валентин, чуть успокоившись, и потом продолжил: – Была свобода, но в основном для нижней половины человеческого тела. Главное в человеке при этой свободе было тщательно замуровано.

Иллион прервал речь Валентина на минуту:

– Свобода, данная нам, может вести и в рай, и в ад, и к истине и ко лжи…

– Она многолика, – заметил Вагилид. – Свобода может породить такие цветочки, где истина и ложь, добро и зло смешаны в едином жутковатом букете.

– В наше время, – ответил Валентин, – во всем мире было гораздо проще: тотальная власть золотого тельца, свобода для низшего начала в человеке и подавление высшего начала путем массовой обработки сознания людей. Итог – свобода превратилась в рабство.

Валентин знал, что Вагилид будет говорить о продолжении, и сердце его опять забилось-забилось нервно, напряженно и в некотором страхе.

– Этот маразм не мог долго продолжаться. Там это была карикатура даже на Сатану. До него они явно не дотягивали, хоть и пыжились (прекрасное русское словцо нашла Танира в порядке перевода – Вагилид обращался в Иллиону и поэтому говорил по-ауфирски)… Короче говоря, эта цивилизация окончательно рухнула к середине третьего тысячелетия, а начало обвала произошло уже в XXI веке. Это был несколько затянувшийся процесс конца. Катаклизмы, катастрофы, изменения в самой так называемой природе (они не знали, что фактически стоит за этой «природой») – всего хватало. Войны, технологический тупик, но и открытия. Занавес, отделяющий этот карикатурный мир от остальной действительности, постепенно стал приоткрываться. Стали открываться глаза. И это привело к созданию другой, духовно приемлемой цивилизации. Абсолютно все, что возводила в абсолют эта отпавшая цивилизация, было отброшено.

Валентин вдруг вступился за эту цивилизацию, и Танира почувствовала его правоту:

– Вагилид, хочу сказать, что далеко не все было так плохо. Во-первых, эта цивилизация социального муравейника завоевала не весь мир. Да, она проникла в Россию, в Китай, даже в Индию, но отнюдь не совсем. Особенно в духовном смысле. Да и на самом Западе были, слава Богу, вполне осознающие ситуацию отдельные люди и даже группы… Их неизбежно становилось все больше и больше.

Вагилид поднял руки вверх:

– Конечно, конечно. Сдаюсь. До конца мира тогда было еще очень далеко. Смена цивилизаций – это же не конец света. Тогда возможности и добра, и зла в человечестве еще не были исчерпаны. Некоторые пророчества еще не исполнились. Впереди зрело невиданное. Да и людей света у вас было достаточно. Никаких сравнений с нашим воистину трагическим миром не может быть.

– Но как же? – ласково вставил Иллион. – А история с Нагорной проповедью? Она вполне могла произойти в Стране деловых трупов.

– Иллион, сразу видно, что вы никогда там не были. Или просто по обыкновению шутите. В Стране деловых трупов такой истории не могло произойти по той простой причине, что, во-первых, там нет пасторов, пусть даже карикатурных, во-вторых, там никто не знает, кто такой Христос и что значит Нагорная проповедь, и к тому же таких понятий, как проповедь, и таких слов у них просто не существует. Не клевещите на Страну деловых трупов…

Иллион, однако, не смутился. Взглянув на Таниру, он произнес:

– Может быть, я и вправду клевещу на Страну деловых трупов. Увы, я их мало знаю. Был один раз и потом заболел от них. Где-то на кладбище в Рипане отдышался. Но ведь центр жизни после конца света несомненно в Ауфири. Там все свое, наше, до кровинушки. Ауфирь бурлит не только идиотами. Там два полюса: тупость и черти. Народ и мечется между этими двумя крайностями. Правду ведь я говорю, Вагилид?

Вагилид мягко, даже нежно согласился. Иллион, чем-то вдохновленный, продолжал:

– Оттого и народ у вас в Ауфири, Вагилид, такой истеричный. Чуть что, – стреляют неизвестно в кого… На площадях лозунги: «Объединимся с бесами!» Кругом одни аномалии. Скотоложество к тому же… Бедных животных пугаете, они и так напуганы концом, а вы еще… У меня в Неории народ тихий, порядочный, семейный… Если кто и ждет конца света, то затаенно, мирно, как мышка, без нервов…

Танирочка наконец возмутилась:

– Ладно вам, Иллион! Вечно вы преувеличиваете. В Ауфири много честных людей, настоящих страдальцев. Страдают даже дети. Те же несуществующие. Я их тайны не знаю, но при попытке общения с одним из них я поняла, что они так травмированы этим миром, что решили перестать существовать. Самоубийство они отрицают, потому что после самоубийства люди все равно не перестают существовать, пусть в другом состоянии… Не все так просто.

Вагилид немедленно вмешался:

– Иллион, вы все говорите о народе, о плебсе. Не все так гротескно, даже у них. Кроме того, в Ауфири есть серьезные люди, и некоторые из них – во власти. Я не имею в виду только Фурзда, Бог с ним, хотя он нам покровительствует. Он сам мечется и не знает точно, каков выход. Но я хотел бы напомнить о Крамуне…

Иллион если не подпрыгнул, то вздрогнул. Танира помрачнела.

– О Крамуне?! – наконец воскликнул Иллион. – Вагилид, не надо. Даже думать о нем не надо. Это опасно.

– А я вот думаю, господа, – прервал Вагилид, – что Крамун – единственный человек в Ауфири, который полностью контролирует Дом первого и второго безумия. Я не говорю уже о других его планах…

– Отец, – проговорила Танира, – ты сам велел не касаться этого кошмара всех кошмаров. Не будем о мрачном, лучше поговорим о конце мира…

– Не будем, – резко решил Вагилид. – Хотелось бы, чтобы наш друг из древнего мира высказался бы о своих пожеланиях…

Валентин, поблагодарив, спросил:

– Все же мне хотелось более точно знать, что произошло после того, как цивилизация голого чистогана рухнула? И что привело все-таки к концу, как вы говорите, доисторической цивилизации, а попросту человечества в том виде, как мы его знаем?

– В том виде, как мы его знаем! – возразил Вагилид. – Я уверен, что вы бы широко разинули рот, если бы попали в 3000-й год после Рождества Христова. И даже решили бы, что с глазами у вас, милый Валентин, не в порядке.

– Знаете ли, данные о том, что происходило по мере приближения к концу, все более и более засекречивались у нас. Человечество, частично выжившее после не совсем полного конца мира, не хотело знать об этом. Тем более процесс уничтожения продолжается. Все решало руководство, небольшая кучка людей, полуобезумевших от этих знаний. Может быть, они были правы. Это то, что мне, и Валентину, и еще некоторым людям на протяжении нашего, так сказать, исторического человечества удалось узнать.

– Новая цивилизация возникла к середине второго тысячелетия, – пояснил Вагилид, – для передышки человечеству. Не золотой век, но все-таки в некоторой степени были восстановлены великие традиционные знания и верования прошлого. Добавились и новые знания о параллельных мирах, новые открытия. Сохранились и естественные науки, те, которые не вели к саморазрушению. А главное – наступил относительный мир и покой. Самоистребление закончилось.

– Но…!!! – воскликнул Иллион.

– Но! – улыбнулся Вагилид.

– О «но» скажите вы. Впрочем, кое-что я уже говорил нашему русскому другу во время первой встречи…

– Конечно, данные обрывочны. Но потом, как всегда, наступил упадок, – проговорил Иллион. – Видимо, что-то неладное происходило с параллельными мирами, так сказать. Это расширение кругозора, расширение доступной реальности грозило гибелью, если контакт с божественными силами подменялся контактом с низшими, но могущественными, не обязательно даже демоническими силами.

– В общем, где-то произошел обвал, и демонические силы провалились в материальный мир, – процедил Вагилид.

– Вот это действительно был кошмар кошмаров, самое жуткое, что пережито человечеством за всю его историю на этой планете, – продолжал Иллион, помрачнев. – На самом деле у людей не было никаких средств противиться им. Любое оружие тут ни к чему, ибо они были неуязвимы для материального воздействия по целому ряду причин. Я не демонолог, – добавил Иллион. – Те знали все детали. Трудно сказать, как их присутствие проявилось. Короче говоря, их главное воздействие было непосредственно на жизнь: на разум, на психику, на сознание. Человечество просто обезумело от такого нападения, сумасшествия, причем необычное, чудовищное стало массовым. Род людской, наверное, погиб бы, если бы не прямое вмешательство высших сил. Оно спасло нас. Все подробности этих событий засекречены в высшей мере, от них веет такой жутью, которой человеческий разум не может вместить. Контакт с потусторонними мирами дорого обошелся человечеству. Это вам не бред о несуществующих инопланетянах, которым кормили род людей начиная с ХХ века. Это реальность, о которой знала и предупреждала древняя традиция, еще до Рождества Христова.

Валентин слушал это, погружаясь в легкий транс, и, очнувшись, спросил:

– Что же произошло потом, хотя бы в общих чертах?! И почему сейчас у вас люди стремятся познать бесов?! После такого урока?!

– Молодой человек, – произнес Иллион, – мы опытнее вас на несколько тысячелетий… Извольте сначала выпить вот эту полную кружку «бюво» – только тогда вы сможете понять, что я вам поведаю.

Валентин машинально хлебнул «бюво», причем сразу полкружки.

– Так слушайте. Во-первых, черти, которые окружают сейчас наш мир, – это совсем не те черти, которые в свое время ворвались во владения рода человеческого. Те были демоны со своими целями и жесткие до такой степени, что наши бандиты, головорезы и убийцы – просто девочки из благородных семейств по сравнению с их манерами.

– Но какие же у них были цели?

– Молодой человек, вы слишком мало пьете, иначе вы бы догадались о том, что может сказать червяк по имени человек о целях существ, продолжительность жизни которых тянет на миллионы лет по нашим понятиям и которые управляют целыми мирами!

Танира вступилась за людей:

– Но человек, по крайней мере раньше, мог реально осуществить свое полное единство, если не тождественность с Богом. Так учил меня мой отец.

– Да, это уникальное, единственное и великое превосходство червяка. Бог дал возможность последнему стать первым! Но, Танира, я хочу ответить молодому человеку. Мы должны о нем заботиться.

– Благодарю, – скромно, но не скрывая иронии, ответил Валентин. Правда, ирония была направлена в никуда.

– Так вот, – продолжал Иллион, – нынешние бесы – совсем другой народ. Крайне веселый, дикий и явно без царя в голове. Люди это чувствуют и потому тянутся к ним. Кроме того, об уроке они не имеют никакого представления – ведь все засекречено. За раскрытие народу даже намека – четвертуют и потом мочатся на безрукий и безногий труп негодяя. Но люди не понимают, что черт есть черт, даже если он веселый. Он может, несмотря на свой оптимизм, проявить себя самым жутким образом. Кроме того, вообще подозрительно, что этим тварям нужно у ворот погибающего мира? Типические демоны давно ушли от нас – с нас ведь взять нечего. А эти черти – труположники. Они так и вьются вокруг, пугая невинных духов природы.

– Вот вам, Валентин, и весь расклад про наших чертей, – заметил Вагилид.

– Но я не ответил на другой вопрос, маэстро Вагилид! – взвился Иллион. – Что произошло потом, после вторжения!

– На это нам трудно ответить, – как-то человечно, как будто на дворе стоял XIX век, ответил Вагилид и вздохнул. – Все, что известно, а известны все-таки обрывки, то, что осталось после конца, – все это запрятано в подземелья, напоминающие ад. Есть предположение, что опять наступил покой и смирение и некая уверенность даже. Вообще упадки сменились подъемом и так далее, циклически.

– Да, но о самой драме Конца кое-что проникло…

– В общих чертах, Иллион, – возразил Вагилид, – произошло страшное столкновение двух противоположных сил, и обе они были за человечество. Одна – та, которая вам известна, Валентин, из вашей духовной традиции. Она стремилась реализовать «новое небо и новую землю» для человека, иными словами, покончить с падшим человечеством и перевести его на другой уровень космогонического бытия. Это похоже на Страшный суд. Другая, и тоже совсем не демоническая, хотела продолжить существование данного человечества, дать физическое бессмертие людям и создать некий компромисс между духовным началом в человеке и его физическим бытием. Как видно, задача была грандиозная, но ее достижение лопнуло, ибо, как писал ваш поэт, Валентин, «все на свете относительно, кроме промысла Господнего». Промысел, конечно, превзошел титанические усилия… Как это называлось у вас, Валентин… да, Антихриста. Но это было последнее, страшное столкновение. В основе ожиданий от Антихриста лежал все-таки обман или самообман, как угодно, ибо физическое бессмертие – это абсурд, поскольку сам физический мир легко разрушаем. Он не принадлежит вечности. Вот все, что мы знаем, – опять вздохнул Вагилид, – может быть, есть еще что-то, но тсс… мы больше ничего о нем не ведаем.

И Танира тоже по-русски приложила руку к губам:

– Тсс… тсс.

И потом не промолчала:

– Я тайно воспитывалась в детстве на этом языке… благодаря отцу…

– Да, физический мир – не бессмертен. Он разрушаем, изменчив, какая тут Вечность, – грустно протянул Валентин. – Но все-таки конец мира, пусть только этого мира – ужасен!

Иллион расхохотался:

– Бросьте, Валентин. Вы не доучились еще в ваше благодатное время! – Он хлебнул «бюво» и продолжал: – Для меня конец мира – это праздник, ну, подумайте сами, что тут ужасного?! Один мираж сменится другим, и только. Человеческая душа несоизмеримо больше, чем все миры, вместе взятые, включая и те, где нет никакого зла. Заметьте, я говорю «человеческая душа», не «человек». Потому что только маленький ее аспект проявлен в людях как в физических существах. Человек может быть ничтожен, но человеческая душа в целом – божественна. Чего же нам бояться? Конца какого-то мира, ставшего нелепым и ненужным? Конечно, люди могут не осуществлять, не реализовывать божественную часть своей души, прозевать ее и даже провалиться в ад… но к нам это не относится. К тому же и ад не вечен.

– Людей жалко, – мрачно сказал Валентин, и Танира подтвердила это кивком своей нежной головы.

– Да, для них хуже, если падший мир будет тянуться и тянуться… Тем больше мрачности они находят в себе, – сказал Вагилид.

– Зато здесь погулять можно вволю… перед адом-то или полуадом, – хохотнул Иллион. – Эх, конечный результат мы не знаем или полузнаем. Выпьем, друзья, за всех существ на земле!

– Лучезарный хохотун ты наш, Иллион, – ответила Танира. – Ну, выпьем за праздник!

Они разошлись к вечеру. Танира нежным движением руки указала Валентину на дверь и сама вошла. Они оказались в спальне. Широкая кровать, рядом кресло, пышненькие подушки. Да, в этом ничего не изменилось за тысячелетия. Но странно – низкие потолки, рисунки крылатых чудовищ на стенах около такой уютной кроватки. На полу – изображение змеи. Нет, XXI веком здесь и не пахло.

Танира шепнула:

– Твоя комната рядом. Там…

Но внезапный прилив страсти вместе с ощущением тайны овладел Валентином. Не помня себя – кто он? Человек? Бред? Или он просто умер? – Валентин бросился целовать Таниру. Та прильнула к нему. Поцелуи обожгли его. Кто она? Женщина? Богиня ада? Сама женственность перед смертью? Он целовал ее, почти обезумев. Да, да, она женщина, нежная, красивая, словно сотканная из сновидений. Но у этого сновидения есть плоть, и она трепещет. Почему она дрожит? Это страсть или страх? Чего она боится? Его? Конца мира? Скорее, скорее. И наконец – они на ложе. И он познал ее.

Утром он очнулся. Танира лежала рядом. Глаза были закрыты, губы нежны, как последний цветок… Да, он познал женщину конца мира. У нее такая же плоть, как тысячелетия назад, но есть что-то неуловимое… в самой плоти. Что? Запах? Нет. Пожалуй, что-то бесконечно нежное и беспомощное. Но ведь она – убийца, она убивала, допустим, защищая себя. Таков здесь закон. Нет, он не в силах определить это неуловимое. Может быть, ему просто кажется? Его мозг сожжен этим перемещением? Вот она перед ним, обнаженная, спящая, любимая и чужая. Чужая не в обычном смысле, нет, она любимая, даже родная, но печать пространства и времени… Немыслимые тысячелетия… Печать того, чего мы не знаем и никогда не узнаем.

Танира открыла глаза, улыбнулась. Но улыбка была странней, чем улыбка Джоконды. Он опять бросился ее целовать. Эти голубые жилочки, биение, кожа нежнее самой нежности – и это все перед концом мира. В исступлении целуя каждую ее ямочку, каждый изгиб, каждый пальчик, он бормотал про себя, бормотал, шептал самому себе: «Это женщина конца мира, это все перед концом света. Она – последняя женщина на земле». Танира читала его мысли и только улыбалась в ответ, осторожно поглаживая его.

Наконец они успокоились. Дремали, усталые. И вдруг Валентин, точно молния прошла по нему, чуть-чуть приподнялся и спросил несколько резко:

– Скажи, Танира, откуда, каким образом ты так хорошо знаешь русский язык? Ты говоришь, как русская. Это невозможно! Немыслимо, невозможно так выучить наш язык в том далеком мире, в котором ты жила. Ты можешь объяснить?! Не ссылайся только на отца. Как я об этом не подумал раньше… Тут у вас ум просто отключается…

Танира рассмеялась.

– Ты встревожен? Напуган? Думаешь, что я дьяволица? Или, наоборот, человек, русская, подброшенная сюда из России?!

Она поцеловала Валентина.

– Нет, я не русская, я – ауфирка. Я овладела вашим языком, а теперь и моим, не зубрежкой, не только обучением, а еще с помощью специального магического искусства.

Валентин изумился. Это опять рассмешило Таниру.

– Мой милый, любимый. За тысячелетия, отделяющие нас друг от друга, точно сейчас и нельзя установить, человечество здорово изменилось и приобрело новые знания. Кое-что, пусть немного, досталось и нам, ауфирцам, сохранилось после Конца. К тому же язык – это великое древнее искусство, как ты должен знать, а не происки дьявола. Ваши египтяне, да и другие в свое время передвигали горы, гигантские камни и строили пирамиды с помощью магии слова.

Валентин вспомнил кое-какие тексты и притих. Танира привстала:

– Серьезно, Валентин, если ты войдешь в нашу жизнь, тебе придется столкнуться со многими явлениями. Ауфирцы вовсе не такой простой народ, как тебе кажется. Но ты же войдешь в нашу жизнь? – Танира радостно посмотрела на него. – Войди!

– Конечно, войду! – чуть не вскричал Валентин. – Я люблю тебя!

– И я люблю тебя!

– Мы поженимся и будем вместе!

Танира снова рассмеялась.

– У нас нет брака, Валентин. Такого института просто нет. Мы будем жить вместе, и все. В любви. Чего еще надо?

– Это понятно, – согласился Уваров.

– Как у вас говорят… да, вспомнила: солнышко. Солнышко, все непонятное я буду тебе объяснять и защищать тебя, если надо.

Валентин вздохнул, но не пессимистично.

– Не вздыхай. Я люблю тебя.

Валентин опять занервничал.

– Может быть, ты любишь меня потому, что я пришел из времени, когда человечество не погибало? Пусть находилось в кризисе, но не погибало же.

– Не мучайся. Сергей тоже оттуда. И, кстати, был один до вас. Сергей – отличный человек, но я люблю тебя, и не надо тайной истерики. Я же не говорю, что ты любишь меня потому, что я женщина конца мира. Наша ситуация, конечно, дает некий импульс, но этого недостаточно для любви. Мы любим друг друга, и все.

Валентин с дикой, фантастической радостью согласился.

Прежде чем встать, Танира еще прошептала:

– И, кстати, я люблю вашу Россию. Она и моя.

Глава 17

Огромное, черное здание посредине Рипана. Окон почти нет. Это владение Гнодиады, сестры могущественного, но не всемогущего Зурдана, главного противника Фурзда в борьбе за власть. За власть в Ауфири, а следовательно, и над всем оставшимся миром, ибо другие, маленькие государства слишком ничтожны по сравнению с великой Ауфирью, последней надеждой рода человеческого на выживание. Так считали многие и будут считать, пока жив великий Зурдан. Так думали его сторонники. Его величие в том, что он не боится зла и даже приветствует его.

– Он хочет, – шептались по коридорам тюрем и власти его поклонники, – он хочет, чтобы человечество превзошло бесов во зле. И, следовательно, стало могущественнее их.

И Фурзд считал, что такая трансформация человеческой природы вполне возможна. Проблема только в том, что это уже не будет человечество. Это будет новая иерархия демонов. А Фурзд не хотел этого, он желал спасти именно человечество, какое оно есть.

Зурдан в этот день отдыхал в своем дворце рядом с владением Гнодиады. Зурдан не очень любил сестру, считая, что во зле она слишком человечна. Но сестра есть сестра, и от этого никуда не денешься. Пусть владеет своим замком – там и делает, что хочет.

Зурдан возлежал на ложе в огромной, но совершенно пустой комнате. Никаких изображений бесов, чудовищ, казней, никакого черного цвета, вообще ничего. «Мы сами выше «их» и начнем все сначала и по-своему. У нас будет своя символика».

В этот же день Гнодиада бродила по своему замку, томясь, раздраженная. Ей было 35 лет, она – в цветах, в черной роскоши, стройная, нежная, жестокая, самовлюбленная… Ей всегда хотелось чего-то еще, кроме любви к себе. О себе она порой забывала. Тонкие ноздри ее чуть вздрагивали при мысли о своих изощрениях.

Изощрения состояли в том, что она до смерти любила наблюдать казнь, особенно отрезание головы у мужчин. Для этого у нее в замке было отведено место для казни. И она могла наблюдать за этим процессом из ложи сверху или тайно через специальное оконце. Последнее она обожала.

«Лучше тайное, чем явное», – думала она.

Клиенты были разные, в большинстве своем – преступники, приговоренные к смерти. В том числе и те, кто считал, что конец мира близок. Простым смертными не разрешалось так считать. Но среди клиентов бывали и просто невинные люди, которых хватали на улицах и привозили в комнату смерти молчаливые агенты Гнодиады. Приговоренных по закону не то чтобы не хватало, но спрос был и на невинных. Но главное было не в этом. Не судорога смерти и жестокость привлекали Гнодиаду. Она внимательно со сладострастием следила за приговоренным. Если его поведение было хоть в какой-то степени мужественным, это вызвало у нее почти физическое отвращение.

Белой своей нежной ручкой она подавала знак – казнить. И даже порой не смотрела на процесс (а был он или отрезание головы, или повешение) и уходила. Но если приговоренный дрожал, визжал, ползал, выл – это вызвало у нее сладострастную радость. И чем трусливей был мужчина или юноша (женщин в казнимые вообще не брали), тем огромней была ее радость, охватывающая все тело. Тогда самые трусливые были спасены. Она давала знак – не казнить. И только что в истерике извивавшийся человек попадал ей в постель, а не на плаху. Так начиналась оргия, с психопатией, с надрывом, с объяснением в любви и возможностью для любовника опять попасть на плаху. Ибо отрезание головы было ее любимой казнью.

В этот день Гнодиада ожидала поступления. Казнь была назначена на час вечернего чаепития. Предыдущая церемония не возбудила Гнодиаду. Попались на редкость мужественные мальчики. Только один был трус, он дрожал так глубинно и непостижимо, так любил свою жизнь, что Гнодиадой сразу овладел бешеный приступ сладострастия. Однако он умер от разрыва сердца прежде, чем Гнодиада дала знак: в постель! Помиловать! Но она почувствовала такую страсть к этому юноше, что велела положить его в постель. И, выпив бокал вина (для особ такого ранга в Ауфири делали хорошее вино), недвижно, с открытыми глазами проспала с ним полночи. Труп холодел с каждым часом, и ни мужество, ни трусость уже не были его качествами. Но Гнодиада велела обработать труп так, чтобы он превратился в памятник. И этот памятник поставили для Гнодиады в ее летнем саду. Надпись на монументе гласила: «За трусость».

Крэк задумчиво сидел на скамейке. Улица, магазин, аптека. Озабоченная толпа. И вдруг – на шее петля. Нежная, но профессионально четкая – будешь дергаться, придушат, не до смерти, но до потери сознания. Крэк, вообще-то говоря, готовый ко всему в этом мире, сразу понял, что работают профессионалы, причем ювелирно. Но он все же не мог понять: от кого, кто приказал… Мысли путались. При всем своем хладнокровии он хотел и любил жить. А теперь его впихнули в машину. Реденькая толпа разбежалась: а то и ее впихнут. По дороге Крэк молчал, но пытался сообразить: Фурзд, конечно, нет, Террап – может быть, но он действует мягко, к тому же он как правитель предпочитает легальность, а не дикость. Неужто Зурдан, но зачем? Если Зурдан, то он вывернется! А если Крамун?!

Крэк похолодел: только не это. Крамун – это тайная высшая власть, это единственный и абсолютный властитель Домов безумия, адепт тайных наук, старик, при имени которого трепетали сами правители Ауфири.

Крэку стало дурно. Если так, то никакой Террап, никакой Фурзд ему не поможет. И даже магия не спасет… Но что-то подсказывало ему, что не Крамун. Слишком грубо для адепта тайных наук… Впрочем, нравы в последнее время погрубели еще глубже… Крэку завязали глаза, пихнули в спину и повели. Крэк почувствовал – его ведут по каменным коридорам, но куда?.. Когда повязку сняли, Крэк пошатнулся. Он очутился в угрожающе нечеловеческом зале, рядом охрана, впереди «прибор», в назначении которого сомневаться не приходилось: для отрезания головы. Крэк стал кричать:

– Вы что, с ума сошли! Я из Бюро аномальных явлений в человеческой психике! Вы отлично знаете это бюро! Сейчас мой шеф – сам Фурзд! Отпустите меня! Вы ответите! Безумцы!

Стража угрюмо молчала. Один из них сказал:

– Мы исполняем приказ. Сейчас вам отрежут голову.

– Да вы с ума сошли! Кто дал такой приказ?! Отведите меня к нему! Это ошибка! Вы поплатитесь!

– Мы не ошибаемся, – помрачнел стражник, видимо главный. – Еще никогда никому по ошибке не отрезали голову.

– Чей приказ?! – в бешенстве заорал Крэк и затопал ногами.

…Гнодиада из своего скрытого наблюдательного места с отвращением смотрела на эту сцену. К тому же, конечно, все слышала.

С отвращением, потому что клиент оказался не тот. Не бьется в страхе, а орет, топает ногами. Она только что положила роскошный букет редких цветов к подножию памятника своему последнему любимцу, которым она не успела обладать. Это был не человек, а сам страх, и она его потеряла. Хоть вызывай его душу. Но душа – это не то, что человек. «Скорей бы умертвили этого упрямого, твердолобого ублюдка», – скучающе подумала она.

Крэка повели, и вдруг одна из секретных дверей в зал распахнулась, и вошли люди в форме, со знаками такого рода, что им должны были подчиняться все находящиеся в доме Гнодиады. То были личные люди самого Зурдана.

Крэк уже был около «прибора». Люди Зурдана остановили стражу и палача (тот был самый низенький, незаметный, сама скромность), что-то шепнули им, и они подчинились. Личные люди Зурдана под руки подхватили нелепо сопротивляющегося Крэка, который вообразил, ничего не поняв, что его, может быть, хотят закопать живым, а вовсе не гильотинировать, и повели его к секретной двери.

…Гнодиада вышла в ярости. «Братец нехорошо шутит», – твердилось в голове. Но братец тут же позвонил:

– Сестренка, я же даю тебе возможность развлекаться, как ты хочешь, но и ты не вздумай вмешиваться в серьезные дела, а исполняй мой приказ, точнее, доброе пожелание. Возьми это существо, напои, угости его, накорми, если сильно вспотел от страха, пусть примет ванну, но, главное, обласкай его. Душевно, большего я от тебя не требую. Чтоб он пришел в себя, но хорошо запомнил, что с ним произошло. Пусть анализирует, а ты приласкай. У меня ласки нет. И через два часа чтоб был у меня.

Гнодиаде оставалось только подчиниться. Но злость осталась. «Ничего себе, брат. Унизил. Дескать, я развлекаюсь, а он вершит судьбы государства, – зло думала она, глядя на себя в зеркало. – Да я разве развлекаюсь?! Идиот! Я делаю это для своей черной души. А она мне дороже всего, дороже всякого государства, страны, конца мира! Плевала я на все это!»

Но «доброе пожелание» выполнила лихо. С таким братцем не пошутишь!

Крэка, считавшего почему-то, что его хотят закопать, ввели в изысканную гостиную, в которой во всем чувствовался женский ум, хотя и своеобразный. Кругом портреты каких-то молодых людей, но не грубо, со вкусом, ненавязчиво.

На софе возлежала она – Гнодиада.

Крэк, хотя еле держался, но наконец сообразил: убивать не будут. Перед ним Гнодиада. Дело в Зурдане. Но тревожность осталась.

– Садитесь, господин, – тихо сказала она. – Хотите, погадаю?

– Не надо. Ради дьявола, – процедил Крэк.

– Тогда вот за столиком любезные яства на вас глядят. Они живые, кушайте.

Крэк сел и уставился в цветочный торт.

– Хотите помыться?

– Да нет. Мне бы отдохнуть. Это кресло как женщина.

Гнодиада вспомнила указания брата:

– Вы не обижайтесь на то, что происходило, – сказала она.

– Я не обидчив, – ответил Крэк.

– Вот и хорошо. Кушайте. Вот этот пирог так сладок. Ваш живот, независимо от вашей мужественной души, пережил такой страх и ужас, что пусть теперь его ужас перейдет в наслаждение. После страха наслаждение особенно остро.

Крэк закатил глаза:

– Спасибо за такую заботу о моем животе, это так трогательно, что вы сказали. Я теперь к моей утробе буду иначе относиться.

– Вот именно, милый, – расхохоталась Гнодиада. – Короче, приходите в себя. Вам предстоит серьезный разговор с моим братом.

– Я всегда ценил вашего брата.

– А теперь смотрите, вдруг недооцените его ненароком… – резко сказала Гнодиада. – Конец мира покажется шуткой.

Крэк выпучил глаза.

Глава 18

Когда Крэка вели в рабочий кабинет Зурдана, он уже полностью овладел собой. Хотя какая-то внутренняя дрожь оставалась – когда в уме возникали холодные, пронзительно-странные, но нервные в то же время глаза Гнодиады. «Не хотел бы я быть с ней в одной постели», – поеживаясь, думал он. И вот он вошел в строгий, но в чем-то пугающий кабинет Зурдана. Перед ним сидел на стуле с высокой спинкой высокий худой человек, лет… трудно сказать, между 40 и 50. «Но, главное, глаза, глаза, – подумал Крэк, – уловить, что в них. Смерть, награда или великое дело?» Крэку показалось, что и то, и другое, и третье. Он повеселел.

– Садитесь, дружище, садитесь, – провещал этот человек. – Крэк, один из главнейших в Бюро аномальных явлений, а сейчас агент Фурзда, в поисках такой жути, как омст, и пока неудачно.

Легкий металлический смешок.

– Как видите, мы все знаем. Секреты от нас только у Господа Бога.

Крэк вздрогнул от таких слов.

– Вы поклоняетесь Непонятному? – спросил он внезапно.

– Вас это не касается, дорогой Крэк, как себя чувствуете после прогулки вокруг смерти? – Зурдан пристально посмотрел в глаза Крэку. – Вы же понимаете, что прогулка эта будет очень длительной именно после того, как вам отрежут голову.

Крэк смиренно качнул головой.

– Но это уже не актуально сейчас. Поскольку, я думаю, вы согласны на сотрудничество со мной.

– Всей душой, – подхватил Крэк и подумал: «Как он прям и жесток. И никакой нервности, не то что сестренка. Но где-то в глубине в нем таится такое… Хочется на колени встать перед Непонятным… Упаси!»

– И телом, – улыбнулся, если так можно выразиться, Зурдан. – Не забывайте о том. Демоны учат нас: «Плоть есть Слово».

Крэк опять наклонил голову, неизвестно по отношению к кому: Непонятному, демонам или просто Зурдану.

– Мой друг, вы – один из самых проницательных тайных агентов нашей великой демонической страны, – начал Зурдан. – Я не возражаю, что вы работаете на Фурзда. Работайте. Тем более, омст – это не шутка, задача велика. Но скажу прямо, вы должны поработать и на меня. Оплата не презренным металлом, оставим это для деловых трупов, а чем-то посущественней. Потом поговорим об этом.

– В чем работа? – оживился Крэк.

– В том, чтобы выйти на Крамуна.

Страницы: «« « 23456789 » »»