Так было. Размышления о минувшем Микоян Анастас

Глава 40. Экономические переговоры с союзниками в 1945-1947 гг.

Еще перед Ялтинской конференцией, когда мы готовились к ней, я настойчиво выдвигал перед Сталиным необходимость получения кредита от американцев для послевоенного восстановления нашей экономики. До этого был у меня на приеме посол США Гарриман, который сам затронул тему кредита со стороны США на поставку нам материалов и оборудования после окончания военных действий.

Я доложил Сталину, сказав, что за эту мысль нам стоит ухватиться. Может быть, только не 1 млрд, как предлагал Гарриман, а попросить 2 млрд долларов. Имея в виду, что к тому времени будут поступать репарации от немцев, я считал, что нам будет достаточно этого для восстановления разрушенного хозяйства на первые четыре-пять лет после войны. Сталин сперва сомневался, насколько выгоден этот кредит нам (Гарриман предложил низкий процент — около 3% и, кажется, на 30 лет). Стал интересоваться, приемлем ли процент по кредиту, сколько будем платить? В общем, предложил разобраться во всех сторонах этого дела. Я обосновал, привел сравнения с другими займами, предоставленными нам другими странами. Доказывал, что процент по кредиту вполне приемлемый.

Неожиданно для меня при обсуждении этого вопроса Вознесенский выступил против получения займов и кредитов под проценты. Он рассуждал примерно так: мы получим, скажем, кредит в 2 млрд долларов из 3% годовых. Значит, 90% от суммы займа дополнительно мы должны будем вернуть после его использования, то есть почти двойную сумму платить против того, что получим. Это невыгодно, это кабала.

Я удивился, особенно потому, что Вознесенский был грамотным, образованным экономистом. Неужели я должен был ему доказывать, что получение кредитов дает огромный выигрыш во времени. Да и 3% окупятся для нас быстро. Ведь не случайно все правительства и компании с удовольствием берут займы и идут на больший процент, платят не 3%, а 5 и 6%, потому что они развиваются и обогащаются благодаря этим займам, получают больше, чем выплачивают.

Видно было, что и Сталин был несколько удивлен этим неожиданным выступлением Вознесенского. Он призадумался: против Вознесенского не выступил, но и не поддержал его. Как мне помнится, Вознесенский затем писал письмо на имя Сталина с объяснением своего выступления против кредита от американцев.

Сталин неожиданно сказал: «Если кредит брать у американцев, то почему 2 млрд долларов? Это мало, надо просить 6 млрд долларов».

Я возразил: «Товарищ Сталин, сейчас они этих условий не примут. Американцы предлагают 1 млрд долларов, я предлагаю 2 млрд потому, что мы можем спуститься до 1 млрд долларов, если не пройдет большая сумма. Но выступить с 6 млрд долларов — это нереально, ясно, что такого кредита мы сейчас не получим».

Сталин настаивал на своем. Я сообщил Гарриману о его цифре и, конечно, ничего из этого не вышло.

Позже, перед поездкой в Ялту, я предложил Сталину в разговоре с Рузвельтом выдвинуть предложение о кредите в 6 млрд долларов. Именно с Рузвельтом говорить, учитывая, что отношения с Америкой у нас хорошие и личная встреча благоприятное условие для решения вопроса. Сталин согласился.

Я поднял также вопрос о репарациях с Германии. Речь шла о том, чтобы потребовать 20 млрд долларов, из них 10 млрд долларов — Советскому Союзу. Сталин с этим также согласился.

На Ялтинской конференции были только Молотов и Берия. Переговоры вели Сталин и Молотов. Берия же занимался вопросами организации охраны и выполнял отдельные поручения. Когда они вернулись из Ялты, Молотов сказал, что ни о кредите, ни о репарациях Сталин вопроса не поднимал.

Вместе с тем, когда с Ялтинской конференции прибыл в Москву государственный секретарь США Стеттиниус, в беседах в Москве он сам настаивал на том, чтобы репарации с Германии требовать на всю названную сумму и, кроме того, чтобы несколько миллионов немцев в течение пяти-шести лет работали над восстановлением нашей экономики. И другие американские деятели считали это вполне законным и реальным.

Занимаясь вопросами экономики и хорошо зная наши потребности внутри страны, я понимал, что послевоенных экспортных ресурсов у нас будет крайне мало ввиду разорения хозяйства и огромных потребностей внутри страны, поэтому без больших кредитов развивать внешнюю торговлю и иметь большой импорт, так необходимый нам, нельзя.

Американцы также понимали, что мы нуждаемся в кредитах, и они хотели это использовать для решения других, интересующих их вопросов, на выгодных условиях связывая их с кредитом. 21 февраля 1946 г. американцы обратились с официальной нотой к Советскому Союзу, в которой предлагалось, чтобы в переговоры о кредитах США Советскому Союзу включить также большой круг других экономических вопросов.

Это было нам невыгодно, ибо они хотели за кредиты под нажимом получить от нас уступки по другим вопросам, к решению которых мы были не готовы. Поэтому 15 марта в ответной советской ноте американцам мы давали согласие вступить в переговоры по трем вопросам, которые были в предложениях американцев: 1) о сумме и условиях государственного долгосрочного кредита; 2) о заключении торгового соглашения; 3) о расширении мировой торговли и занятости и вопросы ленд-лизовских поставок.

Если в первых двух вопросах мы имели прямой интерес, то в третьем — нет, но уйти от него нельзя было: США не могли бы пойти на большие кредиты, если бы не были урегулированы вопросы ленд-лиза. Естественно, поскольку война кончилась, надо было иметь соглашение по этому вопросу.

Мы не имели в виду каких-либо серьезных платежей по ленд-лизу, речь шла о символических суммах. По договорам мы не были обязаны платить за поставки, кроме возврата за товары, которые оставались после военных действий. Американцы сами знали, что много мы платить не сможем. Они предполагали, что мы, получив кредит, какую-то сумму, возможно в рассрочку, выплатим по соглашениям, аналогичным тем, которые США заключили с Великобританией. Вместе с тем Правительство СССР выражало готовность обсудить и другие предложенные американцами вопросы после того, как будет решен главный — о кредитах и торговле.

18 апреля американцы прислали ответ, в котором настаивали на своих предложениях вести переговоры сразу по всем вопросам.

У нас в Минвнешторге был такой порядок, что все письма, исходящие из Министерства внешней торговли в Правительство и Министерство иностранных дел, могли быть направлены или с моего личного согласия как министра или мною лично. Министерство иностранных дел никогда не брало на себя ответственность за экономические вопросы и не готовило вместо нас свои проекты. Оно всецело полагалось на проекты, которые представлялись Минвнешторгом. И это было правильно. Обычно я выделял из конъюнктурного института МВТ и Института внешней торговли, существовавшего с 1938 г., пять-шесть человек крупных ученых, профессоров, знатоков международного права, внутренних вопросов, финансово-кредитных вопросов, международных транспортных вопросов и др. С привлечением этих экспертов мои заместители и я сам готовили эти проекты.

Над проектом ответа американцам работали в том же составе. В мае 1946 г. шесть советских экспертов вместе с заместителем министра Степановым подготовили проект ответа, который отличался от предыдущего только следующими моментами: настаивая на том, что эти переговоры по другим вопросам не должны сейчас вестись и не должны связываться с кредитами, заявляя о своем согласии во время указанных переговоров предварительно обменяться мнениями и по этим вопросам, мы сообщали, что готовы начать переговоры по вопросам гражданской авиации и по вопросам судоходства по международным рекам после окончания переговоров по кредитам с той только разницей, что во время переговоров по кредитам будет назначен срок начала этих переговоров.

С моего согласия этот проект Степанов послал Лозовскому, который тогда был заместителем Молотова и в данный период исполнял его обязанности, так как Молотов был на сессии Совета министров иностранных дел великих держав в Париже.

Через несколько дней мне в Министерство внешней торговли позвонил Лозовский о том, что работники Министерства иностранных дел подготовили ответную ноту американцам на основе внешторговского проекта и что текст он послал Молотову в Париж. Молотов одобрил его и просил выяснить мое мнение по нему. Затем Лозовский прочитал мне проект ноты по телефону.

Я сказал, что этот текст поддерживаю, но предупредил Лозовского, чтобы он имел в виду, что такой вопрос нельзя решать двумя министерствами: его надо доложить ЦК партии, то есть в Политбюро — Сталину. Хотя и без моего предупреждения было известно, что такие вопросы без ЦК не могут решаться, но на всякий случай, боясь, что Лозовский, имея мое и Молотова согласие, поступит по-другому, я предупредил его. И хорошо сделал, что предупредил. Он, правда, должен был знать это сам и, звоня мне в министерство, понимать, что я там выступал как министр, а не как член Политбюро, и Молотов также.

В этот же проект вносились некоторые изменения по сравнению с предыдущим, поэтому тем более обязательно требовалось решение ЦК.

Я дал согласие на эти изменения, чтобы не дать повода американцам сорвать переговоры о кредитах. Поскольку наше согласие иметь предварительный обмен мнениями во время переговоров о кредитах по другим интересующим американцев вопросам нас ничем не связывало, а давало возможность выяснить позицию наших партнеров, то я исходил из того, что если бы нам стало невыгодно вести переговоры по другим вопросам, то мы могли затянуть их на год-два, а потом и совсем сорвать, но с тем, чтобы до этого момента добиться согласия по кредитам и торговле. Я и сейчас считаю, что поступил правильно, потому что такой путь облегчал нам решение вопроса о кредитах и не лишал американцев надежды вести переговоры по другим интересующим их вопросам.

Я был убежден, что Лозовский, в соответствии с моим предупреждением, послал этот проект Сталину с пометкой, что он согласован с Молотовым и со мной, что Сталин дал согласие, так как в Политбюро обычно занимались этими вопросами я, Молотов и Сталин.

Прошло около месяца. Вдруг в рабочее время мне звонит Поскребышев и просит зайти к Сталину. В его кабинете были Маленков и Берия. Там же был Лозовский. Сталин, обращаясь ко мне, в спокойном тоне, без упрека, спрашивает: «С какого времени ты стал принимать решения от имени Политбюро по вопросам внешней политики?» — «Товарищ Сталин, не понимаю твоего вопроса». — «Как это не понимаешь? Вот вы с Лозовским дали согласие американцам на переговоры по экономическим вопросам, включая и гражданскую авиацию, в то время как эти вопросы входят в компетенцию Политбюро».

Я говорю: «Известно, что это входит в компетенцию Политбюро, но я не понимаю, о чем речь идет. Мне позвонил Лозовский, прочитал по телефону проект ответа, я раньше об этом проекте знал и по существу его поддерживал. Мне сказали, что он согласован с Молотовым и просят моего согласия. Я ответил, что по существу согласен, но просил доложить об этом ЦК, потому что без разрешения ЦК этого ответа посылать нельзя».

Сталин, обращаясь к Лозовскому, говорит: «Прошу подтвердить, говорил ли Микоян по телефону, что этот вопрос следует доложить ЦК?» Я тоже спрашиваю у Лозовского: «Ведь это так было?» Он отвечает: «Да, вы сказали так». Тогда я снова к нему: «Почему же вы не сделали этого?» Он молчал. Сталин молча слушал наш диалог и в конце сказал, что ко мне он претензий не имеет, потому что я предупреждал Лозовского, который не хуже меня знает порядок оформления таких документов. На этом выяснение прекратилось.

Потом Сталин ни разу не поднимал этого вопроса. Было видно, что, если бы мы ему доложили этот проект ответа, он не был бы им принят. Но счастье было в том, что американцы отклонили наше предложение, то есть если даже позиция наша была неправильная, она никакого ущерба не нанесла нам. Наоборот, отказ от переговоров пал на американцев.

Позже, размышляя над этим фактом, я все думал: откуда же Сталин узнал, что был послан такой документ, раз его не доложили?

В то время был порядок, при котором МИД посылал в ЦК по одному экземпляру тех шифровок, которые рассылались членам Политбюро. В данном случае Лозовский не посылал копии в ЦК или она до Сталина не дошла (может быть, Поскребышев не показал, не считая этот документ особо важным). И Сталин узнал это из шифровки нашего посла в Вашингтоне, который сообщал, что Госдепартамент отклонил наше предложение по переговорам. В связи с этой телеграммой Сталин поинтересовался, какие же это были предложения.

Это было в 1946 г. Конечно, налицо была ошибка со стороны Лозовского. Но до 1949 г. Сталин ни разу не вспоминал о ней, и мне не напоминал. Вообще, вопрос казался исчерпанным как с точки зрения фактической стороны дела, так и с точки зрения поведения Лозовского. Но Сталин, видимо, сохранил в памяти этот эпизод специально на всякий случай, когда потребуется. Вообще, за последнее время память у Сталина ослабла, но то, что ему нужно было, он помнил хорошо. При расправе с Лозовским этот эпизод был использован.

В 1952 г. на Пленуме ЦК после XIX съезда партии он опять «вспомнил» этот вопрос и выдвинул против меня обвинение, что в «сговоре с Лозовским» послал ответ американцам с уступками против тех позиций, которые были ранее согласованы, и тем нанес ущерб интересам страны. Лозовский к тому времени был расстрелян как «враг народа». Сталин, конечно, не сказал, что ко мне претензий тогда не имел и что эти «уступки» американцы не приняли, создав на Пленуме ложное впечатление обо всей ситуации. Переписка по этому вопросу сохранилась.

* * *

После войны как Москва, так и Лондон были заинтересованы в возобновлении англо-советской торговли в новых, мирных условиях. Нас интересовало английское оборудование, англичан — пшеница, лес и различное сырье. Однако положение сторон с точки зрения платежного баланса было не равное. Дело в том, что по Соглашению между СССР и Англией от 16 августа 1941 г. о взаимных поставках, кредите и порядке платежей мы были обязаны сумму каждой получаемой в счет кредита ссуды погашать пятью равными годовыми взносами.

Надо сказать, что 3% годовых в начале войны было нормальным условием получения кредита, да и выбора у нас не было. По окончании войны, когда образовалась значительная сумма нашей задолженности, эти условия стали для нас обременительными. К тому же, будучи нашим союзником в войне против общего врага, Англия понесла несравненно меньший ущерб. Мы добились того, что англичане с сентября 1946 г. новые ссуды стали предоставлять нам из расчета 2% годовых.

По моему поручению торгпред Кленцов в Лондоне вел переговоры с министром торговли Стаффордом Криппсом. Он должен был выяснить настроения англичан в отношении торговли с нами. 19 февраля 1947 г. я получил личное послание Криппса, с которым мы в августе 1941 г. подписали упомянутое соглашение о взаимных поставках, кредите и порядке платежей. В этом послании сообщалось: «Вы, несомненно, уже знаете от г-на Кленцова о моем разговоре с ним 8 января, когда я, в связи с его скорым возвращением в Москву, выразил мнение, что если бы г-н Маркуанд поехал в Москву в то же время, то это могло бы ускорить переговоры относительно торговли между нашими двумя странами. Несколько дней спустя сэр Морис Петерсон (посол Англии в СССР. — Ред.) официально сделал Вам такое предложение, но до сего времени мне неизвестно, будете ли Вы согласны вести эти переговоры в близком будущем».

Я действительно не торопился с ответом на предложение Петерсона. Еще когда Кленцов сообщил мне о беседе с Криппсом, я сразу же решил не спешить: вопрос был чрезвычайно важным, и его надо было всесторонне обдумать. Помимо неравного положения с точки зрения платежного баланса, о чем я уже говорил, мы просто тогда не имели достаточного количества товаров для экспорта. Валюты у нас также не было.

Далее Криппс писал: «Если мы хотим достичь чего-либо существенного в этом году, нам нельзя терять времени. Поэтому я надеюсь, что Вы найдете возможным сообщить нам в самом ближайшем будущем о Вашей готовности принять г-на Маркуанда, которому я специально поручил вопрос развития нормальных торговых отношений между СССР и Соединенным королевством».

Несмотря на настойчивость, проявленную Криппсом, я не спешил с ответом, рассказав, конечно, о его предложении Сталину. В Москве ожидалось проведение в марте 1947 г. сессии Совета министров иностранных дел, куда должен был приехать министр иностранных дел Англии Бевин, который в переговорах мог высказать соображения и по вопросу англо-советской торговли, а их следовало учесть при ответе Криппсу.

Случилось так, что до беседы с Бевином, министр лесной промышленности Орлов в разговоре со Сталиным сказал, что может дать стране много валюты, столь необходимой тогда, при условии механизации лесозаготовок. Для этого нужно проложить к лесосекам железные дороги, купив за границей узкоколейные рельсы и паровозы. В результате мы сможем заготовить и вывезти большое количество лесоматериалов и получить за них валюту. Сталину эта идея понравилась.

Затею с рельсами и паровозами я с самого начала считал несерьезной, так как, чтобы проложить железнодорожную колею, нужно строить насыпь, ровнять местность и т.д. Лесозаготовки осуществлялись в отдаленных, малонаселенных, труднодоступных местах и, кроме того, у нас просто не было для этого средств. Тогда, после разрушительной войны, мы были еще очень бедны.

Я сказал Сталину, что в принципе идея правильная, но Орлов не учитывает всех трудностей и больших капиталовложений, необходимых для постройки железных дорог в лесных и болотистых местах. Однако Сталин поверил в реальность предложения Орлова. Продолжать с ним спор было бесполезно. Когда он 24 марта 1947 г. встретился с Бевином, то сказал ему, что мы готовы поставлять Великобритании лесоматериалы, а от нее хотим получить оборудование для лесной промышленности, а также узкоколейные железнодорожные рельсы и паровозы.

На следующий день после беседы Сталина с Бевином, 25 марта 1947 г., посол Великобритании Петерсон написал мне, что «Бевин весьма желает, чтобы вопрос об англо-советской торговле был обсужден между нашими обоими правительствами с возможно наименьшей задержкой».

Обсудив вопрос со Сталиным, я сообщил Петерсону, что, «придерживаясь этой точки зрения, Министерство внешней торговли СССР согласно начать переговоры».

У меня была практика: перед началом любых переговоров созывать совещание с 5-6, а иногда и с 10-12 знающими вопрос работниками, чтобы посоветоваться с ними и уже после этого окончательно определить тактику поведения на предстоящих переговорах. На одном из таких совещаний работники НИИ конъюнктуры МВТ Солодкин и Май на мой вопрос, есть ли возможность снизить наши платежи, сказали, что Англия снизила французам платежи по военному кредиту с 3% до 0,5% годовых. Что, если бы и нам поставить англичанам такие условия? Для меня это было совершенно неожиданным: я не знал об этом прецеденте. Когда я услышал эту мысль, то сразу понял ее возможности и был очень обрадован. Даже переспросил, правильно ли их понял. Они все подтвердили. У меня сразу возникла мысль, что, если исходить из того, что во Второй мировой войне мы пострадали и сыграли роль в победе неизмеримо больше французов, такое наше предложение было бы справедливым и заслуживало бы самого серьезного внимания.

Я сразу же доложил об этом Сталину в присутствии узкого состава Политбюро. Сталин к моему сообщению отнесся скептически. «Мы сами подписали с англичанами соглашение о 3% годовых, — сказал он. — Как можно от этого отказаться? Ничего у тебя из этого не выйдет. Даже не следует ставить этого вопроса». Я продолжал настаивать. Сталин не отступил от своего мнения. Тогда я попросил его разрешить мне, под мою ответственность, поставить этот вопрос на переговорах с англичанами. «В худшем случае нам откажут, но ведь мы ничего от этого не потеряем», — аргументировал я. Сталин не стал возражать.

На переговоры в Москву в апреле 1947 г. должен был приехать секретарь по заморской торговле Англии Гарольд Вильсон, которого до этого я не знал. Вильсон был моложе меня на двадцать с лишним лет.

19 апреля 1947 г. посол Петерсон представил мне Вильсона, который тут же вручил мне письмо Криппса, заканчивающееся фразой: «С приятными воспоминаниями я шлю Вам наилучшие пожелания и весьма надеюсь, что в недалеком будущем мы будем иметь удовольствие принимать Вас у себя как нашего гостя. Искренне Ваш. Стаффорд Криппс». Прочитав письмо, я невольно вспомнил наши с ним переговоры в 1941 г., в самом начале войны, когда Криппсом была занята весьма жесткая позиция в вопросе о предоставлении нам помощи против общего врага.

Вильсона сопровождала личный секретарь мисс Марсиа Лейн. Она сопровождала его и во всех других поездках в Москву, когда я его впоследствии принимал. Умная, деловая женщина.

Вильсон был хорошо расположен к нам. С ним приятно было беседовать и даже спорить. Правда, тогда у него было еще маловато опыта, зато много энергии и молодого задора. Мы с ним вели длительные дискуссии, которые продолжались иногда далеко за полночь. Забегая вперед, скажу, что мы с ним провели 32 беседы. В итоге удалось добиться больших уступок со стороны Англии в нашу пользу.

Поскольку пересмотр условий погашения кредита являлся для нас в этих переговорах основным вопросом, я на первой же деловой встрече сказал об этом.

Обменявшись вначале мнениями о списках товаров, подлежащих импорту и экспорту, я заявил: «Для того чтобы по-настоящему широко развернуть в ближайшие годы англо-советскую торговлю на основе наличных платежей, необходимо, чтобы условия кредита, полученного Советским Союзом от Великобритании в военное время, являющиеся для нас обременительными, были облегчены. Мы это мыслили достигнуть путем пролонгации срока кредита на 15 лет с момента подписания нового соглашения, с началом погашения с четвертого года, из 0,5% годовых, двенадцатью равными ежегодными взносами, причем в кредит включить остатки той суммы, оплата которой предусмотрена наличными».

Для Вильсона такая постановка вопроса была полнейшей неожиданностью, он даже попросил меня повторить сказанное, что я, конечно, и сделал. После этого Вильсон заявил: «Поскольку вопрос о кредите не входит в полномочия делегации, я смогу обсуждать этот вопрос только завтра или послезавтра, получив от Британского правительства инструкции».

Через день Вильсон заявил, что Британское правительство «придерживается того мнения, что если у Советского правительства имеется намерение внести изменения в указанное выше Соглашение 1941 г., то оно должно поднять этот вопрос надлежащим путем, а именно через дипломатические каналы, а не выдвигать его по случаю ведения торговых переговоров».

Выслушав Вильсона, я возразил: «Мы считаем, что вопрос о пролонгации кредита военного времени тесно связан с вопросами товарооборота. Изложенное мной по этому поводу предложение сделано от имени Советского правительства, следовательно, это официальное предложение Советского правительства о пересмотре кредита военного времени. Какими каналами ставить этот вопрос имеет второстепенное значение».

Вильсон ответил, что полностью понимает, что я сказал, но Англия хотя и хотела бы «получить лес, зерно из Советского Союза и предложить ему взамен свои товары, однако она не могла бы вступить в обсуждение вопроса о пересмотре Соглашения о кредите на базе, которая повлекла бы за собой большие финансовые жертвы для Великобритании».

Сознательно идя на обострение беседы, я заявил, что «надо подумать, имеет ли смысл обсуждать количества товаров при таком отношении Британского правительства к вопросу о пролонгации кредита военного времени». При этом подчеркнул жертвы и лишения, обрушившиеся на нашу страну, а также роль Советского Союза в общей победе.

Я отметил также, что «наша задолженность по этому кредиту является долгом военного времени. Долги такого рода, как известно, регулируются между многими странами на основе новой договоренности. Мы также хотим это сделать». Пример с Францией я сознательно не привел, приберегая его на другой раз. «Поскольку Британское правительство считает, что вопрос о пролонгации кредита должен быть поставлен через дипломатические каналы, мы это сделаем, — сказал я. — Что же касается очередного платежа по погашению кредита и процентов в сумме 3442 тыс. фунтов стерлингов, то Советское правительство дало указание Госбанку полностью уплатить сегодня указанную сумму золотом. Однако Советское правительство считает, что этот платеж должен быть последним платежом, производимым на условиях Соглашения от 16 августа 1941 г.»

Стало ясно, что переговоры дальше будут трудными. Итоги шести бесед с Вильсоном, проведенных за 19 дней, в общем-то меня удовлетворяли. Вопрос о пересмотре условий кредита военного времени был мною поставлен, что называется, ребром. Англичане согласились на пересмотр, хотя и выдвинули свои условия обсуждения этого вопроса. Это уже само по себе было неплохим началом.

Каждая моя беседа с Вильсоном подробно записывалась моим помощником Смоляниченко и рассылалась для ознакомления Сталину и пяти членам узкого состава Политбюро. Кроме того, я о каждой беседе с Вильсоном лично рассказывал Сталину, поскольку ежедневно с ним встречался. Он по-прежнему продолжал сомневаться в возможности уменьшить процент погашения кредита по задолженности военных лет, но все же поручил Молотову поставить перед англичанами вопрос о пересмотре условий погашения кредита военного времени по дипломатической линии.

10 мая 1947 г. министр иностранных дел Молотов направил английскому послу Петерсону соответствующее послание.

В послании использовался мой аргумент о том, что «изменение условий расчетов по Соглашению от 16 августа 1941 г. представляется тем более необходимым, что ущерб, причиненный Советскому Союзу немецкой оккупацией, оказался несравненно большим, чем это можно было предполагать при заключении этого Соглашения».

Готовясь к продолжению бесед с Вильсоном, я решил по-прежнему занимать жесткую позицию, исходя при этом из того, что англичане заинтересованы в наших поставках, а наши требования в части изменения условий кредита справедливы и основаны на французском прецеденте.

Переговоры возобновились 21 июня 1947 г. Вильсон начал с того, что заявил о предоставленных ему полномочиях на ведение переговоров об изменении условий Соглашения 1941 г. При этом он подчеркнул, что «Министерство финансов Великобритании предоставило ему эти полномочия, дав определенное указание, чтобы изменения условий кредита были оправданы с точки зрения интересов Великобритании. Как только Британская сторона узнает, на сколько Советская сторона увеличивает объем своих поставок в Великобританию, она на базе этих новых предложений сделает свои предложения». При этом Вильсон подчеркнул: «Чем больше будет увеличен объем советских поставок, тем будет более возможным для Британской стороны пойти навстречу Советской стороне в финансовом вопросе».

На это я резко заявил, что это условие для нас неприемлемо, что новая просьба англичан о поставках зерна нового урожая пока не может получить определенного ответа, так как «рано делать какие-либо определенные выводы в отношении урожая». Вильсон вынужден был согласиться со мной.

25 июня я сказал Вильсону, что урожай в этом году будет хороший, и в Великобританию мы сможем поставить из нового урожая 500 тыс. т зерна всех видов, включая пшеницу. Эта цифра, однако, не вызвала энтузиазма у Вильсона. Вильсон сделал заявление о предложении Британской стороны об изменении условий Соглашения 1941 г. и вручил мне письменный текст этого заявления. Я сказал, что могу дать ответ на это заявление после того, как оно будет изучено.

30 июня Вильсон попросил встретиться со мной без участия членов делегации, чтобы «высказать кое-какие соображения, которые он не мог бы осветить на пленарном заседании, носящем более формальный характер».

Что же, как оказалось, хотел заявить Вильсон?

Во-первых, то, что он лично «весьма заинтересован в успешном продвижении торговых переговоров», что он прибыл в Москву с полномочиями обсудить финансовые вопросы, что явилось «главной его победой», но он боится, что его правительство не позволит ему заключить финансовое соглашение, если не будет советских предложений о крупных поставках из СССР в Великобританию. Затем Вильсон спросил, является ли цифра 500 тыс. т зерна из урожая 1947 г. «абсолютным максимумом», и если да, то его, очевидно, отзовут из Москвы.

На это я сказал, что мое личное мнение — 500 тыс. т зерна из урожая 1947 г. является максимальным. Что же касается предложений Вильсона по кредиту, то рассматриваю их как «недостаточные, так как согласно им срок погашения кредита пролонгируется лишь в отношении только части кредита, а в отношении остальной, большей части кредита, погашение которой падает на ближайшие годы, срок остается неизменным».

В ответ на это Вильсон сказал, что он подождет решения Советского правительства о его предложениях, сделанных на беседе 28 июня 1947 г., и надеется, что мое личное мнение «не будет превалировать», добавив: «Получается, что он (Вильсон) борется со своим правительством за заключение соглашения, а позиция г-на Микояна противоположная».

О ситуации, сложившейся на переговорах, я доложил Сталину. Сказал, что пока можно настаивать на поставку в Великобританию 500 тыс. тонн хлеба. Сталин не возражал.

3 июля 1947 г. я сообщил Вильсону, что Советское правительство подтвердило возможность поставки в Великобританию 500 тыс. т хлеба урожая 1947 г. В ответ Вильсон заявил, что он должен передать об этом своему правительству. Поэтому переговоры должны прерваться, и он начнет хлопотать о возвращении домой.

Уходя, Вильсон попросил разрешения нанести мне прощальный визит, так как он не желает, чтобы разрыв переговоров мог повлиять на наши личные отношения. Я с этим, конечно, согласился, в то же время не веря в заявление Вильсона о его намерении прервать переговоры. Я исходил не только из того, что Англия, пожалуй, не меньше нас заинтересована в них, но и из того, что сам Вильсон хорошо к нам расположен и — главное! — успех его миссии важен для него лично.

В своих предположениях я не ошибся. На следующий день поступило пространное письмо Вильсона, в котором он повторял все, уже им сказанные положения о позиции Великобритании по рассматриваемым нами вопросам. В конце письма он указывал, что, насколько он понял вчера, я не заинтересован в дальнейших переговорах.

Письмо Вильсона сразу же было доложено мной Сталину. Я предложил увеличить для Англии количество зерна из урожая 1947 г. до 1 млн т. Сталин согласился.

5 июля по моей инициативе состоялась следующая встреча с Вильсоном. Я сказал, что, получив его письмо от 4 июля с изложением позиций британской делегации, переговорил об этом со Сталиным, в результате чего могу заявить, что мы согласны увеличить поставки зерна в Великобританию до 1 млн т из урожая 1947 г., то есть в период с сентября с. г. по сентябрь 1948 г., в следующий годовой период — до 1,5 млн т и затем — до 2 млн т. «Мы хотели предложить большее количество, — добавил я, — однако мы не можем назвать больше того, что будет возможным поставить, так как мы хотим быть хозяевами своего слова и выполнить свое обещание полностью». При этом, сказал я, сделанные мной ранее предложения об изменении условий кредитного Соглашения 1941 г., разумеется, остаются в силе.

На следующей встрече, 7 июля, Вильсон сообщил, что им получен ответ Лондона на мое заявление от 5 июля: Британское правительство рассчитывало получить 2 млн. т зерна из урожая 1947 г., но он считает, полагая, что Лондон того же мнения, что названное мной количество зерна «может быть принято за базу для переговоров в надежде на то, что Советская сторона еще раз продумает этот вопрос и сможет увеличить эту цифру». Затем Вильсон изложил условия пересмотра Соглашения 1941 г.

Я еще раз напомнил Вильсону, что «пересмотр кредита военного времени является неизбежным и его следует рассматривать независимо от сделок, которые будут совершаться сторонами. Нельзя между этими двумя вопросами устанавливать связь».

Слушая Вильсона и отвечая ему, я чувствовал, что тот чего-то не договаривает. Видимо, подумал я, он опять запросил Лондон и ждет очередной инструкции.

И действительно, на следующий же день мои предположения оправдались. На встрече 10 июля Вильсон заявил, что получил инструкции от Британского правительства сообщить г-ну Микояну, что Британское правительство приняло окончательное решение — сократить процент наличных платежей по новым ссудам с 40% до нуля, то есть все новые ссуды предоставить на базе кредита с погашением его в течение 15 лет. Что касается погашения уже предоставленных ссуд, то в этом отношении Британская сторона ни на какие уступки пойти не может, за исключением уже сделанного предложения о снижении процентной ставки».

Я, выразив признательность за шаг вперед, сказал, что лично принять предложение Британской стороны не могу, однако переданное г-ном Вильсоном решение Британского правительства сообщу Советскому правительству. Вильсон тут же напомнил, что Британская сторона ожидает, что Советская сторона найдет возможным увеличить количество зерна. «Одной из черт г-на Вильсона, — шутя сказал я, — является характерное для всех британцев упрямство».

Вильсон возразил, что ему, наоборот, кажется, что он «проявляет исключительную уступчивость и гибкость».

Однако шутки шутками, а переговоры наши принимали явно затяжной характер, а в части основного финансового вопроса они просто зашли в тупик. Поэтому, чтобы выйти из этого тупика и достигнуть соглашения, мной на следующей нашей встрече, 12 июля, было сделано компромиссное предложение, которое я, конечно, согласовал со Сталиным. Разногласия, как известно, сказал я, касаются пролонгации срока погашения предоставленных ссуд на сумму 38 млн фунтов стерлингов. Советская сторона желает продлить срок погашения этих ссуд на 15 лет, а Британская сторона хочет оставить прежние сроки погашения этой суммы.

Поэтому, продолжал я, предлагается как компромисс срок погашения половины указанной суммы продлить на 15 лет, а срок погашения другой половины этой суммы оставить прежним.

Вильсон явно обрадовался и сказал, что находит мое предложение «гениальным», но Британское правительство не может пойти на какие-либо изменения в сроке погашения предоставленных ссуд. Он добавил, что «нельзя считать компромиссом, когда одна сторона сделала уступку наполовину, а другая сторона — только на четверть».

Беседа наша затянулась, и в результате мы констатировали, что «переговоры по финансовому вопросу зашли в тупик».

После этой беседы Вильсон вновь прибегнул к своему излюбленному приему: он написал мне письмо, в котором повторил все то, что им уже было сказано на встрече 12 июля, и, кроме того, внес разумное предложение: «пока сторонами рассматривается финансовый вопрос, продолжить обсуждение других вопросов».

При создавшейся ситуации я понимал, что обсуждение финансового вопроса придется отложить до получения ответа из Лондона на наше предложение о компромиссе, но все же счел нужным еще раз заявить Вильсону о том, что он должен знать, что изложенное 12 июля компромиссное предложение является окончательным.

В последующих наших встречах (15, 16, 19 и 21 июля) обсуждались вопросы торгового соглашения. Основным спорным вопросом на них оказался вопрос о цене на зерно. Предлагаемая Вильсоном цена 88 долларов за тонну была для нас совершенно неприемлема. Мы хотели получать 107 долларов за тонну.

На беседе 21 июля вопрос этот достиг наибольшего накала. Когда, отвечая Вильсону, я подтвердил, что названная мной цена является окончательной, Вильсон, после некоторого колебания, поднялся и, заявив, что он «сожалеет, что так получается», простился и ушел.

Я уже достаточно хорошо изучил Вильсона и не сомневался в том, что он через некоторое время опять проявит инициативу о следующей нашей встрече. И вновь не ошибся.

23 июля Вильсон попросил встретиться без экспертов с тем, чтобы, как он выразился, «свободно поговорить о создавшемся в переговорах положении и посмотреть, есть ли возможность найти какую-либо базу для выхода из тупика, возникшего на беседе в понедельник, 21 июля, из-за разногласий по вопросу о цене на пшеницу». Я сказал, что готов немного снизить цену и назвал 103 доллара за тонну. Вильсон со своей стороны поднял цену до 92 долларов, затем до 96 долларов, но и с ней я не согласился.

Получилось так, что в этот день, 23 июля, самолет за Вильсоном уже прилетел в Москву. Вильсон, правда, объяснил, что присылка самолета не связана с тупиком, возникшим на встрече в понедельник. Однако он должен вылететь в Лондон.

На следующий день, 24 июля, мы встречались трижды. Последняя беседа проходила с 12 до 1 часа 25 июля. Вильсон проинформировал меня, что им получена телеграмма из Лондона, указывающая на то, что при создавшейся ситуации «нет ни малейших перспектив на соглашение, если цена на пшеницу, названная г-ном Микояном, не будет снижена до 96 долларов».

Далее в телеграмме говорилось, что «финансовые уступки по Соглашению 1941 г., на которые Британское правительство уже дало согласие пойти ради заключения общего торгового соглашения, снимаются и обязательства по Соглашению от 1941 г. остаются в силе».

Выслушав это, я заявил, что условия кредита по Соглашению 1941 г. не останутся в силе, «их изменит сама жизнь», что настаиваю на своем компромиссном предложении и подтверждаю это сейчас. «Если Британская сторона не согласна принять наше справедливое предложение, — сказал я, — это ее дело. Приходится только сожалеть».

Так закончился второй раунд наших переговоров. Английская делегация отбыла в Лондон. Наступил новый длительный перерыв в переговорах, который продолжался более четырех месяцев — с 25 июля по 5 декабря 1947 г. Я не сомневался, что и на этот раз Англия будет стремиться к возобновлению переговоров и что в конечном счете мы все же сумеем добиться принятия англичанами наших справедливых требований об изменении условий погашения кредита военного времени. Я по-прежнему исходил из того, что Англия не менее нас заинтересована в заключении торгового соглашения. Кроме того, полагал, что Англия не могла остаться равнодушной к нашему заявлению о том, что начиная с 30 апреля 1947 г. очередные платежи по кредиту будут производиться в размере 50% подлежащих к уплате сумм.

После обстоятельного доклада Сталину с участием узкого состава Политбюро о сложившемся положении на англо-советских торговых переговорах со мной согласились, что целесообразно проявить инициативу с нашей стороны по дипломатической линии. Заместитель министра иностранных дел Вышинский 29 июля 1947 г. направил английскому послу Петерсону соответствующее письмо, подготовленное нами в МВТ.

Однако оказалось, что в тот же день, 29 июля, утром нашему послу в Лондоне Зарубину была вручена памятная записка по поводу англо-советских торговых переговоров, а 31 июля было получено письмо английского посла Петерсона.

Последнее письмо Лондона содержало требование об уплате всей суммы очередного платежа по кредиту. Это требование было, конечно, юридически обоснованным, поскольку Соглашение 1941 г. не было изменено. И с этим нельзя было не считаться. Но выполнение этого требования можно было поставить в зависимость от выполнения англичанами обязательств по поставкам, в которых мы были заинтересованы. В связи с этим нашему послу Зарубину было поручено сделать 14 августа 1947 г. следующее категорическое заявление Вильсону: «Советское правительство готово, как уже было заявлено раньше, возобновить переговоры и внести платеж на 31 июля с.г. в остающейся части, если Англия со своей стороны готова пойти на уступки и согласиться, чтобы половина остающейся суммы уже предоставленного кредита была пролонгирована на 15 лет. При этом Советское правительство предупреждает, что переговоры могут дать успешные результаты в том случае, если параллельно с твердыми обязательствами по поставкам товаров Советским Союзом Британское правительство возьмет на себя также твердые обязательства по поставкам в тех размерах, которые были заявлены Советской стороной во время переговоров в Москве».

Как мы и ожидали, это заявление вызвало пространное письмо министра торговли Криппса с изложением уже известных нам позиций и с выражением явного желания возобновить переговоры.

Об этом письме Криппса я доложил Сталину. Сказал ему, что именно теперь настало время прямо сказать англичанам, что мы не просим от них больших уступок, чем они предоставили Франции, и что, отказывая нам в этом, они, по существу, допускают в отношении нас дискриминацию. Сталин согласился.

15 сентября 1947 г. я писал Криппсу: «Получил Ваше письмо об условиях возобновления англо-советских торговых переговоров, прерванных несколько времени тому назад. Следует считать плодом недоразумения утверждение в Вашем письме, что якобы наши условия возобновления переговоров означают для Вас ведение их под какой-то угрозой. Достаточно сказать, что в свое время Британское правительство согласилось в принципе пересмотреть кредитное Соглашение, не усматривая в этом никакой угрозы с нашей стороны для возобновления прерванных тогда торговых переговоров.

Теперь, когда стоит вопрос о возобновлении дважды прерванных переговоров, Советская сторона не требует больших уступок, чем те, что Великобритания уже предоставила Франции в конце прошлого года при пролонгации долга военного времени. Ввиду такого положения упорное нежелание Британской стороны пойти навстречу нашим обоснованным предложениям о пересмотре кредитного Соглашения имеет характер дискриминации в отношении Советского Союза, с чем мы не можем примириться».

Таким образом, в моем ответе Криппсу, как говорится, все точки над «i» были поставлены. Осталось ждать реакции англичан.

Через 20 дней, 6 октября 1947 г., поверенный в делах Великобритании Робертс попросил его принять. Робертс сказал, что Вильсон назначен теперь министром торговли, и шутя добавил, что «переговоры в Москве, как видно, способствуют повышению в должности и не исключено, что, если стороны достигнут согласия, г-н Вильсон сделается премьером». Затем Робертс сказал, что целью его визита, по указанию правительства, является изучение почвы для возобновления переговоров.

Я довольно жестко заявил, что единственной базой для переговоров мы считаем наши предложения, на принятии которых мы настаиваем. «Кроме того, добавил я, — теперь еще подлежит пересмотру вопрос о ценах, согласованных с г-ном Вильсоном, в связи с имевшими место с того времени изменениями базиса цен».

Итак, визит Робертса был очередным зондажем. Теперь следовало ждать новых предложений англичан. Важно было проявить твердость и выдержку. Однако прошло полтора месяца, прежде чем 19 ноября 1947 г. посол Петерсон посетил меня по просьбе Вильсона и заявил, что, если это удобно для меня, Вильсон хотел бы приехать в Москву на три-четыре дня, захватив с собой пять-шесть человек экспертов. Я ответил, что всегда рад встретиться с г-ном Вильсоном для обсуждения торговых переговоров, однако, поскольку речь идет о возобновлении прерванных переговоров, я доложу Советскому правительству, после чего дам ответ.

Рассказав об этом Сталину, я высказал и свое мнение на этот счет, с которым он согласился. 21 ноября, пригласив Петерсона, я сказал, что мы, конечно, рады принять г-на Вильсона и согласны на возобновление переговоров, но мы не хотим, чтобы г-н Вильсон, приехав в Москву, снова вернулся в Лондон без результатов. Чтобы поездка г-на Вильсона в Москву была успешной, мы хотим заранее знать, с чем он едет сюда. Затем я добавил, что теперь переговоры не могут быть возобновлены с того места, на котором они были прерваны, и хотели бы знать заранее, что нового г-н Вильсон собирается предложить.

На этот раз англичанам потребовалось всего восемь дней, чтобы наконец дать положительный ответ на наши предложения.

Переговоры с Вильсоном возобновились 5 декабря 1947 г.

Мы условились, что нам предстоит рассмотреть пять пунктов:

1. Об изменении условий кредита, предоставленного по Соглашению 1941 г.

2. О принятии Британским правительством обязательств по поставкам из Великобритании в СССР.

3. О пересмотре цен.

4. О балансировании взаимных поставок и объеме их.

5. Другие вопросы, вытекающие из того, что настоящие переговоры возобновились в декабре, то есть свыше четырех месяцев после их прекращения в июле месяце.

Каждой нашей беседе, как и ранее, предшествовала совместная работа экспертов, которые согласовывали детали, редактировали статьи проекта Соглашения.

10 декабря 1947 г. состоялась наша последняя в этих переговорах беседа с Вильсоном. Если считать с начала переговоров (с 19 апреля 1947 г.), это была наша 32-я беседа. Продолжалась она 3,5 часа. Началась в 2 часа ночи и закончилась в половине шестого утра. Мы заслушали экспертов по отдельным пунктам Соглашения. Обменялись по ним мнениями. Еще раз обстоятельно обсудили цены на зерно и пришли к согласованному решению по этому вопросу. Рассмотрели еще ряд вопросов, касающихся Соглашения. В заключение беседы Вильсон сказал, что пришлет мне текст заявления, которое он должен будет сделать в парламенте по результатам наших с ним переговоров. В этот же день Вильсон отбыл в Лондон.

27 декабря 1947 г. подготовленный мной с Вильсоном протокол Соглашения по торговым и финансовым вопросам между Союзом ССР и Великобританией был подписан мной как министром внешней торговли, а с английской стороны его формально подписал посол Петерсон.

Для нас основная выгода от Соглашения с Англией в 1947 г. была в том, что существенно были изменены в нашу пользу условия кредита, установленные в начале войны Соглашением 1941 г.: сроки оплаты 50% непогашенных к 1 мая 1947 г. ссуд переносились на последующие 15 лет; и основное — процентная ставка по непогашенным на 1 мая 1947 г. ссудам и по всем дальнейшим ссудам была снижена с 3% до 0,5% годовых. Помимо этого Соглашение 1947 г. устанавливало, что в дальнейшем дебитовое сальдо по клирингу (т.е. превышение британских поставок над советскими) полностью покрывается за счет предоставляемого нам кредита.

Выгоды, полученные нами от этих изменений условий кредита, установленных Соглашением 1941 г., составили 10,5 млн фунтов стерлингов. Кроме того, в результате достигнутых в ходе переговоров 1947 г. соглашений о скидках с цен на товары, поставленные по Соглашению 1941 г., а также об урегулировании претензий военного времени, были получены нами выгоды в общей сумме 47,8 млн фунтов стерлингов. Таким образом, всего в результате Соглашения 1947 г. выигрыш советской стороны составил 58,3 млн фунтов стерлингов.

Надо сказать, что в последующем Вильсон старался почти каждый год побывать в Москве. В Англии он выступал в общем с позиций дружбы в отношении Советского Союза. Он говорил, что Англия должна стать мостом между США и СССР. Когда в 1961 г. мой сын Серго вернулся из Лондона после двухмесячной работы на советской выставке, он рассказал мне, что Вильсон уделил ему подчеркнуто большое внимание, приглашал на ланч в Палату общин, познакомил с тогдашним лидером лейбористской партии Гэйтскеллом и другими «теневыми министрами». Приезжая в Москву в качестве уже премьер-министра, он добивался встреч со мной как старым знакомым, даже приезжал ко мне на дачу. Он продолжал встречаться со мной, и когда я вышел на пенсию, что окружением Брежнева уже не одобрялось. Он публично — в теле— и газетных интервью — называл меня своим учителем в деле ведения переговоров.

Я всегда соглашался на встречи с Гарольдом Вильсоном. Делал я это не только из вежливости и из дружеских чувств к нему. Мне было интересно с ним беседовать: он много знал из того, что происходило не только в лейбористской партии, но и у консерваторов, и в западных державах, и был со мной искренен в обсуждаемых вопросах. В ответ я высказывал ему свою оценку и правдивую информацию об СССР, о нашей внешней и экономической политике.

Судя по всему, Вильсон оставался довольным нашими встречами и беседами.

24 января 1968 г. Вильсон в последний день своего визита в Москву устроил завтрак в посольстве Великобритании, объявив о его начале в 13 часов. Однако его переговоры с Косыгиным затянулись до 3 часов дня.

Выступая на завтраке, Вильсон говорил с обычным английским юмором: «Наши переговоры, как и завтрак, запоздали по следующей причине: г-н Косыгин думал, что премьер Великобритании не умеет вести длительные политические споры, а я доказал, что умею, и поэтому мы опоздали на завтрак. В таких спорах, — сказал Вильсон, — я являюсь учеником г-на Микояна, здесь присутствующего. 20 лет тому назад мы с ним вели переговоры и успешно их закончили в 6 часов утра. Я его считаю своим учителем в ведении переговоров и считаю своим достижением то, что сегодня переговоры с Косыгиным мы окончили вместо часу в 3 часа дня».

* * *

Может быть, чтобы поднять свой престиж в Лондоне (до того как он стал премьером, когда у власти еще были консерваторы), в Москве Вильсон добивался встреч с Хрущевым, со мной как старым знакомым. Я несколько раз его принимал в Москве, давал в честь его завтрак, вел беседы, принимал на даче, как я уже сказал.

Впоследствии, когда Вильсон возвращался в Англию, он, конечно, информировал английское правительство и общественность о встречах с Хрущевым и со мной. Однажды он допустил при этом некоторые искажения.

В статье о беседах со мной он написал, будто от меня он услышал, что Сталин плохо относился к русским. Я этого не мог говорить, ибо это была бы неправда. Когда в следующий раз он был у меня, я спросил его: «Как можно это вообще писать? Ведь этого не было и не могло быть». Он, не ожидая моей прямой постановки вопроса, стал изворачиваться, юлил, говорил, что редактор сам добавил эту фразу, у него в статье ее не было: «Видимо, редактор хотел придать статье сенсационный характер и на этом заработать». Я уточнил: «Подпись ваша стоит под статьей?» Он не мог ничего ответить, краснел, мямлил.

Надо сказать, после этого случая в его выступлениях о наших беседах никаких искажений или выдумок не было.

Глава 41. Что я ожидал после войны

Атмосфера в руководстве партией и страной во время Великой Отечественной войны настолько хорошо в целом сложилась, что я исключал возможность того, что после войны в какой-то, даже в малой степени повторится истребление руководящих кадров и необоснованные репрессии. Во-первых, обстановка была уже другая. Война оказалась большой школой для политического воспитания десятков миллионов людей, да и их пребывание в Западной Европе в связи с освобождением от фашизма также вносило что-то новое в настроение. Они увидели, какой уровень жизни там существует, и, возвратившись с фронта, стали другими людьми — с более широким кругозором, с другими требованиями. Это создавало благоприятные условия для дальнейшего развития нашей страны и было препятствием для произвола. И надо сказать, что в армии, несмотря на строгость дисциплины, вполне правильной и законной на самом фронте, в боевых действиях, действовал какой-то товарищеский демократизм, который обычно возникает во время длительной и тяжелой войны.

Боевая обстановка и совместные действия в годы войны в тылу и на фронте сближали и положительно влияли на общественное развитие нашей страны. Учитывая это, а также эволюцию характера и поведения Сталина, я полагал, что начнется процесс демократизации в стране и партии, что как минимум, вернемся к тем демократическим формам отношений в партии и отчасти в стране, которые были до 1929 г., и пойдем дальше. Я даже был уверен в этом, и какое-то чувство радости сопровождало меня. Я вновь почувствовал доверие и дружеское отношение к Сталину, тем более что всю войну Сталин доверял мне в делах, которые мне поручались. У меня почти не было с ним столкновений — ни открытых, ни скрытых.

Я ожидал изменения политики и в отношении деревни. Я понимал и считал правильным, что индустриализация перед войной и в ходе самой войны вынуждала идти на большие изъятия, которые мы совершали в отношении деревни. Деревня давала городу по крайне низким заготовительным ценам хлеб, мясо, молоко и другие продукты, но долго это продолжаться не могло. Может быть, год-два после войны это придется продолжать, считал я, потому что сильно обеднели мы в войну, но когда восстановительный послевоенный процесс даст значительные успехи, в первую очередь нужно будет поднимать крайне низкие заготовительные цены, унаследованные фактически с конца 20-х годов, когда существовали ножницы между ценами на сельскохозяйственные и промышленные товары.

Теперь этого терпеть было вовсе нельзя. Я, правда, об этом ни с кем своими мыслями не обменивался до момента, когда это можно было бы осуществить. Я настолько верил в разум Сталина, что думал: он поймет — эта задача вполне осуществима и необходима. Я даже не сомневался в правильном разрешении этого вопроса. Но постепенно пришлось разочароваться и в этих своих надеждах, и в самом Сталине в этом отношении.

У меня вновь возникло чувство недоверия к его разуму и его действиям. Более того, некоторые нетерпимые черты его поведения стали еще острее проявляться в конце и после войны.

Удручающее впечатление на меня произвело то, что Сталин добился выселения целых народов — чеченцев, ингушей, калмыков, карачаевцев, балкар, кабардинцев, немцев Поволжья и других — с их исконных земель в европейских районах и в Закавказье, а также татар из Крыма, греков из Закавказья уже после того, как немцы были изгнаны с территорий, где проживали эти народы.

Я возражал против этого. Но Сталин объяснял это тем, что эти народы были нелояльными к Советской власти, сочувствовали немецким фашистам. Я не понимал, как можно было обвинять целые народы чуть ли не в измене, ведь там же есть партийные организации, коммунисты, масса крестьян, советская интеллигенция! Наконец, было много мобилизовано в армию, воевали на фронте, многие представители этих народов получили звания Героев Советского Союза!

Но Сталин был упрям. И он настоял на выселении всех до единого с обжитых этими народами мест.

Это было невероятным, особенно со стороны человека, который славился знатоком национального вопроса, проводником ленинской национальной политики. Это было отступлением от классового подхода в решении национального вопроса. Нельзя обвинять всю нацию в измене, хотя, может быть, и были, как и среди русских или украинцев, армян и других, какие-либо реакционные элементы, затем перешедшие в услужение к немцам. Но это были единицы, их можно было установить, разыскать, расследовать их дела.

Дело переселения народов Сталин поручил Серову, заместителю Берия бывшему наркому внутренних дел Украины, которому были даны неограниченные полномочия по организации выселения. В течение суток-двое загружались вагоны и отправлялись в другие места. Была такая высокая организованность в этом деле, которую, конечно, нужно было бы применять в другом деле, а не в таком позорном. Серов дошел даже до того, что представил к наградам тех офицеров и военнослужащих, которые осуществляли эту операцию, и эти награды были им вручены.

Только после смерти Сталина отменили Указ о награждении и лишили наград этих офицеров и военнослужащих. Это предложение было внесено мною. И после смерти Сталина была организована комиссия под моим председательством по возвращению на родину, в родные места, необоснованно выселенных народностей, по восстановлению их государственности, за исключением крымских татар и немцев Поволжья.

Главная причина, почему не была восстановлена Крымско-Татарская автономная республика, заключалась в следующем: территория ее была заселена другими народами, и при возвращении татар пришлось бы очень много людей снова переселять. Кроме того, крымские татары были близки к казахским татарам, да и к узбекам. Они хорошо устроились в новых районах, и Хрущев не видел смысла вновь их переселять, тем более что Крым вошел в состав Украины. Но татарская интеллигенция не могла смириться с потерей Крыма и еще долго добивалась возвращения.

А немцы Поволжья хорошо освоились на целинных землях Казахстана, хорошо работали там, и Хрущев считал, что не было большого смысла их переселять, кроме того, чтобы вернуть их туда, где жили их предки. Президиум ЦК с этим согласился.

Итак, после смерти Сталина многое было исправлено, но не все было возможно сделать.

Перед войной я не помню каких-то особых фактов нарушения Сталиным национальной политики в стране, кроме закрепления границ между республиками, не всегда отвечающими реальному расселению народов, а также одного важного факта, который своими корнями связан с главной ошибкой Сталина, осужденной Лениным, — это попытка низвести самостоятельные советские республики до положения бесправных автономий. В новой Конституции была закреплена крайняя централизация не только в тех областях, в которых централизация нужна, например, военное дело, финансы, внутренняя торговля, капитальные вложения, политика зарплаты, политика в отношении крестьянства. Но он создал новые союзные наркоматы, которые подчинили себе республиканские, хотя такое положение в свое время считалось нецелесообразным и неправильным. Более того, в Конституции был записан пункт, внести который уговорил Сталина Вышинский, который в связи с политическими процессами стал играть видную роль и сблизился со Сталиным. Возможно, была инициатива и самого Сталина, но и в том и в другом случае без желания Сталина это сделать было невозможно. В этом пункте было записано, что республики лишались права иметь свои кодексы законов и должны были пользоваться единым кодексом союзных законов. Это было большим ущемлением суверенных прав республик и совершенно неразумным делом. К счастью, последнее решение осталось только на бумаге, потому что события и репрессии 1937-1938 гг., война и послевоенные события не позволили принять Всесоюзный кодекс законов. Поэтому фактически продолжали действовать старые кодексы. Зачем, скажем, какого-то узбека или грузина нужно было судить по закону союзному, а не именем закона своей республики? Ведь ошибки судов и недостатки самих законов народы республик приписывали союзному правительству. А ведь от этого не польза, а вред. Вообще, республиканские кодексы законов были близки к союзным, ибо республики понимали, что нужно единство в политике. И партия во всех вопросах имела возможность оказывать свое влияние там, где проявлялись какие-то ошибки. Поскольку эта статья в Конституции после смерти Сталина оставалась в силе, Ворошилов, будучи Председателем Президиума Верховного Совета СССР, во исполнение этой статьи подготовил союзный Уголовный кодекс и внес его на рассмотрение Президиума ЦК КПСС с тем, чтобы затем, утвердив его в Верховном Совете, принять Всесоюзный кодекс и фактически отменить существовавшие кодексы республик. Тогда мне удалось, опираясь на поддержку Хрущева и Булганина, добиться отмены этой статьи Конституции и принятия другого пункта, согласно которому Верховный Совет СССР устанавливает только основу законодательства, а кодексы принимаются союзными республиками. Это позволяло кроме сохранения суверенных прав народов республик в этой области учитывать и их специфические особенности.

Все мои надежды на демократизацию режима постепенно развеивались. Даже в руководстве партии правильно установленные во время войны нормы были попраны. Хотя товарищеская атмосфера работы в руководстве ни в коем случае не принижала роли Сталина. Наоборот, мы почти во всех случаях собственные предложения, оформленные за подписью Сталина, приписывали целиком Сталину, не декларируя, что автором является не Сталин, а другой товарищ. И он подписывал, иногда внося поправки, а иногда и этого не делая, даже иногда не читая, так как доверял.

Эта атмосфера изменилась. Интриган Берия знал слабые стороны Сталина и сумел вовремя этим воспользоваться. Сталин стал редко выступать, и выступления его были сплошной демагогией. Разве он мало говорил о критике и самокритике? Об ответственности лиц за свои действия, независимо от того, на каком посту они находятся? О демократии партийной и советской? О законности, о ее соблюдении во всем? А ведь сколько невероятных беззаконий было совершено с его согласия или по его прямому указанию, особенно в период 1937-1938 гг., а точнее, начиная с 1936 г. по 1940 г., а затем после войны — это позорное «ленинградское дело», приведшее к расстрелу члена Политбюро Вознесенского, секретаря ЦК партии Кузнецова, Председателя Правительства Российской Федерации Родионова, секретаря Ленинградского обкома партии и председателя Ленинградского облисполкома и ряда других лиц, позже реабилитированных как совершенно невиновных. Или репрессии населения пограничных регионов, от Эстонии до Грузии. Или «дело о космополитах», аресты и убийства видных евреев, «дело врачей».

Не возродилась после войны демократия даже в партии. В отличие от ленинских порядков во время войны не было созвано ни одного Пленума ЦК. Более того, созванный по требованию членов Политбюро Пленум ЦК в конце сентября 1941 г., несмотря на то что большинство членов Политбюро прибыло, не был открыт, и Сталин не счел нужным хотя бы на несколько часов собрать товарищей и сказать несколько слов об обстановке, хотя члены ЦК нуждались в правдивой оценке положения и постановке задач, стоявших перед партией в связи с войной. Сталин поручил это сделать Маленкову и Берия, которые собрали членов ЦК, прибывших с мест, сказали несколько слов и немедленно отпустили их по домам.

А ведь Ленин даже в Гражданскую войну, в более тяжелых условиях, собирал съезды партии, партийные конференции и съезды Советов.

Только в 1946 г. был созван Пленум ЦК, главной темой которого были вопросы сельского хозяйства (докладчиком был Андреев). Во время длительных прений больше внимания уделяли агротехнике, организационным вопросам о советах и бригадах, но ни одного экономического вопроса не обсуждалось. А главными тогда были вопросы политики цен, производства тракторов и сельхозмашин, удобрений. Ведь в войну было почти прекращено производство тракторов и комбайнов (это было естественно), поэтому на полях работала старая техника. Правда, производство тракторов и комбайнов в 1948-1950 гг. восстановилось, потому что производство танков было сокращено, и тракторные заводы стали выпускать свою основную продукцию.

Тот, кто думал о сельском хозяйстве, не мог пройти мимо вопроса заготовительных цен. Впервые после 20-х годов мне удалось убедить Сталина провести повышение заготовительных цен на молоко, сахарную свеклу и предоставить льготы свекловодам. Не по моей инициативе, но Сталин провел повышение заготовительных цен на тонкую шерсть, ввиду того что надо было сократить импорт шерсти. На остальные продукты оставались цены 1926 г.

Как-то Молотов мне сказал, что надо поднять заготовительные цены на хлеб, потому что нельзя дальше терпеть такое положение. «А какое твое конкретное предложение?» — спросил я его. Он ничего не ответил.

Чувствовалось, что Сталин интересовался рынком, торговлей, многое знал и понимал. Я часто ему подробно рассказывал, и он внимательно слушал. Но его раздражало, когда он хотел снизить цены на мясо и сливочное масло, а я возражал. Желание его было понятным, но совершенно неправильным, так как этих продуктов в стране не хватало и было плохое снабжение ими. Отсюда возникла идея составить трехлетний план развития животноводства. Сельским хозяйством тогда занимался Маленков. Ему и было поручено подготовить такой план. Были приняты аккуратно расписанные цифровые задания и директивные указания по видам скота, по республикам, и выполнение этих заданий, по мысли авторов, должно было привести к значительному увеличению производства продуктов в стране. Но в этих документах отсутствовали экономические мероприятия: ни повышения заготовительных цен, ни механизации животноводства и др. Все ограничивалось организационными мерами и директивными указаниями. Например, из Министерства сельского хозяйства было выделено Министерство животноводства, что было несуразным: одними и теми же колхозами теперь должны были руководить два министерства, хотя одно от другого неотделимо, ибо растениеводство обеспечивает условия для животноводства. К тому же рядом существовало еще и Министерство совхозов.

Через три года и задания по поголовью скота, кажется, не были выполнены в колхозах.

Только после смерти Сталина, в сентябре 1953 г., Пленум ЦК по докладу Хрущева принял решение о значительном повышении заготовительных цен на сельскохозяйственные продукты. Хотя, как потом оказалось, и это было недостаточно и приходилось еще повышать цены в той или другой форме, скажем, за сверхплановую сдачу и т.д.

Повышение заготовительных цен в 1953 г. привело к огромному росту сельскохозяйственного производства и заготовок. Тогда вдруг все у нас появилось. К сожалению, когда у Хрущева голова вскружилась от успехов, ослабло его внимание к деревне, начали приниматься крайне негативные меры в области сельского хозяйства, что нанесло ущерб экономике страны и подорвало престиж самого Хрущева. А он ведь до этого все успехи приписывал своей личности, своей личной роли в этом деле. И народ, естественно, когда появились недостатки, приписал все их тоже ему, в связи с чем и упал его престиж.

Возвращаясь к Сталину, надо сказать, что он в отличие от Хрущева вообще плохо знал деревню. Он никогда практически не был ни в одном колхозе, ни в одном совхозе. Один раз, когда мы со Сталиным ездили по Кавказу, из Сочи в Тифлис, в 1925 г., Серго Орджоникидзе предложил поехать в одну коммуну близ города Гори — родины Сталина. Там 15-20 домов были построены за счет государственного кредита. Старики по давнему обычаю угощали Сталина — грузины умеют это делать. Сталину это понравилось, и он был в хорошем настроении. Улучив момент, мы посмотрели каменные одноэтажные дома, построенные в казенном стиле, впритык один к другому, с выходом на улицу. Я Серго спросил: «Все это построено за счет кредита государства. Как ты думаешь, когда они смогут вернуть этот кредит?» Он мне ответил: «Что ты мне наивный вопрос задаешь? Разве сам не понимаешь? Откуда такие доходы? Конечно не вернут».

Правда, Сталин многое знал со слов товарищей, которые сами были специалистами сельского хозяйства и с которыми он встречался. Он внимательно слушал делегатов на колхозных съездах и умел быстро воспринимать, схватывать главное. Но он знал качество русского мужика — его терпимость. Русский мужик действительно терпел нужду, в особенности в войну, понимая неизбежность этого. В невыгодных экономических отношениях с государством колхозники выезжали только на том, что развивали личное хозяйство и пользовались разрывом цен между государственными и базарными, имея к доходам значительную прибавку от личного хозяйства.

Только на ряд культур удалось повысить цены. Так, «по инициативе Сталина» были подняты цены на табак. Сделал он это по настойчивым просьбам абхазцев, которым во время его отпуска на юге удалось убедить Сталина, что табачная культура, если ее не оплачивать хорошенько, не будет производиться в республике. Он разрешил поднять цены и на цитрусовые, что тоже было необходимо, и на виноград по Закавказским республикам, Дагестану, Молдавии, Крыму. На Украине же, как и в Средней Азии, он отказался это сделать.

Беспокойство вызывала перемена во взглядах Сталина на совхозы.