После конца Мамлеев Юрий
Крэк, при всей своей веселости, чуть не упал со стула. Сердце истерично забилось. «Только что полегчало, вроде вывернулся, и опять. Это конец. Такого я не ожидал».
Он сделал усилие и сказал:
– Лучше просто убейте меня, Зурдан. Чего тянуть…
Зурдан усмехнулся:
– Я могу убить, кого угодно. Кроме Крамуна, конечно. И я вас понимаю: шпионить за властителем тайных наук и Домов безумия, за начальником секретной власти… О-го-го!
– О-го-го! – тупо повторил Крэк.
– Но неужели вы думаете, что я посылаю вас на смерть, что вы уже убиты? Бросьте, убитые мне не нужны. Я объясню вам, в чем суть. У вас есть все шансы.
– В чем суть?! – истерично повторил Крэк. – Что я должен узнать?
– Не торопитесь.
Зурдан налил в свой стакан молока и выпил его. Он в принципе предпочитал детское питание.
– Что я должен узнать?! – чуть не взвизгнул Крэк.
– Терпение. Я дам вам способ представиться если не самому Крамуну, то его ближайшему помощнику. Вы ничего не скрывайте, иначе вас тут же повесят. Вы скажете, что работаете на Фурзда и на меня, кстати. Попросите помочь найти омст. И это правда, я тоже заинтересован найти омст. Кто откажется от такого зелья? Конечно, не для того, чтобы принять его, а как яд или как средство для контакта с дьяволом. И все, больше ничего. Необходимая магическая защита вам будет дана. Мы перехитрим и дьявола, и Крамуна, – Зурдан зловеще, если так можно выразиться, улыбнулся. – Уже потом, когда внедритесь, получите дальнейшие инструкции. И помните, несмотря на всю нашу дружбу, если чуть в сторону, удушу собственными руками, а они у меня железные и длинные… Отдохните, и через два дня вас приведут ко мне за инструкциями.
Крэк встал, выполз, и его повели обратно. В коридорах этого странного, зловеще не роскошного дворца он неожиданно увидел Гнодиаду. Она шла мимо.
– Помолитесь своему животу, Крэк, – сказала она.
Крэк в конце концов (хотя он и не любил ничего конечного) получил четкие указания. Пока его цель не распознать что-то, а внедриться. А уже потом ждать финального указания. А пока – ни-ни. Внедряться тихо, осторожно, как музейная крыса и по линии сексуальных аномалий, точнее, по линии омста. Там, наверху, у Крамуна предупреждены о его появлении. Может быть, его примет сам Крамун – омст и сигналы от Зурдана многое значат. Все проверено, инструкции точны.
Крэк воспринял задание с облегчением, таким образом, сначала ничего не делать, только встретиться, но тревога все-таки грызла. За день до визита в логово Крамуна он сидел в народной бювной за кружкой «бюво». С народом ему было как-то легче.
Болтая ножками и чуть поглаживая брюшко (последний совет Гнодиады внедрился в него самого), Крэк думал о том, как выкрутиться. Хорошо, он внедрится. Но как только он начнет что-то серьезное разнюхивать, пусть как крыса, это тут же будет зафиксировано. Как он может быть незамеченным у Крамуна! Значит, конец. «Нет, нет, не конец, – чуть не взвизгнул он. – План таков: когда дело начнет крутиться, надо все и всех продать. Потому что Крамуна не перехитрить. Упасть ему в ножки, все объяснить, лишь бы остаться в живых… Крамун может спрятать, хоть в Дом первого безумия. Хотя даже я не знаю, что там творится…
Крэк выпил три кружки бюво и повеселел.
Огляделся. Лица ему понравились. «Какие добрые морды, однако. Задумчивые. Не все у нас ищут истину в чертях… Хорошо!»
Крэк повернулся к соседу, тот вдруг прильнул к его плечу и заплакал.
Крэк изумился:
– Что так?
– Лошадок жалко, – пролепетал сосед.
Крэк даже растрогался:
– А вы веселей смотрите на все это. Жизнь, она всегда права!
– Почему же веселей?
– Ну, хотя бы вот почему… Вчера открылся новый шикарный публичный дом с лошадками. Женщин там нет, одни лошадки. Условия для них очень хорошие, и кормят их неплохо.
Крэк, дружески похлопав соседа по спине, вышел на свежий воздух… Однако сосед не угомонился и тоже выбежал на свежий воздух и спросил Крэка:
– Вы такой умный, скажите, будет ли конец света?
И сосед трусливо оглянулся. Крэк тут же весело ответил:
– Конец света будет, но он будет длиться бесконечно…
Крамун сидел в кресле в своем логове (так он называл один из своих тайных кабинетов) в рассеянной задумчивости. Это с ним редко бывало. Он посмотрел на себя в зеркало – огромное, в черном обрамлении, оно зияло в стене, словно сновидение. В зеркале отражался седой высокий старик, во всем облике которого чувствовалась необычайная мощь. И во взгляде, и в повороте головы, и даже в недвижности тела.
Наконец он позвонил и приказал ввести собственного сына.
Вошел юноша лет 22, и они остались вдвоем. Сын сидел немного сбоку от отца, тоже в кресле.
– Вит, я воспитывал тебя по всем канонам нашей тайной науки. Конечно, в меру твоих способностей, иначе ты бы погиб. Но вот что меня огорчает, хотя я и не терплю никаких огорчений. Ты оказался неспособным проникнуть в суть нашей науки, я уже не говорю о практике.
Вит (так звали мальчика) покраснел и растерялся.
Крамун покачал головой.
– Ты даже не понимаешь, насколько ты оказался бездарным.
– Отец, что же мне делать?! – испуганно чуть не вскричал Вит.
– Тебе нечего делать, – медленно произнес Крамун. – С тобой надо что-то сделать. Неужели ты не понимаешь, что, если так будет продолжаться, ты обречен. Ты обречен уже сейчас.
Юноша вздрогнул.
– На что, отец?
– Я тебе не отец, если ты обречен. Ты обречен на ад, как почти все живущие в этом мире, и, главное, у тебя нет времени, потому что тебе дано не так долго жить.
– Как? – юноша был в ужасе.
– Я не хотел тебе говорить, но это так. У тебя действительно мало времени, сынок. – Крамун чуть усмехнулся. – Только мое учение и практика дают возможность избежать ада, будучи в аду, последнее неизбежно. Но мы можем превратить ад в нарциссический поцелуй. Ты никогда не целовал себя в зеркале?.. Напрасно.
Вит молчал, подавленный.
– Да, мы можем это сделать, если есть ответное движение. Но ты не смог реализовать даже первые шаги в этом направлении. Посвящение бессильно, если оно повисает в пустоте…
Вит попытался за что-то уцепиться:
– Как можно быть не тронутым адом, будучи в аду? – робко спросил он.
– К этому я и хотел подготовить тебя. Такое чудовищно трудно, и к тому же это только начало, хотя и великое. Впоследствии такие существа, выдержавшие испытание адом и познавшие его тайну, смогут образовать новую исключительную иерархию в этом творении мира. Они уже не будут люди, но, конечно, и не ангелы, не боги и не демоны, я уже не говорю о низших духах. Это будут ослепительно-мрачные, невообразимые, великие существа в иерархии миров. Никто не сможет с ними сравниться… И они уже на пороге… жизни и бездны…
От него веяло торжеством ужаса, который он превратил в действие. Но лицо оставалось холодным и неподвижным. Ярость приобрела конкретный потусторонний характер.
Вит заледенел. «Он убьет меня», – подумал он.
– Зачем ты мне нужен убитым, если не нужен живым?! – резко ответил Крамун.
«Он читает мысли», – мелькнуло в уме Вита, и он не своим голосом взвыл: «Прости!»
Крамун прикрыл глаза, стараясь не выдать отвращение.
– Тебе будет плохо, сынок, – сказал наконец он. – Ты будешь выть, рыдать, биться в истерике, кусать самого себя, но там, в первом безумии, твой последний шанс…
– За что? – взмолился Вит. – Мне здесь хорошо, тепло…
– Неужели лучше стать презренной тварью в никому не нужном закрытом аду или крутиться по тысячам ничтожных, жалких, нелепых жизней, быть гонимым огнем безумной, беспощадной кармы и в конце концов лопнуть, как водяной рак? Не будь вселенским идиотом, сынок.
Лицо Вита вытянулось, он никогда не считал себя идиотом.
– Ты знаешь, что такое поэзия, Вит?
– Нет.
– Так и быть, я прочту тебе нечто, называй как хочешь. Это пришло из далеких древних времен. Очень короткое. В переводе на наш язык, конечно. Слушай:
- Знают трое о тайне ада,
- А тебе без креста полезно.
- Нам не душ и не блуда надо,
- Только верных имен из бездны.
– Ты понял что-нибудь?
– Нет.
– Правильно. Если бы ты понял, что стоит за этими стихами и о каких именах идет речь, у меня появилась бы надежда. Но я боюсь, что ты безнадежен.
Крамун нажал кнопку. Вошли двое.
– Взять! – резко сказал отец.
Вит завизжал, но двое были очень крепки. Вит вдруг прекратил кричать, и они в безмолвии потащили его, согласно отданному заранее приказу.
Крэк, содрогаясь, подходил к скромной приемной, которую ему указали. Принимать его должна была некто Армана. Какое место она занимала в окружении Крамуна, Крэк не знал. Не знал и Зурдан. Но судя по тому, как отнеслись к просьбе Зурдана принять Крэка по делу омста, – не было сомнений, что позиция ее была чрезвычайной. Да и как иначе, если просит такое лицо, как Зурдан. То, что на таком чрезвычайном посту оказалась женщина, испугало Крэка больше всего. Он не ожидал такого.
«Женщина – начальник у Крамуна? – думал Крэк. – Да, это что-то зловещее. Мрак выполняют мужчины. Что же это за дама у Крамуна?! Несовместимо… Брр… Страшно. Презреть, значит, женскую природу, растоптать ее… Ну и баба! Только бы не умереть».
Но он не умер, увидев молодую, хорошенькую девушку лет 25, полную жизни и веселую.
Крэк сам был чаще всего веселый, но от ее веселости он совсем ошалел и робко присел на стул в огромной приемной Арманы.
За ее креслом у стены стояла изумительная, почти фантастическая статуя Крамуна. Он понял, что к ней обращались, как будто это был живой Крамун, до определенной степени, конечно. «Магия, известная еще с древнейших, так называемых античных времен, значит, практикуется и здесь», – подумал Крэк. Вообще о так называемых античных временах в Ауфири знали всего человек 5–6 не более, и Крэк в том числе. По всем меркам он был образованный человек, но сейчас образование привело его к ужасу: он не ожидал, что такая древняя изощренность применяется в Ауфири.
Девушка рассмеялась.
– Мы советуемся с его статуей, когда надо. Лично Крамуна можно редко видеть.
Оторопевший Крэк, бросив взгляд на статую, с мольбой посмотрел на девушку.
– Давайте познакомимся, – мило сказала она, – Армана. Но в порядке знакомства хочу вас спросить, – Армана улыбнулась. – Поймите, это нам надо знать, если мы будем заниматься омстом. Омст – не шутка, мало ли что может произойти! Вот документ, подпишите, какими сексуальными извращениями вы увлекались, дорогой? Я не имею в виду, конечно, женщин, мастурбацию, гомосексуализм и лошадность. Было ли что-нибудь серьезное?
Крэк продолжал торопеть. В сущности, он был чистый малый. Крэк подписал, Армана внимательно, но с рассеянкой посмотрела на него.
– Знаете, вы в этом плане совсем безобидный человек. Так бывает у мужчин с возрастом. Дети у нас гораздо опытнее и изощренней многих мужчин.
Крэк наконец возмутился:
– Насколько я безобиден, мадам, в этом отношении, надеюсь, к делу не относится. Меня прислал Зурдан, а Зурдан некомпетентных людей не посылает, тем более к Крамуну.
И он невольно посмотрел на статую.
– Конечно, конечно, – как будто спохватилась Армана. – Какой вы обидчивый все-таки. Если у вас не было ничего серьезного, уж не подумали ли вы, что я буду относиться к вам презрительно?! Уверяю вас, это чушь! Мы просто заполнили сексуальную анкету, что, в конце концов, формальная необходимость. Давайте приступим к делу.
«Дело» прошло стремительно и очень точно. Крэк отвечал на вопросы, не уклоняясь ни на шаг от продуманного. Армана согласно кивала головкой, но Крэк был настороже.
Закончив, Армана, улыбаясь, заявила:
– Мы ответим вам через четыре дня, сможете ли вы присоединиться к нашему проекту относительно омста. Будьте здоровы.
В ответ Крэк почувствовал слабость в ногах.
А когда вышел на улицу, его потянуло сплясать. И он сплясал. Никто от него, одинокого, не шарахался.
Глава 19
Валентин был принят в дом Таниры и Вагилида. Для него началась новая жизнь. Он даже забыл о конце мира. Вагилид, конечно, одобрил этот союз.
– Жалко только ребеночка рожать перед концом, – напомнил о себе Иллион.
Ему все прощалось, но Танира загадочно ответила:
– Как раз наоборот. Именно такой ребенок сейчас нужен.
В первые дни уютные маленькие происшествия следовали за происшествиями. Оказалось, у Вагилида появилась теперь прислуга. Несколько дней назад он перетащил из одной своей потаенной пещеры целую библиотеку.
Танира сначала испугалась, но Вагилид предупредил ее:
– С некоторых пор нам нечего бояться.
Глаза Таниры загорелись: «Неужели безопасность, долгожданная, родная? Конечно, Фурзд. Но, может быть, кто-то еще? А вдруг ловушка? Нет, отец никогда не ошибается, тем более в таком случае».
…Валентин, пьяный от счастья, тем не менее заинтересовался библиотекой.
– Отец запер ее, и ключ у него. Он пока не пускал туда даже меня, – извинилась Танира.
– И что там?
– Не знаю точно. Тайные манускрипты, книги, каким-то чудом сохранившиеся от вашего доисторического человечества, документы… Кстати, многое на русском языке… Заглянуть бы в свое время, но все зависит от отца.
Валентин не настаивал. Беспокоился он, правда, о встрече со своими. Как объяснить им? А что, собственно, объяснять?.. То, что здесь происходит, все равно необъяснимо.
Но Танира позаботилась: Валентин написал записку, что все с ним в порядке, и она через прислугу передала ее русским.
Однако надо было и самим съездить и объявиться.
В день, когда решено было поехать, встали рано. Иллион спал в отдельной комнатке, которую он называл дальней.
– Чем дальше, тем лучше, – говаривал он.
Собрались завтракать. Естественно, в Ауфири не было никаких брачных обрядов, не было и самого брака. Они называли это «долгожительством», а не «сожительством», в том случае, когда совместная жизнь тянется долго или предполагается, что будет так.
Валентин же был в растерянности в смысле обряда. Наконец все они решили, что в аду можно обойтись и молитвами, раз нет церквей. Вагилид одобрил. И молитвы были совершены на третий день их совместной жизни.
За завтраком первое, что предложил Вагилид, – как-нибудь выбрать подходящее время, чтобы безопасно проникнуть в христианскую пещеру в Неории и там освятить брак. Но предупредил о риске: единственное наказание за такое – смерть. Причем путем четвертования. Такая казнь предусмотрена для сторонников любой традиционной религии. Таковые то ли надежно прятались, то ли их практически не было.
– Мы придем туда, если Фурзд придет к власти, – ответила Танира, – и если там действительно остались христиане.
– Считалось, что человек пять, но это было давно, – вставил Иллион.
В остальном завтрак прошел вне тревожных тем, но наконец Валентин высказался, что на него временами нападает состояние, которое он даже не может выразить словами. Все, что произошло с ним, и все, что он видит вокруг, кажется ему, нет, не сном, но чем-то совершенно ирреальным. Более того, ирреальным становится его собственное сознание. Причем это слово «ирреальное» лучше других, но и оно очень приблизительно касается того, что с ним бывает.
– Это приступы инобытия, мой друг, – печально пояснил Вагилид. – Что же вы раньше молчали об этом? Это очень опасно!
– В чем опасность?! – встревожилась Танира.
– Это грозит не безумием, а неким отпадом из так называемой реальной жизни. Человек становится носителем инобытия.
– Ну, вы ошеломили. Впрочем, да. Но эти приступы у меня все реже и реже. А с тех пор, как я с Танирой, – нет даже намека на это… Но я чувствовал, что это ведет в пропасть, в бездну, в провал… нет, все не то… в извращенное бытие… не знаю, как сказать.
– Извращенное бытие – это хорошо, – засмеялась Танира. – Мы сыты по горло неизвращенным, возьми меня туда.
– Без шуток, – сурово сказал Вагилид. – Валентин, я пороюсь в своей библиотеке, надеюсь, найду, как защитить вас от этого…
– А я говорю, больше такого не будет, – настоял Валентин.
Иллион внезапно захохотал:
– У меня было такое. Еще почище, – окончив хохотать, брякнул он. – Правильно вы говорите, Валентин, описать нельзя. Как можно мыслью, сознанием описать то, что происходит внутри них? Но у нас в Неории все возможно.
– Все-таки опишите, Иллион, опишите. Нас так мало осталось среди этой, как вы выразились, внешней тупости.
– И, – засмеялась Танира, но смех был счастливый, не сквозь слезы, как обычно, понятно почему.
– Хорошо, хорошо, – согласился Иллион. – Могу, но только косвенно, очень косвенно. Попался мне в каких-то доисторических архивах стишок. Разобрался, перевел, слушайте:
- Предсмертный рев
- Гиппопотама
- Мне душу ранит по ночам.
- Моя душа пришла из рая,
- И вот те на гиппопотам!
Стих был принят одобрительно, если не восторженно.
– И вот, когда я вспоминаю, что моя душа пришла из рая, но я вижу и тоже слышу предсмертный рев мира сего – тогда со мной и произошло раза три то, что невозможно описать.
– Какой вы молодец, Иллион, – вставила Танира. – Безусловно, молодец. И раз наша душа пришла из рая, то она туда и вернется! Так что все к лучшему!
– Ура! – не выдержал Валентин.
– Так что выпьем на дорожку, – предложил Иллион. – Мне тоже хочется повидать русских.
И они все четверо помчались на длинной нелеповатой машинке последних времен – туда, к русским.
Глава 20
Потаповы и Сергей встретили Таниру и Валентина, конечно, с радостью, но когда они услышали о женитьбе, то с такой же радостью остолбенели. Правда, Потаповы по-своему, а Сережа Томилин – по-своему.
Сергей, собственно, решил, что дело идет на поправку, раз установлена такая взаимосвязь ауфирки с русским. «Нам же будет легче, – подумал он, – да и за Валентина радостно.
Потаповы как-то колебались.
– А как же церковь-то? – робко спросила Полина Васильевна.
Тут уж даже Иван Алексеевич изумился:
– Золотце, – сказал, – какие же в аду церкви? Призадумайся-ка!
Полина Васильевна призадумалась и ответила:
– Для Господа все возможно, особенно если уму непостижимо. Но по уму я согласна: какие уж тут храмы. А как вы-то обошлись? – спросила она у Валентина.
– Молитвами, мать, молитвами, – пояснил Валентин.
– Ну слава Богу. Только вот Танирочка-то крещеная или нет? Она ведь тут родилась, а я не пойму: в аду-то крестят?
– О святая простота! – не удержался Сергей.
– Почему? – перебил Валентин. – Вопрос по форме прост, а если в глубине…
– Мальчики, хватит, – прервала сама Танира, – не забывайте, что вы из другого мира…
Полина Васильевна не унималась, отвела Валентина в сторону и проговорила:
– Танирочка такая ясная, добрая, она защитница наша и такая отличающаяся от ауфирцев этих, точно она сама русская. Вы ее сами тайно крестите, Валентин, вам зачтется, раз другого выхода нет. Или я могу крестить, я обряд знаю хорошо…
– По согласию Таниры только, – ответил Валентин.
– Конечно, по согласию. Такая чистая душа, а я вижу это по ее глазам, поверь мне, должна быть около Бога. За вашей свадьбой, даст Бог, и наша будет: Сергей и Дашенька. Дитятки пойдут, хоть и в аду родятся, но все крещеные будут.
– В аду еще только детей не хватало, – вздохнул Валентин.
– А что же? Пусть уму непостижимо, но хорошо. А на каждую непостижимость у Господа свой ответ есть.
Нашептались они и пошли к столу, благо Танира и Валентин навезли с собой всякой всячины.
Пировали шумно и откровенно. Все для души.
А к вечеру подъехала другая машина, от Вагилида, чтобы забрать Таниру и Валентина домой.
– Какие они важные стали, – проговорила Дашенька, – потому все переменилось к лучшему у Таниры, что она нам помогает…
А в эту же ночь, к утру, из этого не то лагеря, не то скорее теперь санатория русских пришельцев в аду сбежала безумная Юля. Она пробралась и вышла на дорогу, не замеченная охраной. Как это ей удалось – непонятно. Возможно, безумие помогло. Пробиралась дальше осторожно, отдыхая, подкармливаясь скудным домашним запасом самого невероятного сбора. И первое, что увидела Юля в пригороде столицы, – колонну несуществующих, шедшую по пустынной улочке. Она выскочила из канавы, сорвала цветочек и побежала их догонять.
Остановилась. Несуществующие шли тихо, медленно, словно вообще не двигались.
Тогда Юля запела. Пела она что-то свое, несущественное, по-русски, конечно. Несуществующие встали. А она все пела и пела.
В ответ стал собираться народ. Странный, но все-таки прибито-веселый.
Несуществующие, увидев народ, пошли. Юля захотела сплясать, но они не обратили внимания. Они все шли и шли – широкой дорогой, темной и одинокой, словно в небытие.
Однако народ окружил Юлию и стал интересоваться ее пением.
Народ молчал, молчал, пока она пела, а потом кто-то спросил:
– Она кто, дьяволица, наверное?
– Если дьяволица, надо ее пригласить в дом. – Мы бы хотели, – раздался голос в ответ.
Юля закончила пение.
– Она ведь на человечьем языке поет, а не на дьявольском. Только что это за язык?
– Инопланетянка она, – пискнул кто-то.
Его пристыдили:
– Планет на небе давно уже нет, а ты все мелешь свое, сонное. Проспись!
Вышла довольно толстая ободранная женщина, взяла Юлию за руки и сказала своим:
– Мы ее в дом возьмем. Пусть уж у нас сойдет с ума.
Юлия покорно пошла.
Их было трое: ободранная женщина, высокий мужик и дите, игривое и по-своему сумасшедшее.
Ввели в дом, напоминающий чем-то мажорную могилу. Низкие потолки, и вообще пахнет тлением. Тем не менее в нем было как-то весело, но не совсем в человеческом смысле этого слова. То ли ведьмы тут веселились, то ли несчастная нечистая сила тут плясала и выла. Юлию, бедную, усадили за стол, который занимал половину маленькой комнаты. В центре стоял цветок. Все трое членов семьи уселись рядом. На столе – скудная еда.
– Что же ты не поешь? – спросил мужик. По интонации Юля поняла, о чем речь. Но она не запела. Она заговорила:
– Какие же вы несчастные, черт вас дери! – громко сказала она. – На кой черт вы родились на свет, а? Я вот родилась правильно, но потом, говорят, забыла. Не знаю, что вы мне скажете о том, куда я попала.
Ауфирцы переглянулись и подмигнули друг другу. И стали ей отвечать на своем языке:
– Ты вот покушай сначала. Потом хвались, мы не дураки, все понимаем. Ты говоришь, а мы знаем.
– Вы покажите мне карту Луны, пожалуйста. А то я у вас который час живу, а Луны не видела.
– Она хочет есть. Сын, принеси кашу. – Сын сбегал в кухню за кашей. Юля механически стала есть.
– Кушает! – удивился мужик.
Женщина посмотрела внимательно на гостью и сказала:
– А что мы дальше будем с ней делать? Может быть, убьем ее и все? Она ведь не дьяволица, а человек. Убьем и выбросим. Собаки сожрут.
Юля опять запела.
– Слышишь, как она поет?! Я люблю народные песни.
– Какие же это, к черту, народные песни? Что это за народ такой, слова которого непонятны?
Тогда мужик решил:
– Давай отведем ее на свадьбу. В соседнем доме у Зига – свадьба сейчас. – Действительно, в Ауфири брака не было, но свадьбы были.
– Подождем, пока она кашу съест. Как голодным на свадьбу идти? Не хватит сил.
Юлия, бросив петь, стала доедать кашу, доела и сказала:
– Вы все не от мира сего. Больно вы чудные. Вы не людоеды случайно?
Женщина экстрасенсорно (даже самые обездоленные обладали частично в Ауфири этим свойством) поняла последнюю фразу Юлии, но не обиделась:
– Она говорит, что мы, похоже, людоеды, – обратилась она к членам своей семьи.
– Пусть думает, – ответил мужик. – Идем на свадьбу!
Юлия покорно и насмешливо пошла. Словно ее ведут на казнь несмышленыши – такое у нее было чувство.
У Зигов свадьба была в разгаре. Многие приглашенные сидели в садике на скамейках – плакали. Перед ними на стульях сидели юноша и его подруга – и молчали. Мужик, что привел Юлию, поздоровался с окружающими, и они ответили плачем.
– Нормально, – сказал мужик, втиснул Юлию на скамейку между ауфирцами и сам втиснулся, словно охраняя ее.
Ауфирцы плакали, и мужик, толкнув Юлию в бок, тоже наказал плакать. Юлечка поняла намек, но не смогла заплакать, все мыслимые и немыслимые слезы она уже выплакала навсегда. Плач продолжался, и вроде бы конца ему не было. Но вдруг открылись ворота и медленно в садик стала входить колонна несуществующих. Реакция была молниеносной – все с криком стали разбегаться кто куда. Кто в дом, чтоб запереться в шкафу или в туалете, кто прыгал через забор в другой садик, кто уполз в кусты. Один ауфирец, пацан лет десяти, залез на дерево.
Мужик с Юлией остались недвижными, мужик повернул к ней несуразную голову и пробормотал:
– Правильно делают. По точному поверью, дьяволица, если на свадьбу приходят несуществующие, всех приглашенных рано или поздно, но в течение жизни четвертуют. А уж если к кому несуществующие подойдут близко – тому четвертования на следующий какой-нибудь праздник не миновать, но ты не бойся, мы с тобой не приглашенные, мы сами пришли.
Но Юля и так давно ничего не боялась: ни крыс, кусающих самих себя, ни черного неба, ни ауфирцев. И они остались на скамье. Юноша и подруга тоже сидели на своих местах и молчали – по поверью, им самим ничего не грозило.
Читать бесплатно другие книги:
