Отважный муж в минуты страха Тараховский Святослав

27

Домой вернулся не поздно; у двери ждал сюрприз.

Волос был порван.

«Кров обыскали, — сообразил он. — Заинтересовались наконец-то. Что нашли? Ясно, что. Подтирки в туалетном ведерке. На них огромное количество полезной информации. На здоровье.

Аббас не спит, Аббас бодрствует, Аббас всегда на посту», — подумал он и послал Аббаса подальше. Виски помогало оставаться смелым.

«Спать, — сказал он себе, — хочу спать. Завтра все как-нибудь определится». Завтра он сделает все, что сможет.

Скинул куртку с бумагой-судьбой, проковылял в туалет, умылся.

«Я гений, — сказал он себе. — Совершил гениальное безумие с Мехрибан, теперь согласился на новое безумие — с Наджи. Ничего он не подпишет, выставит меня со свистом и полицией, и я получу от ГБ люлей по полной программе. Очень хорошо. Пусть высылают, пишут телегу, пусть ломают жизнь. Классно. Жалко только Мехрибан и то, что больше никогда… Любимая моя. Воспоминание, которое пребудет вечно. Как хочется услышать голос, колокольчик высокой серебряной пробы. Позвонить? Нельзя. Скотина Аббас ее пасет».

Разделся, упал на панцирную сетку кровати, качнулся, как на батуте, закрыл глаза.

«Виноват, — подумал он. — Перед Мехрибан и Светкой. Перед родителями и тобой, дед. Перед послом Капышиным и Костроминым. Перед страной и Горбачевым. Виноват, виноват, виноват. Перед всеми. Нагадил, напакостил, наследил. Я Сташевский, он же Шестернев, абсолютно виноватый засранец».

Во сне он бежал по Садовой за Светкой, кричал, что купил билеты на «Место встречи изменить нельзя», что они опаздывают в «Горизонт», но она, не останавливаясь, показывала ему спину и скользящим, полетным шагом скорохода продолжала от него удаляться; он попытался ухватить ее за пальто, наконец, изловчившись, выпростав на неимоверную длину руку, уцепился за хлястик, но только тряпка осталась у него в пятерне, а Светка скрылась за высокой красной дверью; он постучал в эту дверь раз и два, отбивая кулаки, он с криком: «Светка!», что было сил, наносил удары по красному дерматину, но дверь и не думала открываться.

Удары становились все громче, он проснулся и не сразу сориентировал себя в пространстве.

Ага. Стучали и били наверху, у Кизюна. Непривычно громкий гвалт перемежался мужским ревом, падением тяжелых предметов, звоном разбитого стекла. Он услышал гортанный, возмущенный голос Кизюна, но последовал удар, и голос превратился в мычание и раненый стон. Драка? Передрались после порнухи? Витьку бьют?

Надо подняться наверх. Одеться, подняться наверх и Витьке помочь.

Зажег свет, начал спешно одеваться. Рубашка, брюки, носки. Где эти долбаные носки? Черт с ними!

Кое-как одевшись, шагнул в прихожую и тут услышал, что шумный ком, вывалившись из Витькиной квартиры, катится все ниже, все ближе к его квартире.

Взялся за ручку двери, но прежде механически приложился к глазку.

Трое амбалов с превеликим трудом стаскивали по лестнице Витьку; с его лица капала кровь, руки были скованы наручниками, но сопротивления он не прекращал: бил нападавших мощными ногами, наскакивал на них головой и крыл русским матом.

Выйти! Вступить в драку и Витьку отбить! Кто на него напал? Полиция? ВЕВАК? Неважно! Важно, что Витька свой!

Повернул ключ в замке…

— Консулу, срочно, помоги! — услышал он Витькин крик и понял, что Кизюн, не называя имени, обращается к нему. Чем помочь? Выйти? Конечно. Вступить в драку? Наверное. Чем еще?

Не вышел.

Замер в оцепенении, так и не распахнув дверь.

Витькин голос еще раз повторил про консула и помощь и быстро затих, перекрытый стенами дома.

Спустя минуту Саша схватил сигарету и меж нервными затяжками попытался осмыслить свой невыход. Что это было? Почему? Полусонная медлительность? Осмотрительность? Конспирация? Трезвое понимание того, что в той конкретной схватке помочь он, в сущности, ничем не сможет, или простая тупая трусость? Последнюю причину он попытался отбросить сразу, но скорость, с которой он это сделал, показалась подозрительной даже ему самому. «Все ясно, — сказал он себе, — я рожден героем. Слава богу, что никто, кроме меня, об этом не знает».

Зато он сразу позвонил Костромину Время было ночное, но трубку сняли быстро. Саша поспешно выложил то, что только что произошло. «Вашу мать! — обрезал его Костромин. — Ты-то хоть не подведи!»

Попытался снова заснуть. Не получалось. В глазах рельефно стоял Кизюн, воображаемые картины того, что происходит с ним после ареста. Фантазия, как обычно, превосходила жутью реальность, сердце стучало, и сон не забирал. Кизюна бьют, вместе с кровью он выплевывает зубы, матерится неразборчиво и глухо. Кизюна бросают в зиндан, вонючую яму, отрытую в земле, покрытую сверху решеткой, по которой ходит охрана. Кизюна в зиндане кусают голодные крысы, он, требуя консула, из последних сил кричит — охрана смеется, ей в удовольствие охранник мочится сверху на арестанта.

«На войне, как на войне, — думал Саша. — Вот тебе и порнуха. Дымовая завеса, хитрый ход. То, что Витьку так жестко взяли, говорит о том, что под прикрытием порнухи он свой подвиг успел совершить. Завтра на очередной свой подвиг пойдешь ты».

Он понимал, что его вполне мирный поход к Наджи ни в какое сравнение не идет с тем, что досталось Кизюну Но понимал, чувствовал и то, что без Костромина ему вряд ли удастся выскочить из ловушки Макки.

Было сорок восемь. Осталось тридцать шесть.

Абзац наступит накануне восстания.

Лодка вошла в мрачный грот, своды были тесными, просвет не наблюдался.

Ориентиры были сбиты, мысли разорваны, ответы не находились.

В сон провалился мучительно, так и не решив главной проблемы.

28

А утром проснулся бодрым и свежим ровно в семь ноль-ноль.

Так был устроен его организм: рано ли он ложился накануне, поздно ли, трезвым или захмелевшим, стоило ему наметить час подъема, как точно в этот миг, безо всякого будильника, открывались миру его чистые карие глаза.

Проснулся с улыбкой солнцу, твердостью в намерениях и ясным пониманием того, что в жизни не существует непоправимых ситуаций и что одна-единственная трагедия человека, которую никак не поправишь, есть неизлечимая болезнь и смерть. Так учила его мама. Нехитрая мудрость, которую не стоит забывать. Он вспомнил мать с благодарностью и, покинув панцирный матрас, распахнул окно.

Гимнастика добавила уверенности и силы. Всего полчаса времени, прохладный воздух, суровый голос Высоцкого, певшего в магнитофоне о далекой и близкой войне, гантели, отжимания и бег по квартире принесли ему победоносное настроение; душ, стакан апельсинового сока и легкий завтрак превратили в супермена. Он стал велик и всемогущ, Наджи, в сравнении с ним, мал и слаб. Сейчас он отправится к нему громоподобно, накроет, как внезапная гроза, прибьет испугом и, как единственный шанс на спасение, продемонстрирует несчастному издателю костроминскую бумагу. Наджи потянет к ней руки и, плача, будет умолять позволить ему подписать документ, наконец, великодушно такую возможность получит, жадно подпишет и рассыплется перед Сашей в цветастых восточных благодарностях.

Мечты, мечты, где ваша сладость? Саша усмехнулся.

Оделся вполне обыкновенно: серый галстук, белая рубашка, серый костюм; в субъекте, идущем на подвиг, решил он, ничто не должно привлекать чужое внимание. Не сразу сумел толково повязать галстук, посетила мысль о нервах, но тотчас была категорически отвергнута: никаких нервов, с чего бы? он едет на обычную деловую встречу. Милую беседу с радикальным персом. Чай, халва, стихи, анекдоты.

«Брать ли на операцию свой пистолет и патроны?» — спросил он себя и, ответив однозначно, что да, конечно, тиснул в кейс новенький ежедневник и любимую ручку «Паркер» — подарки отца.

Вдруг подумал о письмах и бумагах, которые, как в кино, перед уходом следовало бы уничтожить — неизвестно, вернется ли он в жилище или окажется в зиндане, в соседстве с Кизюном. Потом опомнился, что все возможные в квартире бумажки уже скопированы и прочитаны вчерашним нашествием отважных веваковцев, и порадовался, что расширил их кругозор.

Шофера Рустема решил не вызывать, зачем посвящать порядочного человека в грязные журналистские игры? Адрес он знает, сам прекрасно сядет за руль и прямиком поедет в «Захматкеш». Звонить Наджи, пожалуй, не стоит, зачем обременять Макки и господ веваковцев лишней работой? Сегодня вторник, почти полдень, Наджи обязан быть на месте. И в Бюро он не станет заезжать, встреча с Мехрибан была бы нежелательна, он мечтает о том, чтоб ее увидеть, но именно сейчас встреча с ней могла бы пустить операцию по предсказуемому, но неправильному пути. На кожаный диван в кабинете.

«Отставить мандраж, — сказал он себе. — Шутки шутками, но позвонить в Бюро старшему переводчику Казаряну все же стоит». Он всегда так делал, когда задерживался, звонил Алику и предупреждал, что будет позже.

Приблизился к телефону и, матюгнувшись, вспомнил, что обойтись звонком не получится: деньги, которые требовались на подкуп Наджи, находились в сейфе, в его кабинете в Бюро, и, значит, придется заехать на работу. Хоть мельком, незаметно, косым дождем, но все-таки придется. Главное, чтобы она его не заметила.

Подъехав к клубу вьюном проник в вестибюль и скрылся в своем кабинете. Деньги из сейфа — одна минута; Костромин говорил о пяти-шести тысячах, дурак он, этот Костромин, на всякий случай он возьмет десять, разделит их на две равные части, и пусть будут. Вот так, две по пять, по одной аккуратной пачке в каждом внутреннем кармане пиджака. Все, можно идти.

Ноги вывели его в коридор, должны были довести до входной двери и вынести на улицу, но вдруг, не подчинившись, повернули и потащили Сашу к комнате переводчиков. Как будто решили за него, что увидеть ее издали, хоть одним глазком, просто увидеть и уйти — ничем ему не грозит.

Увидел, что на месте ее нет.

И его увидели.

Почтенный господин Гахремани, отец Мехрибан, сразу вышел к нему в коридор.

— Раис, дочь просила передать, что заболела. Неделю будет болеть. Я надеюсь, вы все понимаете, раис…

Понимал ли он? Еще бы. Скотина Макки дал ему сорок восемь часов, но прихватил Мехрибан заранее. Чтоб давить на него, чтоб вынудить его на звонок и согласие. Примитивный неизобретательный шантаж. Господи, как они все похожи. Что ГБ, что ВЕВАК — один черт, дружки не разлей вода. Удачная пакость одних мгновенно пускается в ход другими. Браво. Аплодисменты. Но нет, Макки, зря ты надеешься на благорасположение начальства, тебе не обломится, я тебя подведу. Хотя… я ведь тоже надеюсь на милость своих гэбэшных хозяев, разве не так? Так. Мы с тобой, Аббас, в одном и том же дерьме. Нас с тобой не жалко, друган, жалко только Мехрибан…

Ехал по городу среди оранжевых такси и думал о персиянке.

Внезапно мысли его перескочили на Светлану, и утробная, ознобная тоска по ней, по Москве и по дому перехватила горло. «Светка, родная, я запутался, помоги», — мысленно закричал он ей через тысячи километров, уверенный в том, что она его услышит и поможет.

В этот момент он без ошибки почувствовал, что стоит ему воочию увидеть Светку, а еще лучше, коснуться ее руки, как страсть к Мехрибан выйдет из него, как ненужный выдох, и испарится навсегда. Он не верил в бога, но в проникающее, дальнее могущество Светки верил, как и в то, что она, вместе с родителями и дедом, постоянно его оберегает. Только сейчас он вдруг сообразил, почему никогда не придавал значения изменам. Потому что явление под названием Светка и его измены не имеют между собой ничего общего. Потому что, изменяя, он изменяет не Светлане, но только самому себе. Сам изменяет, сам себя за это казнит — так было после Анжелки. Или не казнит, так происходит после Мехрибан. Но если у Светки другое мнение, он сумеет ее переубедить, он вымолит прощение, потому что любит ее.

«Захматкеш» было выложено буквами на фасаде двухэтажного кирпичного здания. «Пан или пропал», — сказал себе Саша. Хотя прекрасно знал, что название газеты переводится как «труженик».

Подъезжая, вертел головой в поисках того, кто должен был ему пособить, но никого не смог обнаружить. «Спасибо тебе, Костромин, — подумал он. — Ты настоящий учитель».

29

Ласточку свою, бежевую «Волгу» с дипномерами примкнул к бордюру мостовой в пятидесяти метрах от редакции, и остаток пути прошел по серым плиткам тротуара как глубокомысленный уличный пешеход.

«Было тридцать шесть, осталось двадцать четыре, — думал он, — время еще есть, и вряд ли Макки предпримет что-нибудь радикальное до истечения ультиматума; так что у меня еще есть шанс все благополучно успеть: и обработать Наджи, и заручиться поддержкой Костромина».

Все ему было очевидно, кроме одного. «Ты идешь на это ради себя или ради Мехрибан?» — спрашивал он себя и не мог найти ответа. Пытался в это уравнение подставить ответ другой и вроде бы подходящий, что идет он на вербовку ради страны, в интересах Союза и как патриот, но этот ответ в уравнение никак не вставал, «не впрыгивал», как говорила когда-то так ценившая его математичка Клавдия Александровна, не впрыгивал потому, что был неправильным. Вопрос остался без ответа. «Не страшно, — решил он, — множество человеческих вопросов не имеют ответов».

Потревожил лежавшего у дверей мутноглазого пса; судя по сонной собаке, подумал он, давно никто в редакцию не заходил, но тотчас поправил себя, что это совсем не факт.

Седоусый охранник в черном френче с белыми ремнями, зацепив было Сашу взглядом, ни о чем его не спросил, но это Сашу не насторожило. Ток опасности уже покинул его, он был спокоен и расслаблен, он доверил себя судьбе. Узкий путь на второй этаж, проложенный меж завалами из старых газет, преодолел легко и даже изящно.

— Рад вас видеть, господин Наджи, — с порога главного кабинета мажорно объявил Саша. — Как самочувствие?

— О-о! Благодарю-у! А уж как я-то рад вас видеть! — просияв, ответствовал Наджи, подымаясь из неглубокого вертлявого кресла и протягивая гостю сразу обе мягкие изнеженные ладони. — Как ваше здоровье?

— Спасибо. Моя радость все равно вдвое больше вашей, — сказал, пожимая хозяину руки, Саша.

— Вы так думаете? В таком случае я не рад, я счастлив вас видеть, господин Сташевский, — сказал Наджи, указывая гостю на кресло напротив. — Счастье выше радости, согласитесь.

Оба поняли, что уже сказали друг другу «здравствуйте» и приветственная церемония завершена, пусть коротко, зато вполне традиционно. Оба поняли, что еще слишком рано говорить о делах. Бумага и деньги подогревали Сташевскому грудь, но он терпел.

Все тот же, на все руки, охранник в черном внес чай.

Последовала неторопливая церемония чая с очень важными разговорами о погоде, по ходу которых Саша все пытался сообразить, с чего начинать главную песню. Требовалась первая нота, единственная и точная. «Фальшь и разведка — две вещи несовместные», — сделал он открытие.

Солнце, выжигая комнату, заставляло его щуриться и невольно растягивать губы в узкой китайской улыбке.

И Наджи был мил, вежлив, вальяжен и сладок, в разговоре музыкально растягивал слова и фразы, постоянно употреблял «пожалуйста» и «о, будьте так любезны!», а с лица никогда не снимал улыбку, масленую и немного льстивую. «Манилов восточного разлива», — сказал себе Саша.

Все шло хорошо. Даже слишком.

— Господин Наджи, я приехал к вам затем, чтобы выразить свою самую серьезную благодарность, — сформулировал, наконец, Саша и порадовался точной восточной витиеватости придуманного захода. — Я имею в виду статьи, которые вы опубликовали в вашей газете.

— О, сущая ерунда. Орошение, танцы, спорт, что-то там еще. Не стоит ваших слов, — мягко отмахнулся Наджи, однако поднялся, задернул шторы, приложил палец к губам, имея в виду охранника, и объяснил: — Слишком много солнечной энергии…

«Счастье, что Манилов неглуп, — подумал Саша. — Сразу все сообразил. Симптом. Хочет, чует, но боится глаз и ушей. Боится глаз и ушей, но очень хочет».

— Помня о добром прошлом, двигайся в будущее. Так говорят ваши мудрецы, — сказал Саша и легким движением выложил из кейса на притемненный стол пачку денег… — Господин Наджи, я хочу предложить вашему вниманию новые печатные материалы…

— Хм… — мгновенно сработал условный рефлекс, и рука Наджи накрыла пачку старой газетой… — Обязательно почитаем и изучим. Очень интересно, господин Сташевский. Если подойдут, опубликуем. Но предупреждаю — если подойдут.

«Подлохматило, — с облегчением подумал Саша. — Сглотнул. Теперь легче».

— Сотрудничество — замечательная вещь, — сказал Саша. — Даже в нашем разделенном мире оно способно приносить таким журналистам, как мы с вами, взаимную пользу, не так ли?

— О, как красиво вы сказали! — радостно заулыбался Наджи. — Как кратко и правильно! Клянусь аллахом, как в рубай Хайяма!

«Пора», — подумал Саша. Выдохнул и снова набрал в легкие горячего воздуха.

— Потому, я думаю, самое главное, — сказал он, — чтобы сотрудничество осуществлялось по доброй воле, цивилизованно и, главное, на прочной договорной основе… — и еще одним легким движением распластал перед Наджи костроминскую бумагу.

«Я такой-то согласен оказывать услуги…» Пауза образовалась столь короткая, что слушатель со стороны едва бы ее различил; она оказалась достаточно длинной для того, чтобы Наджи прочел, осознал и, замотав головой, отодвинул бумагу от себя…

«Кашка бздит», — весьма кстати вспомнил Саша еще одно выражение Орлика: «Манилов киксует».

— Согласитесь, господин Наджи, — сказал он вслух, — именно прочная договорная основа дает возможность осуществлять сотрудничество долговременно и плодотворно… — и, снова пододвинув бумагу Наджи, изобразил на лице недоумение: что это вы вдруг? чего испугались, дорогой господин Наджи?

— Все так, — забито улыбнулся Наджи, — но у вас такая большая страна, а у меня такая маленькая газета — какие между нами могут быть договорные отношения? Лев не может дружить с зайцем… — Наджи мягко, но определенно переместил бумагу в сторону Саши…

«Абзац. Манилов уперся. Я знал. Дурак Костромин, осел я».

— Дело не в размерах, господин Наджи, в доброй воле сторон, а также в полном доверии, в настрое на позитив и взаимную выгоду… — заплетая такую словесную косицу, Саша хладнокровно накрыл бумагу второй пачкой извлеченных из кармана денег и возникший бутерброд снова передвинул к персу. «Я ваш друг, господин Наджи, берите, господин Наджи, я плохого не посоветую», — выражало при этом его лицо.

Пауза длилась чуть дольше первой.

Результат удивил.

Наджи вернул Саше и бутерброд, и первую пачку благодарности, извинительно улыбнулся и, сложив перед собой руки крестом, дал понять: это все, разговора больше не будет.

Все стало на свои места.

«Вот тебе и Манилов, — подумал Саша. — Чистый Собакевич. Отдавил ноги. Оставил без яиц».

Настаивать было бессмысленно. Важно было сохранить лицо. Как? Картинно, с равнодушием верблюда удалиться? Горячечно пожать руки и заверить в вечной дружбе? Оскорбиться и плюнуть хитроумному персу в лицо? Как?

«Вас точно здесь расстреляют, Сташевский, — вспомнил Саша рассказ деда и эти слова пожилого конвоира с винтовкой, негромко сказанные деду в спину на прогулке заключенных во дворе пересыльной тюрьмы в Подольске. — Я дам вам бумагу и карандаш, черкните записку жене, брату, свату, кому угодно — я отошлю… Просите перевода в Москву, жалуйтесь прокурору, Берии, хоть господу богу… Я вас узнал, я был на ваших концертах, я вас уважаю. Бегите отсюда, не оставайтесь здесь надолго, здесь — смерть».

Неторопливо, с безмолвным достоинством и насупленным лицом — пусть видит перс, что обидел в самых лучших чувствах, — Саша собрал со стола не пригодившийся «реквизит»; первым делом, вспомнив Костромина, умыкнул в кейс бумагу, за ней последовал второй денежный довесок. Размышления задержали его с первой порцией благодарности: не забирать было нелогичным, забрать — полным свинством, Наджи действительно публиковал апээновские материалы, так пусть он, красавец, в интересах Союза публикует и в будущем… И Саша великодушно оставил первую пачку, снова задвинул ее под газету и протянул Наджи руку.

— Как бы там ни было, я покидаю вас с надеждой на дальнейшее сотрудничество, господин Наджи.

— Это мои слова, — оттаял в улыбке Наджи. — Вы сняли у меня с языка…

Рукопожатие было крепким, потным и неискренним.

— …А анекдот, господин Сташевский? Где же ваши знаменитые анекдоты? Без анекдота я вас не отпущу…

— Анекдот готов, — сказал Саша. — Мой сегодняшний визит — вот самый смешной анекдот.

Вышел из редакции, резко повернул к машине.

Чуть изменившаяся походка выдавала раздражение. Но вокруг все было буднично и обыкновенно: мужчины в сером, женщины в черном, зеленые чинары, арыки, улица, солнце. Никакой для него опасности вроде бы не наблюдалось.

Усмешка на лице означала, что он проклинает себя, Наджи, Костромина, всеобщую торжествующую глупость, но более всего себя. «Герой, — говорил он себе. — Сильно ты отличился перед ГБ и помог Мехрибан. Настоящий герой. Завалил простое дело».

Усмешка сменилась удивлением, когда еще издали заметил возле своей «Волги» Кузьмина. Опершись на бежевый багажник, второй секретарь с безразличием, скрывавшим напряжение, покуривал и высматривал Сашу. «Так вот кого назначил в помощь большой учитель Костромин! Чувачка Кузьмина! Этот может, наверняка, — ядовито подумал Саша. — Гигант. Любое дело может с блеском подхватить и окончательно под фанфары похерить».

— Здорово, — сказал он Кузьмину.

— Привет, — ответил Кузьмин. — Как прошло?

— Нормально.

— А это вы видели?

Теперь Саша понял, почему волновался Кузьмин, поджидая его. Оба задних колеса на «Волге» были спущены. Случайность исключалась, дело свершила зловредная чужая рука: два колеса никогда не прокалываются одновременно. Саша, мгновенно вспомнив Макки, огляделся: Тегеран вокруг по-прежнему казался неторопливым и безразличным — маска, за которой скрывались опасность и смерть.

Саша тоже закурил.

«Что будем делать?» — спросил он Кузьмина. «Свалим, — сказал Кузьмин. — Потом пришлем аварийку, тачку пригонят в посольство». «Какие суки, — сказал Саша. — Ты на машине?» «Да, — ответил Кузьмин, — но на „Пежо“». «Одна запаска у меня в багажнике, — сказал Саша, — второе колесо снимем, отвезем в монтаж». «А смысл? — спросил Кузьмин. — Потеря времени. Давайте свалим». «Ты прав, — сказал Саша. — Езжай». Не будь триумфа у Наджи, он, скорее всего, последовал бы совету Кузьмина, но Наджи плюс проколотые колеса — это было слишком; толчки упрямой крови стукнули ему в голову, он завелся… «Свалим, Александр Григорьич. На хера нам подставляться». «Езжай, — сказал Саша. — Я останусь». Сваливать, то есть позорно бежать, ему сейчас совсем не хотелось; он уже сыграл труса, когда не вышел на лестницу в помощь Кизюну больше трусом не будет, потому что он не трус, но чувачку этого не понять…

«Я бы уехал», — сыграв желваками, ответил Кузьмин, и Саша понял, что Кузьмин оставил бы его с превеликим удовольствием, но приказ есть приказ, чувачок обязан Сашу прикрывать…

Минуту так пререкались они, может быть, две — больше свободного времени им было не дано; их время, сворачиваясь жгутом, стремглав исчезало в горловине судьбы, но они этого не чувствовали.

Саша стоял спиной к багажнику, Кузьмин — лицом к Саше, спиной к улице. Потому Саша первым заметил разогнавшийся, наезжавший на них вишневый автомобиль и лицо человека, сидевшего рядом с бешеным водителем.

«Аббас?» — только и спросил он себя, мелькнула мысль о том, как интересно кончается мужская дружба, но на явное осознание этого факта не хватило мгновений.

В последний крайний миг, толчком двух рук отшвырнув Кузьмина в сторону от двухсотсильного бензинового монстра, он успел его спасти, увернуться же сам не смог.

Бампер ударился о бампер, сталь о сталь; лязгнули, скрежетнули огромные ножницы и хрустнули, подломились обе перекусанные ими палки-ноги. Саша провалился в темень и мрак.

30

Под воскресенье, за три дня до Нового года снегопад прекратился, небо прояснилось, и людям Москвы одновременно явились мороз, солнце и хрустящая звонкая красота.

Светлана отложила томик Трифонова и засмотрелась в окно.

На глубокое небо, дальние дымы над фабричными трубами, розовые тени домов на снегу, отмороженные ветви деревьев, бесшумные коробочки троллейбусов и бессмысленных, с седьмого этажа, прохожих.

На время улетела воображением в неблизкие темы и чужие жизни, но снова возвратилась к своей тоске и к тому, что сегодня ей предстояло.

Орел — таран, Орел — доставала, Орел — асфальтовый каток. Чем иначе могла она себе объяснить его твердолобое упорство и то, что, в конце концов, он вырвал ее согласие сходить с ним в кино и провести вечер? Не любовью же? Элементарной охотой за телом, чем же еще! А если вдруг любовью? Если он действительно любит и предназначен ей судьбой? Если она не понимает пока своего счастья и поймет его только со временем? Господи, да примеров таких сколько угодно! Но ведь она-то его не любит! Она любит Сашу, одного только Сашу, больше никого. Но ведь Саша так долго молчит, Саша, похоже, канул и бросил ее. Скажите, что ей делать?

В ней снова начинался мучительный раздор между рассудком и скрытой, но всесильной женской природой. «Не паникуй, жди Сашу, — говорил ей рассудок, — он объявится, вернется, и все у вас будет хорошо». «Молодость твоя трещит по швам, — нашептывало природное естество, — время уходит, Саша может к тебе не вернуться вовсе, так не будь дурой, не теряй Тольку».

И все же она не понимала, как могла согласиться на кино. Согласие, которое означало — Толька уж наверняка посчитал именно так, — что она готова на некоторое с ним сближение. То есть как? Что значит «некоторое»? О каком сближении вообще может идти речь? Какова его конечная цель? Чушь все это, чушь и бред! Можно было бы позвонить, сослаться на головную боль, усталость, ужасную резню армян в Азербайджане, новость, потрясшую всю Москву, да мало ли на что еще, но, уважая себя, она делать этого не станет. Как не станет намываться, наряжаться и причесываться — просто сходит в кино, и все, пусть он скажет спасибо.

И душ приняла с ароматным шампунем, и причесалась а-ля Миррей Матье, и нарядилась, не очень, но все-таки — природой не позволено ей было забыть, что она женщина, молодая и красивая. «Ты куда?» — спросила Полина Леопольдовна. «В „Известия“», — ответила Светлана. Мать сделала вид, что поверила, но сказала, что они с отцом ждут ее завтра на даче, сами уедут сегодня, но чтобы завтра она обязательно приехала, помогла папе с дровами и печкой. И в шесть двадцать, с опозданием на двадцать минут, в наступившей уже темноте, на старинном и громком советском лифте Светлана спустилась вниз и вышла на чистый воздух, к городским огням, закутанным прохожим и морозному пару. Тотчас хлопнула дверца припаркованных неподалеку «Жигулей», и всеобщему обозрению явился Орел; он шел к ней в распахнутой синей «аляске», с решительными глазами и серьезным букетом на пятнадцать красных роз. «Привет!» — «Привет». Розы заставили ее внутренне сжаться: «Провинциальная пошлость! Куда я их дену?», но внешне на лице изображено было приятное удивление и благодарность. «Мне? Надо же». В машину села с непроницаемой улыбкой. В кино, так в кино, в конце концов, ничего плохого она не совершает, Толька просто друг, Толька не забудется и в наступление не пойдет, не посмеет, а если еще повезет с кино, то ничего, кроме пользы, ей не грозит. Не стоит рассказывать об этом Саше, но если он спросит сам, пожалуйста, она расскажет об этом легко и непринужденно, как о факте забавном и несущественном. «Толя, только кино, ты понял? Кино и более ничего», — на всякий случай сказала она и тотчас себя отругала за то, что выступает как пуганая малолетка. «Кино, только кино», — согласился с ней Анатолий тоном, в котором слышались ирония и некоторое превосходство: птичка уже была в клетке. «Кстати, куда мы едем? Что будем смотреть?» — «Любимое кино всех женщин мира!» «Ради бога, — подумала она, — пусть выпендривается и дальше, выпендрежника, если что, приструнить много легче, чем тихоню».

Розы лежали у нее на коленях, источали тонкий аромат, перебиваемый навязчивым и сладким его афтершейвом. «Надушился как извозчик», — подумала она, хотя никогда в жизни не видела ни одного извозчика. Зато она видела Толькин курносый профиль, крепкие скулы и литую шею на широких плечах — все то, что говорит женщине о мужской надежности и что так часто обманывает ее.

Он дерзко помчал ее по набережной замерзшей Москвы-реки, мимо высоких паров бассейна Москва, где массово отмокали москвичи и гости столицы, заиндевелой кремлевской стены, суетливой гостиницы «Россия», и привез к разлапистой высотке в Котельниках; свернул, как настоящий мужик, налево, тормознул лихим юзом и сказал, словно объявил о победе: «Прибыли».

Ах, «Иллюзион»! Ну, конечно, любимый кинотеатр, куда они так часто хаживали с Сашей… Снова вспомнилось и заныло сто крат повторенное имя.

Ах, «Мужчина и женщина»! Жак Трентиньян и Анук Эмме! Хм, он был прав, этот Толька-таран: любимый фильм всех женщин и достойных мужчин. Она видела его несколько раз прежде, но с удовольствием посмотрит еще.

В буфете под резными колоннами сталинского ампира был некоторый выбор: сок бурый томатный или светлый яблочный и бутерброды с пошехонским сыром — кусочки с завернутыми краями неплотно прилегали к черствому белому хлебу. Оказалось, что по душевному сродству — ей не могла не прийти в голову такая мысль — оба предпочли томатный; с пошехонским, хоть и заветренным, получилось очень даже вкусно, настоящее предкиношное угощение.

Анатолий был широк, уговаривал съесть еще один, кстати, последний бутерброд с сыром и сыпал шутками, удачными, признавала она; удачными настолько, что сперва она смеялась поневоле, а потом с охотой, и настроение ее поднималось, словно столбик термометра в летнюю жару. Тем более что, кроме своей аспирантуры, она давно нигде не была, особенно в местах новых или давно забытых, где, как сейчас, ей соседствовали преимущественно молодые глаза, молодые улыбки и общая на всех молодая вера в будущее советское счастье. Противостоять такому единодушному полю было трудно, да и не хотелось ей замыкаться в традиционной отечественной напряженности; в зал он ввел ее под руку и раскованный хохоток; она поймала себя на том, что от смеха ноют мышцы щек, ему ничего не сказала, себе призналась, что с Толькой ей просто и хорошо.

Картина, как обычно, зацепила сразу. Все в ней было знакомо и обжито, как в старом доме, все в ней было так искренне и так душевно, что снова вызвало переживание. Музыка, море, закат, спортивный автомобиль, Трентиньян, сквозь дождь и мглу несущийся к своей единственной Эмме, и, наконец, встреча и тихое счастье влюбленных снова выбили из Светланы слезы и простой вопрос: почему не бывает так всегда? Почему у нее с Сашей не так, хотя должно быть именно так, только так, не иначе! Интересно, ненароком выскочил вопрос: как могло бы быть у нее с Орлом? Покосившись на него, поглощенного фильмом, она себя отругала за вопрос, перечеркнула его в себе — он был незаконен и абсолютно глуп, но, странное дело, вопрос не провалился в память, не расплылся в ней бессмысленным пятном, но по ходу фильма и нежных сцен стал беспокоить ее напоминанием о себе и требованием ответа. Ответа, которого она не знала.

С Толькой, касавшимся ее горячего локтя, может быть, тоже происходило нечто подобное или, в силу реактивной мужской прыти, даже более яркое переживание — ничего удивительного, два молодых биополя взаимодействовали и подзаводили душевные механизмы друг друга. Иначе никаким другим научным фактом не объяснить того, что случилось пятью минутами позднее, когда музыка и фильм достигли кульминации, когда завороженный зал высоко вздохнул и звучно всхлипнул даже непрошибаемый, мечтавший о советском счастье молодой зритель.

«Я люблю тебя», — услышала легкий шепот Светлана, обернулась в сторону Анатолия, но сперва ничего не поняла.

Орел, словно окаменев, не отрывался от кино. «Был шепот или не было? — засомневалась Светлана. — Было ли короткое, как выдох, признание или ей так только показалось?» Толька, очарованный картиной, не шевелился. «Показалось, — решила Светлана. — Странно, кажется обычно то, чего желаешь и ждешь, но я ведь не желаю, не жду… или я вообще ничего в себе не понимаю?» Но, чудо, не успела она додумать, как его рука, действуя самостоятельно, будто сама умела мыслить и отвечать за свои поступки, пролезла под ручкой кресла на Светкину территорию и мягко легла на ее колено.

Оба продолжали неотрывно смотреть на экран, где в объятиях и нежности торжествовала французская любовь, но конкретное нашествие руки отвлекало их от фильма и заставляло думать о том, что происходит сейчас между ними и в них самих.