Отважный муж в минуты страха Тараховский Святослав
В дверь постучали. И голос раздался вполне реальный и грубый:
— Выходите, Сташевский. Мы знаем, вы здесь.
«Сказка сбывалась. Русская народная, знакомая с детства. В печку суну, изжарю, съем, на косточках поваляюсь. Ужас, внушенный Бабой Ягой, осуществлялся. Эти сказочные типы могут. Есть не будут, но на косточках поваляются охотно. Открывать? Сдаваться?»
Саша замер. Оцепенение. Ступор. Провал.
Стук повторился, и сильно дернули заплясавшую на засове дверь.
Открывать? Сдаваться живьем?
В дверь ломились; понедельник, соседей на дачах нет никого, потому действовали нагло, орали, как на пьянке:
— Игре конец, Сташевский! У нас ордер! При сопротивлении применим оружие! Открывай, твою мать!
«Оружие! Конечно. Вот же оно, ключ-слово! Спасибо, напомнили».
Он кинулся на мансарду и схватил «Сайгу». Снова четко затикали мозги.
«Абзац, ребятишки. Тотальное отступление по жизни закончено. У Ельцина свой Белый дом, у меня — свой: маленький, личный, состоящий из неповторимого меня, моей жизни и моей свободы, и я буду этот дом защищать от таких, как вы, сухоруковых и других козлов». «Зачем тебе в жизни хорошая стрельба, сын?» — спросил меня когда-то папа Гриша. «Вот для чего, отец, для этого момента истины».
Секунда, и вставлена обойма. Секунда, и передернут затвор. Секунда, и дулом карабина звонко выставлено стекло в окошке мансарды. Секунда, и ухнул в пространство остервенелый залп «Сайги». Голоса смолкли.
Саша заметил: тени отступили и укрылись — один за «Волгой», двое — за поленницей дров.
«Толя, ты дал маху; все предусмотрел, старичок, думал, парализует меня страх — ошибся. Не учел, что были лагери, тысячи заключенных и среди них мой дед, не учел, что их жизнь не сгорела впустую, не знал, что среди выстраданных ими мудростей была одна, самая главная, которая вовремя пришла мне на ум: „Страх исчезает тогда, когда начинаешь борьбу“. Одного не могу понять: зачем ты вложил мне в руки карабин?»
Прожужжала и впилась над ним в потолок злая пуля. Пистолет. «Макаров», определил Саша и понял, что, открыв огонь, сказочные герои сделали ошибку. В скоростной стрельбе он не был так силен, как в стандарте, но все же в упражнении «Бегущий кабан» норму кандидата в мастера делал легко; один патрон он уже потратил, шести оставшихся вполне достаточно, чтобы дважды положить каждого из троицы.
Макаровские осы вместе с матом еще трижды, цокая по дереву и разрывая обои, влетали в мансарду. Сашино терпение кончилось.
Веселье мести охватило его.
«Не вы ли начали первыми, ребятишки? Начали давно, когда впервые выдернули меня к Альберту, подставили под Макки, подложили под Мехрибан и попытались моими руками завалить Игоря Петровича. Вы и я — мы так и не смогли договориться; дело дошло до оружия, и вот вы снова хотите меня с потрохами. Я думаю, что заслужил право на ответ».
Не спеша изготовился, как учили когда-то на стрельбище в Мытищах, отсчитал про себя раз-два-три, после чего выдохнул до опустошения, вдохнул и, молниеносно выставившись в проеме, на раз-два-три трижды пальнул по трем соответственно теням.
Одного «кабана» завалил, попал в кабанью ляжку; охнув, гэбэшник упал за дрова.
Последовало несколько ответных мстительных выстрелов по окну, но Саши там уже не было; сбежав по деревянной лесенке вниз, он занял позицию напротив двери: сорвут — он встретит их огнем.
Он ждал, и лента его жизни проносилась перед ним молниеносным фильмом; оказалось, что жизнь была разной: веселой и грустной, умной и глупой, смелой и трусливой, порядочной и не очень — она была живой, она была такой, какой была. Она была его жизнью. Она была.
Но долго стояла тишина. Саша открыл холодильник «Саратов», достал бутылку и крупно глотнул из посудины водки — тишина не нарушалась.
Озарение посетило его нечаянно и ярко.
«Ты ловок, ты талантлив, Толян, тобой нельзя не гордиться. Ты выманил меня сюда и вложил мне в руки карабин и семь патронов с тонким расчетом на то, что меня, задиристого, неопытного желторотика, кокнут в загородной перестрелке. Ты настоящий дьявол, Толя, но ты плохой чекист. Ты забыл, что в прошлом я стрелок, не доработал, не удосужился заглянуть в мое личное дело. Привет тебе, Толя, если я уцелею, жди горячей встречи».
И вдруг услышал, как, громко чавкнув, завелась «Волга».
Краем глаза Саша успел заметить, как в машину втащили раненого, как, пукнув на прощание выхлопом, она укатила по пыльной дороге.
«Любопытно. В любой другой день вы вызвали бы взвод, чтобы порвать меня на куски. Значит, сейчас, ребятишки, у вас просто нет сил и возможностей. До свидания, будьте здоровы».
С «Сайгой» наготове он толкнул дверь — никого.
«Что это было? — подумал он. — Явь, сон, игра воображения? Неважно. Не имеет значения. Свой Белый дом я, кажется, защитил».
Снова страстно пели птицы, день был хорош. Свобода ненасытно пахла прохладой и зеленой свежестью.
44
Через два августовских дня ГКЧП окончательно издохло. Саша был в Белом доме, Саша пил водку с Ростроповичем, Саша жал руку Ельцину, а потом бархатной московской ночью самолично участвовал в свержении истукана Дзержинского. Когда бронзового гиганта подхватили тросами под микитки, когда он качнулся, как маятник прошедшего времени, и беспомощно всплыл в воздух, Саша и сотни в едином восторге вскричавших людей решили, что в истории поставлена точка и в контору вбит кол.
А еще через три недели Светка подала на развод. Саша победил ГКЧП, но оказался бессилен преодолеть ее решимость расстаться. Мастера-чекисты отомстили ему на совесть: в институте на ее рабочий стол были подброшены роскошные видео— и аудиоматериалы о нем и Мехрибан. Соль упала на Светкину не заживавшую рану, боль оказалась слишком жгучей, перетерпеть ее она не смогла. Как заполучили чекисты такое видеобогатство, осталось секретом изящной оперативной работы. Секретом, впрочем, Полишинеля: молодчага Кузьмин не подкачал… Светлана съехала с новой квартиры сначала к матери, потом улетела к Игорю Петровичу в Штаты; туда же, следом за ней откочевала Полина Леопольдовна, и Россия осиротела еще на одну достойную семью.
Автор идеи Альберт, по-видимому, был вскоре уволен или задвинут неубиваемой системой в дальний неприкосновенный запас. Саша несколько раз звонил по известному телефону и говорил с симпатичным, вежливым баритоном, назвавшимся Александром. Он не знал, кто такой Альберт, сообщил, что прежнее КГБ распущено и что по описанию никто из вновь работавших в отделе на Альберта не похож. Фамилию же куратора Саша, понятно, не знал. Маскировка сработала, концы упали в воду и, казалось, навсегда уплыли в Лету.
Толя Орел исчез. Кто-то, по рассказам, видел его в Канаде, кто-то — в Таиланде, кто-то — в какой-то московской психушке. Саша знал, призналась ему Светлана, что в своем последнем, будто предсмертный вздох, отчаянии он попытался ее заполучить. Действовал тонко, как учили, как умел. Жутко приоделся, притащил гору сумасшедших банальных роз, провел ночь на холодных ступенях подле ее родительской квартиры, умолял открыть дверь, но дверь ему так и не открылась; розы рассыпались по лестнице, увяли и долго пугали жильцов ароматом похорон. Куда после этого канул Орел, не ведал никто, в его квартире поселились хмурые абхазы, купившие жилье у законной владелицы — Ольги. Саша дернулся было все раскопать, но быстро охладел; не простил, не забыл, но попросту отвлекся — в наступившей жизни хватало других забот.
«Скажи спасибо Комитету, Санек, — часто повторял он. — Имеешь право. Ты потерял страну, которую искренне считал великой, деда Илью, любимую жену и лучшего друга. Тебе остались развалины личной жизни, заметно сдавшие папа Гриша и мама Зоя. Тебе осталась завоеванная свобода и горстка самоуважения за то, что ты продолжил дело деда».
В те обрушившиеся дни Саше жгуче захотелось навестить его могилу; он сел подле нее в ограде на крохотную зеленую скамейку и рассказал деду обо всем, что с ним произошло. Дед услышал его и дал внуку простой и определенный совет.
Все надо начинать заново.
Делать было нечего — вместе со страной Саша начал другую жизнь…
Эпилог
…Преодолев десять метров и двадцать лет, он негромко, но жестко и точно, будто дротик, метнул в широкую спину, бросил: «Привет, Альберт».
Мужчина обернулся:
— Вы меня?
— Привет, Альберт. Здорово, красавец.
Сколько раз в мечтах и дремах представлял он себе эту встречу.
Он плюнет ему в лицо, обильно, смачно, желательно при всех.
Он задушит его и обрадуется, когда вылезут наружу его белесые проницательные глаза.
Он выстрелит в него в упор — в сердце, в сердце, в сердце…
— Господин, — сказал секьюрити, — не знаю, как вас… вы ошиблись.
Сказал и, спрыгнув со сцены, юркнул в зал, вмешался в толпу еще не разошедшихся участников аукциона; достиг коридора и включил бег. Но Сашу было не провести; выяснилось: бегал он лучше, был чуть моложе и стократ сильней. Оба ссыпались, прыжками слетели по лестнице; Саша догнал его у выхода, развернул к себе, зафиксировал железной хваткой за предплечье:
— Назови настоящее имя!
— Я вас не знаю!
— Слушай, ты, крыса… Правила игры изменились. Участники тоже. Я не буду тебя убивать. Ты интересен мне как вид, как экспонат. Как тебя зовут? Как звала тебя мама в далеком твоем обоссанном детстве?
— Полиция! — крикнул Альберт. — Где полиция?
— Александр Григорьевич, у вас проблемы?.. — подскочил к Саше любезный полицейский. — Я могу помочь?
Дав отбой полицейскому, Саша жестко повлек Альберта к выходу.
— Не дергайся, — сказал Саша. — Сейчас у нас с тобой состоится конспиративная встреча. Мы отправимся в потайное место типа квартиры на Горького, где ты представишь мне полный отчет и получишь новое задание. Ты понял?
— Глупость какая-то… Послушайте, дайте мне переодеться…
— Форма секьюрити очень тебе к лицу. Секьюрити — значит охрана, безопасность. Молодец, призванию не изменяешь — мне нравятся такие упертые экземпляры.
Вышли из стеклянных дверей, где, по Сашиному кивку, Альберта с другой стороны подхватил водитель Петр; вместе они затолкали секьюрити в «Ягуар».
— «Царская охота», — объявил Саша, и машина нежно взяла с места.
Через полчаса бывший куратор и его агент сидели напротив друг друга в ресторане на Рублевке. Сашу обслуживал метрдотель; заказ был сделан, сверкнули столовые приборы, пузырь коньяка оттенил коричневым французским золотом морозную белизну скатерти.
Саша наполнил бокалы.
— Пей, — сказал Саша. — Чокаться не будем. Поминки.
— Позвольте спросить: какие? За что пьем?
— За встречу. Фронт без линии фронта, помнишь? Поминки по тому же поводу.
Альберт хмыкнул; картинно приложил бокал к губам и, вытянув из бокала драгоценную влагу, с удовольствием закрепил ее тончайший вкус нежным армянским абрикосом.
Изменения начались с ним еще в машине; чуткий и пластичный, он быстро прочувствовал, на чьей стороне отныне сила, и сообразил, что с нищенским своим пенсионным довольствием не прочь этой новой силе послужить. Все сказки о неподкупных чекистах имеют свой срок давности и испаряются со временем, как спирт в открытой бутылке. Но это, в его понимании, вовсе не означало, что прежние годы, прежние дела и прежние секреты должны быть теперь разоблачены и осуждены. Он отполз, он занял новую линию обороны, но сдавать сражение не торопился.
— Пей, — сказал Саша, снова разлив коньяк. — Знаешь, как я про себя тебя называл? «Сучий пробор».
— Почему «сучий»?
— Не знаю, но, по-моему, точно. Пей.
Выпили.
— На проборе ты и прокололся, — сказал Саша, — признал. Имя! Назови настоящее имя!
— Допустим Николай.
— Допустим, все равно правды не скажешь. Коля… Коленька, сучок. Я тебя так ненавижу, что даже люблю. Пей!
— Может, хватит?
— Понимаю. Коньяк не кровь, много не выпьешь. Пей!
Через полчаса оба захорошели, но Саша кивнул метрдотелю, и новая бутылка коньяка сменила опорожненную.
— Выпьем, Коля, — сказал он. — За тебя, за Сухорукова, Костромина, Кузьмина, за всю вашу братию, за то, чтобы вы навсегда исчезли. Чтобы не пахло вами больше на этой земле!
— Извините, нереально. Я не у дел, но силы наши не иссякли. Мы будем всегда, потому что мы нужны. А выпить можно.
Выпили.
— А тогда, Николай, — сказал Саша, — выпьем за тысячи тех, у которых вы отняли нормальную жизнь. Которых запутали, запугали, обесчестили, заставили стучать и подличать…
— Не, за это с вами я пить не буду…
— …которых лишили работы, друзей, любимых женщин, семьи, страны, которых заставили ненавидеть и презирать самих себя…
— Не буду я.
— Пей! Насильно волью!
— Не хочу.
— Почему так, Коленька?
— Потому… Потому что мы вместе с вами делали эту работу. Вместе.
— Ах ты… поросенок!.. Кто ты и кто я!
— Извините, вы — один из нас. Подписали бумагу о сотрудничестве. Добровольно, никто силой не принуждал. Тратили наши деньги, вербовали агентуру, поставляли регулярную информацию, извините, распутничали с девчонками, пользовались льготами, получали призы, благодарности. Словом, работали… Мы все — вы и мы хотели как лучше. Вы старались и мы старались — не наша вина, что рухнула страна. Мы были в одной лодке, я в конторе, вы, так сказать, на местах… Так что, и вам, и мне лучше сидеть тихо и дуть в кулак… А то, извините, сейчас встану, расскажу народу обо всем — кто поверит, что вы не соучастник?
— Не вставай, фужерами закидают, на роже твоей написано, кто ты такой.
— Извините, на вашем лице жизнь тоже кое-что изобразила.
— Пошел вон. Быстро. Исчез!
Приказ был исполнен беспрекословно. На секунду вернувшись, Николай оставил на столе визитку и окончательно скрылся за дорогой портьерой.
Действие дорогого коньяка прекратилось, и неотвратимо наступила трезвость. Сухая трезвость под звуки родниковой музыки: пианист и юная скрипачка вживую играли Моцарта.
Сташевский обернулся и увидел себя в большом настенном зеркале напротив. Сытый пятидесятилетний загривок, зажиточная румяная тяжеловесность, хитрый взгляд глубоких глаз. Пригляделся пристальней, и в облике нынешнем проступил для него портрет другой: тонкая шея, кудри, честная бледность, наивные карие глаза.
Простая, где-то вычитанная мысль пришла ему в голову.
«Пыль времени осядет на события, и, в конце концов, будет не очень важно, что думают о тебе другие, но всегда будет важно, что ты сам, наедине с собой, думаешь о себе».
Незапятнанные черты юного портрета вызвали у него снисходительно-брезгливую гримасу; он мотнул головой, и видение исчезло.
Сташевский хмыкнул и вернулся к себе.
«Коленька, подумал он… Уел меня, сучий пробор, ткнул пальцем в душу… Ну, было по молодости, замазан. Исполнял и отписывал. Шпионил и вербовал. Сотрудничал всего четыре года, но наверняка целы архивы и где-нибудь, в золотом запасе, числится агент Шестернев, его достижения и благодарности…»
Он снова выпил, и вдруг губы его тронула улыбка, сентиментальная и благодушная, с какой люди вспоминают далекие берега, канувшее время и события, ставшие с годами незабываемыми.
«Коленьки, вашу мать, соучастники… сколько вас таких? Вы, конечно, большие кровососы и циники и помучили меня прилично, но я говорю вам спасибо. Вы, ребята, многому меня научили. Если бы не ваша школа, я бы не поднялся и не достиг. Неважно, с чего у меня началось, важно, чем кончилось».
Он поднял палец — в мгновение ему было подано меню.
«А может, для фана еще раз с коленьками поработать? — размышлял он с усмешкой, выбирая себе еду. — Внести, так сказать, вклад на современном этапе? А что? Опыт имеется. Не возьмут? Куда денутся?! Что, им сейчас бабули не нужны? Не бывает такого. Если артачиться будут, я их инвестициями затопчу, да я всю их контору куплю — сколько она сейчас стоит на рынке? Десяток приличных Поленовых, больше? Не вопрос. Пусть радуются и ждут».
Сделав заказ, взглянул на «Патек Филипп», моргнувший желтым глазом на запястье правой руки. До совета директоров корпорации оставалось два часа. Он еще успеет заморить червячка и даже отдохнуть в номерах на втором этаже. Мог бы потом махнуть на теннис — к сожалению, не получится, не ехать в компанию сегодня было нельзя: рассматривался вопрос о контрольном пакете, требовалось кое-кого сманить на свою сторону, а кое-кому врезать.
Водитель Петр, осторожно заглянув в зал, отметил, что хозяин обедает с аппетитом.
КОНЕЦ
Читать бесплатно другие книги:
