Ничто никогда не случалось. Жизнь и учение Пападжи (Пунджи). Книга 1 Годмен Дэвид

Несмотря на то что я не получил положительного ответа на просьбу увидеть его вновь, я все же настоял, чтобы мы вместе отправились к Махарши в Тируваннамалай в один из моих визитов в выходные дни. Некоторое время мы вместе сидели в зале и смотрели на Махарши. Спустя несколько минут пир поднялся, выразил свое почтение и откланялся.

Догнав его, я спросил, почему он так внезапно ушел, на что он ответил: «Я вдохнул аромат одного цветка в саду индуизма. Мне нет надобности нюхать остальные цветы. Теперь я удовлетворен и могу вернуться в Багдад».

Этот человек был джняни, истинным знатоком реальности. Такие люди встречаются очень редко. За эти несколько минут, проведенные с Махарши, он получил удовлетворение от осознания того, что «цветение» индуистского джняни было таким же, как высший опыт мусульманских святых.

Благодаря своим частым визитам в Раманашрам Пападжи подружился с младшим братом Махарши, и тот часто заходил к нему домой, когда приезжал в Мадрас по делам командировки. Дом Пападжи стал центром, где собирались преданные, приезжающие в Раманашрам и покидающие его.

Младшим братом Махарши, а также управляющим ашрама был свами Ниранджанананда по прозвищу Чиннасвами. Он испытывал ко мне глубокую симпатию. Когда бы он ни приезжал в Мадрас по делам ашрама, он всегда заглядывал ко мне на квартиру. Большей частью он приезжал и занимался печатным делом, но также выполнял и более мелкие поручения, такие, как покупка новых колесных бандажей для повозок ашрама. Я всегда приглашал его пообедать со мной, но он обычно отказывался на том основании, что должен вернуться в ашрам вечерним поездом. Когда наступало время ехать, я провожал его до Милапора. Как-то в один свой визит он сказал мне, что Махарши дал полное благословение лишь мне и не дал его даже своему младшему брату.

Обычно я посещал ашрам дважды в месяц. По субботам и воскресениям армейские магазины, где я работал, были закрыты, и я свободно мог приходить в ашрам по выходным. Я садился на дневной поезд в субботу, а возвращался в воскресенье вечером. Таким образом, я проводил в ашраме целые сутки.

Однажды я пришел в ашрам со своим старым другом из Бангалора, который частенько приезжал в Мадрас навестить меня. Моя жена обычно жаловалась ему, что я трачу добрую половину своего заработка не только на поездки в Тируваннамалай, которые я совершаю дважды в месяц, но еще и на прием у себя дома различных садху и гостей из Шри Раманашрама. Многие из них остаются на ночь, чтобы скоротать время до отправления поезда в Бомбей, Дели или в другое место.

Однажды со мной произошел вот какой случай. В день выдачи денег я отправился в Шри Раманашрам, не дав некоторую сумму жене, чтобы она смогла заплатить за жилье, внести плату за обучение детей в школе и потратить на другие домашние нужды. Эти деньги лежали у меня в кармане, но я забыл отдать ей и спокойно пошел по своим делам. Лишь на станции, когда я вынул деньги, чтобы заплатить за билет, я осознал свою ошибку, так как предназначенная моей жене доля лежала у меня в кармане. Я сказал об этом ехавшему со мной другу из Бангалора.

Выходные я провел в ашраме. Я уже собирался вернуться в воскресенье вечером в Мадрас, но тут подумал: «Зачем мне везти обратно все деньги?» Вместо этого я отдал их Чиннасвами как пожертвование ашраму.

Мой друг, который должен был ехать со мной в это же время, пожертвовал 10 рупий. Увидев, что я отдаю все имеющиеся у меня деньги ашраму, которые, как он знал, предназначались для хозяйственных расходов в Мадрасе, мой друг рассказал об этом свами Ниранджанананде, который, в свою очередь, отказался принять такой дар. Чиннасвами сказал, что примет от меня такую же сумму, какую внес мой друг, – 10 рупий. Вернув остаток мне, он заметил, что в настоящее время у ашрама предстоят небольшие затраты.

«На сегодняшний момент мы готовим примерно на двадцать человек, – сказал он. – Наш расход не очень велик. Он составляет около 80 рупий в день, поэтому нам не нужны твои деньги».

Многие люди испытывали трудности при общении с Чиннасвами, но мы всегда с ним хорошо ладили. Когда бы я ни пришел в ашрам, его сын Шри Т.Н. Венкатараман, который был президентом «Совета попечителей» в Раманашраме на протяжении многих лет, обычно говорил мне, что я был единственным учеником его отца. Со всеми попечителями ашрама я всегда был в самых хороших отношениях.

У супруги Пападжи были свои причины раздражаться на его видимое пренебрежение к деньгам:

Если я не уезжал к Махарши по выходным, то субботними вечерами я приходил на Марина Бич в Мадрасе и медитировал там целую ночь. Примерно в это время, думаю, в 1945 году, я прочитал историю о Рамакришне Парамахамсе, великом святом из Бенгалии.

Он часто проводил время на берегу Ганги в Калькутте. С одной стороны перед ним лежала кучка камней, а с другой – кучка, сложенная из монет. Он поочередно бросал монеты и камни в воду, пытаясь обнаружить, в чем же их отличие и есть ли оно. В конце концов он пришел к заключению, что между ними нет никакой разницы, и выбросил оставшиеся монеты в воду. Мне настолько нравились его отрешенность и полное равнодушие к деньгам, что я решил ходить на берег и следовать его примеру. Приходя к морю, я выбрасывал в воду все, что было в моих карманах, не заботясь о том, что у меня не хватит денег, чтобы добраться домой. Рано утром я проделывал долгий путь домой.

Как-то в субботу вечером моя жена вместе с детьми решили пойти вместе со мной на пляж. Придя на место, я сказал ей: «Когда я прихожу сюда, меня охватывает великий дух отречения. Все, что у меня есть с собой, я выбрасываю в море и возвращаюсь домой без денег. Так как в эти выходные ты пришла со мной, ты должна поступить так же. Сними с себя все свои украшения – кольца, браслеты, серьги – и брось их в море».

Моя жена подумала, что я сошел с ума, и недвусмысленно высказала свое мнение. Но недолго она наслаждалась своими украшениями. Примерно неделю спустя наш дом обворовали и вместе с другими ценностями унесли все ее украшения, которые она отказалась бросить в воду.

В то время мы снимали жилье у школьного учителя, проживающего этажом ниже. У него было шесть дочерей и больной полиомиелитом сын, который не мог ходить. Для индийской семьи это было большим горем: мальчик никогда не устроится на работу и не создаст семью, а бедный отец, получающий мизерную зарплату, должен скопить приданое своим шестерым дочерям, чтобы они смогли выйти замуж и составить хорошую партию.

Как-то вечером, возвращаясь из храма после празднования Кришна Джанмастами, мы, приблизившись к дому, заметили этого школьного учителя. Он спускался по приставной лестнице с нашего балкона на свой этаж. Когда мы зашли внутрь, то обнаружили пропажу украшений моей жены, а также нескольких ее сари.

Я подумал: «Это должно было случиться. Она отказалась бросить свои украшения в море, поэтому пришел вор и забрал их».

Я испытывал глубокое сочувствие по отношению к этому человеку, живущему под нами. На его долю выпало так много несчастий: нужно поставить на ноги стольких дочерей, найти им мужей, да еще ухаживать за больным сыном.

«Пусть оставит себе вырученные за украшения деньги, – подумал я. – Они нужны ему, чтобы содержать семью».

Спустя несколько дней я получил письмо от адвоката домовладельца, уведомляющее меня, что, если я в ближайшее время не выплачу должной суммы за аренду квартиры, моей семье придется покинуть дом. Он заявил, что я задолжал за двенадцать месяцев, хотя я заплатил необходимую сумму с авансом в три месяца. Я стал искать квитанцию об уплате за квартиру, но обнаружил, что и она была украдена, а без этого документа я не мог доказать, что вообще платил за жилье.

В связи с моим отказом выплачивать ему какие-либо деньги хозяин дома в конечном счете заставил меня явиться в суд. Я рассказал судье, что в день ограбления мы видели, как домовладелец спускался по лестнице из моей квартиры. В тот же день пропали и квитанции об уплате за жилье.

«Вы заявили о пропаже в полицию?» – поинтересовался он. «Нет, – ответил я. – Он бедный человек, и у него тяжелая жизнь. Я не хотел создавать ему еще больше проблем. Ему нужны деньги, чтобы выдать своих дочерей замуж, и я не стал делать заявления».

Судья поверил мне, и дело было закрыто, но перед тем как отпустить меня, он предупредил: «Господин Пунджа, будьте осторожны. Ваша честность может сослужить вам медвежью услугу и причинить вам неприятности».

Позже от своих соседей я узнал, что наш учитель уже не в первый раз проделывает такой трюк со своими жильцами. И нам пришлось как можно скорее покинуть этот дом, так как мы не могли больше оставаться там после произошедшего случая. Спустя семь дней после этого происшествия сын учителя умер. А вскоре после этого скончался и сам учитель от укуса змеи. По закону природы обман никогда не остается безнаказанным. Обманув кого-либо, приходится расхлебывать последствия поступка.

Как-то я спросил его супругу и детей, не приходило ли им в голову, что все беды, свалившиеся на их семью, могут быть последствием их нечестного образа жизни. Его жена посмотрела на меня, как будто не поняла, о чем шла речь. Тогда я напомнил ей об украденных из нашей квартиры драгоценностях. В ту ночь она страховала своего супруга у лестницы, поэтому, полагаю, была в курсе происходящего. Но она все отрицала. Тогда я не хотел причинять им лишних проблем и не заявил об увиденном в полицию, но они возбудили против меня судебное дело и вызвали в суд. Впоследствии, когда их дело было закрыто, они продолжали врать – вот как бывает в жизни.

Наш мир – это большая самсара. Все люди – честные и лживые – находятся в ее ловушке. И лишь немногие осознают это и пытаются освободиться от самсары. Это пришло мне в голову, когда я наблюдал, как рыбаки забрасывают сети в море и вытаскивают на берег пойманную рыбу. Две лодки с натянутой между ними сетью медленно движутся к берегу. Рыба в сети, но, не осознавая этого, она не беспокоится. Вокруг все еще много воды, и она продолжает спокойно плавать. Так происходит с каждым в мире. Нас окружает сеть смерти. Если мы не предпримем что-нибудь, то обречем себя на смерть. Но кому есть дело до этого, кто пытается выбраться? Практически никто.

В книге Рамакришны я прочитал одну историю, где рассказывалось о различных реакциях рыб, обнаруживших себя в сети. Наблюдая, как рыбаки окружают свой улов, я понял, насколько его слова были верны.

Некоторые рыбы очень осторожны и никогда не приближаются к сетям. В них заложен инстинкт недоверия. Некоторые святые ведут себя подобным образом. С самого детства они не позволяют миру поймать их в свою сеть. Они осознают ту опасность, которую несут в себе преходящие вещи: «Вчера здесь не было сетей. Это нечто преходящее. Лучше избегать этого». Шукдев был одним из тех, кто не позволял миру прикасаться к себе.

Остальные начинают чувствовать опасность только тогда, когда сети смыкаются вокруг них. Вначале еще есть возможность сбежать. До того как сети сомкнутся, еще можно миновать опасность, выплыв из зоны сетей. Как только почувствуешь приближение сети, устремись к свободе, иначе будет слишком поздно. Те, кто достаточно рано начинают ощущать, что сети самсары смыкаются вокруг них, быстро уплывают прочь и спасаются. К такой категории людей принадлежал Рама Тиртха. У него была семья, работа – он преподавал математику, – но он почувствовал, что сеть смыкается над ним, и успел обрести свободу до того, как сеть опутала его.

Те, кто по какой-либо причине медлят предпринять попытку освободиться, скорее всего окажутся на обеденном столе. Некоторые рыбы, опутанные сетью, продолжают оставаться в ней, полагая, что так безопаснее. Но привязанность к чему-либо в самсаре не может помочь. Привязанность к семье, друзьям или религиозным идеям оказывается бесполезной – лишь упрощает задачу смерти поймать вас. Иногда рыба понимает, что над ней нависла опасность только тогда, когда сеть уже сомкнулась. И в последнюю секунду пытается вырваться на свободу, выпрыгивая из сети. Но большинству из них это не удается: либо рыбак поймает во время прыжка, либо хищная птица схватит в воздухе. Мало кому удается избежать сетей. В большинстве случаев люди пробуждаются и видят опасность самсары, уже когда их засосала трясина семейных отношений, работа, обязанности и т. д. Прожив сорок, пятьдесят или шестьдесят лет, лишь некоторые осознают, в каком положении оказались, и героически сражаются за свободу. Побеждают немногие. Остальные, подавляющее большинство, ничего не предпринимают вплоть до самой последней минуты. Лишь за несколько секунд до того, как их вытащат из воды, они начинают борьбу. К такой категории относятся те, кто тянут до последнего момента, пока не становится слишком поздно. Детство и юность – самое благоприятное время для освобождения. А дальше все становится тяжелее и тяжелее.

Однажды вечером я наблюдал такую картину: рыбак привез на берег свой улов и, стоя на берегу, выбрасывал обратно в воду одну или две живые рыбины. Ему помогала жена. Я не мог понять, что он делает, и подошел спросить, почему он отпускает пойманную рыбу обратно в море.

«Чтобы выказать морю свою благодарность за то, что дает нам пищу», – ответил он.

Некоторые люди надеются, что в самый последний момент произойдет чудо, и они будут спасены, но этого практически никогда не происходит. Поэтому лучше самому бороться, пока есть сила, молодость и желание обрести свободу.

Пападжи не планировал возвращаться в Лаялпур, чтобы навестить своих родителей, но в середине 1947 года политическая обстановка в Индии вынудила его покинуть Раманашрам. Вот что он говорит по поводу своего отъезда.

В 1947 году английское правительство под давлением мусульман решило, что после обретения независимости должен произойти раздел Индии. Территория, где большая часть проживающих – мусульмане, будет новым государством Пакистан, а остальная территория будет принадлежать новой независимой Индии. Таким образом, граница проходила с севера на юг восточнее Лахоры. Следовательно, после утверждения независимости, которое должно было произойти в августе, моя семья оказывалась в Пакистане. За несколько месяцев до провозглашения независимости многие мусульмане, проживающие в Индии, мигрировали в еще не сформировавшееся государство Пакистан. В то же время индусы, проживающие на территории, которая должна была относиться к Пакистану, уезжали жить в Индию. В обоих сообществах отношения накалились до предела. Мусульмане нападали, грабили и убивали индусов, пытавшихся покинуть Пакистан, в то время как сами мусульмане, желавшие уехать из Индии, терпели такие же нападки со стороны индусов. Обстановка обострилась настолько, что мусульмане останавливали целые поезда, идущие из Пакистана, где пассажирами были индусы, и расстреливали их. То же происходило и с поездами, идущими в другом направлении: индусы нападали на спасавшихся бегством мусульман и убивали всех пассажиров, находящихся в этих поездах. Я ничего не знал о такой жестокости, поскольку никогда не утруждал себя чтением газет и не слушал радио.

В июле 1947 года, за месяц до провозглашения независимости, ко мне подошел Девараджа Мудальяр, компилятор книги «День за днем с Бхагаваном», и поинтересовался, из какой части Пенджаба я приехал. Когда я ответил, что приехал из поселения, находящегося в нескольких милях западнее Лахоры, он сообщил мне о предстоящем разделе, акцентируя мое внимание на том, что моя семья и отцовский дом после раздела территории будут находиться в Пакистане.

«Где сейчас находится твоя семья?» – поинтересовался он. «Насколько я знаю, – неуверенно сказал я, так как не поддерживал с ними связь, – они все еще в моем родном городке. Никто из них не проживает на территории, которая будет относиться к Индии». «Так почему бы тебе не поехать к ним и не привезти их сюда? – сказал он. – Им небезопасно оставаться там».

Он рассказал мне о происходящей там резне и о том, что мой сыновний долг заботиться о семье и увезти их оттуда. Он даже предложил мне привезти их в Тируваннамалай.

«Нет, – ответил я. – Я не могу оставить Махарши».

Это не было предлогом. Я на самом деле так чувствовал. Я достиг такой стадии во взаимоотношениях с Махарши, где моя любовь не позволяла оторвать от него глаз или даже допустить мысль о том, чтобы покинуть его на неопределенный период времени, уехав в другой конец страны.

Степень привязанности Пападжи к Махарши можно оценить по его истории, рассказанной мне в 1994 году.

Практически на протяжении всей жизни доступ к Махарши был неограничен. Его преданные могли прийти к нему в любое время. Но ближе к концу его жизни, когда ежедневно в ашрам приходило очень много народу, было установлено несколько периодов времени для отдыха, во время которых никому не позволялось находиться с ним. Мне было тяжело быть вне его присутствия, поэтому, когда закрывались двери зала, я обычно садился напротив окна и пристально смотрел в него. Тахта Махарши располагалась таким образом, что из окон невозможно было увидеть его, но когда он поворачивался или вытягивался на спине, можно было увидеть его ногу или локоть. В надежде увидеть его даже мельком я целыми часами просиживал около его окна, как приклеенный. Обычно мне ничего не удавалось увидеть, но я сполна был вознагражден за свое терпение, когда мелькала его рука или нога. Возможность получить такой даршан удерживала меня у его окна на протяжении всего дня. Я даже спал там. Я так любил его форму, что не хотел упускать ни малейшей возможности увидеть хоть какую-либо часть его тела.

Когда я получал разрешение войти в зал, мой взгляд всегда устремлялся на его лицо. Я не мог смотреть больше ни на что. Иногда его глаза были полуоткрыты, но большую часть времени они были широко открыты и пусты. Ни у кого другого я больше не встречал таких глаз. Всего лишь один раз за этот период он ответил на мой взгляд. Он посмотрел прямо мне в глаза, и мой взгляд встретился с его взглядом. Это было подобно взглядам возлюбленных. Мое тело охватила дрожь. Я совершенно не чувствовал присутствия своего тела. Из глаз текли слезы, в горле стоял ком. Несколько часов я не мог ни с кем разговаривать.

Деварадже Мудальяру не удалось убедить Пападжи поехать и забрать свою семью, и он решил рассказать обо всем Махарши.

В тот день мы сопровождали Махарши во время его вечерней прогулки недалеко от ашрама, и, обернувшись к нему, Девараджа Мудальяр сказал: «Кажется, семья Пунджи, проживающая западнее Пенджаба, попала в затруднительное положение. Пунджа не только не хочет ехать за ними, но создается впечатление, что он не хочет даже попытаться вывезти их оттуда. Независимость будет провозглашена уже менее чем через месяц. Если он не отправится сейчас, может быть слишком поздно».

Махарши поддержал его, согласившись, что мое место рядом с моей семьей.

Он сказал: «Люди, живущие в местах, откуда ты приехал, переживают трудное время. Почему бы тебе не отправиться туда прямо сейчас? Поезжай туда и вывези свою семью».

Несмотря на то что его слова были равносильны приказу, я все еще колебался. С того самого дня, когда Махарши показал мне, кто я есть, я почувствовал к нему великую любовь и привязанность. Я искренне чувствовал, что ни с кем в мире у меня нет таких близких взаимоотношений, как с ним. Я попытался объяснить Махарши свою позицию.

«Моя старая жизнь была лишь сном, – сказал я. – Мне снилось, что у меня есть жена и семья. Но вы разбудили меня. У меня больше нет семьи. У меня есть только вы». Махарши возразил мне: «Но если ты знаешь, что все это сон, какая разница, если ты останешься в этом сне и выполнишь свой долг? Почему ты боишься поехать к ним, если знаешь, что это всего лишь сон?» Наступило время объяснить ему главную причину моего нежелания ехать: «Я слишком привязан к вашей физической форме. Я не могу оставить вас. Я так сильно люблю вас, что не могу оторвать от вас глаз. Как же я могу уехать?» «Я всегда с тобой, где бы ты ни был», – был его ответ.

По его манере разговора я понял, что он определенно считал мою поездку необходимой. Последняя его фраза была благословением на мою предстоящую поездку и будущую жизнь в целом.

Я тут же понял глубокий смысл его слов. Я, которое было подлинной природой моего учителя, было также и моей внутренней реальностью. Как я мог быть отделен от этого Я? Это было мое собственное Я, и мы оба – мой учитель и я – знали, что ничего иного не существует.

Я принял его решение. Я простерся перед ним и впервые в своей жизни коснулся его ног в знак поклонения, любви и уважения. Обычно он никогда и никому не позволял припадать к своим стопам, но этот случай выходил за обычные рамки, и он не стал возражать. Перед тем как подняться на ноги, я собрал немного земли из-под его ног и положил себе в карман как знак священной памяти. Также я обратился к нему с просьбой благословить меня, так как интуиция мне подсказывала, что это была наша последняя встреча. Я предчувствовал, что больше не увижу его.

Так я покинул ашрам и отправился в Лахор. Атмосфера там была крайне накалена. Разъяренные мусульмане кричали: «Смерть индусам! Смерть индусам!» Другие выкрикивали: «Мы легко заполучили Пакистан, пришло время напасть на Индию и завоевать ее! Возьмем ее мечом!»

У некоторых действительно в руках были мечи и, размахивая ими, они выкрикивали свои лозунги.

Я пошел на станцию и купил билет до родного городка. Я занял место в практически пустом вагоне, поставил там свои сумки и вышел из поезда, чтобы купить чай на платформе.

Я был удивлен, увидев полупустые поезда, и спросил у одного прохожего: «Что происходит? Почему поезда ходят пустыми?» Он объяснил мне причину: «Индуисты больше не ездят на поездах. Они боятся ехать куда-нибудь на этом виде транспорта, поскольку они здесь в меньшинстве. Было убито так много пассажиров, что никто не решается путешествовать здесь таким способом».

В эти жестокие дни индуисты и мусульмане занимали разные вагоны, чтобы в случае опасности защитить себя. А полупустые вагоны, на которые я смотрел, были заняты как раз индуистами.

И тогда мой внутренний голос, голос моего учителя, сказал мне: «Иди и садись в вагон, где сидят мусульмане. Там с тобой ничего не случится».

На первый взгляд эта мысль показалась мне неплохой, но я не был уверен в своих способностях провести сидящих там мусульман, убедив их в том, что я один из них. Я был одет не так, как они, да к тому же у меня были проколоты уши, что не было принято у мусульман. А еще у меня на тыльной стороне руки была броская татуировка «Ом». Я был выходцем из индуистских браминов, которые считали, что все мусульмане были порочны и нечисты, так как ели мясо. Любой, кто хотел войти в наш дом, сначала должен был показать тыльную сторону руки. У всех местных индуистов была сделана татуировка в виде «Ом», у мусульман – нет. Индуистам разрешалось проходить, а мусульман отсеивали.

Я прислушался к своему внутреннему голосу и сел в вагон к мусульманам. Никто не возражал и не спрашивал, имею ли я право быть здесь. Каждый был занят тем, что беседовал о повседневных проблемах, а когда вдруг начали скандировать: «Смерть индусам! Смерть индусам!» – я присоединился. Где-то в сельской местности мусульмане остановили поезд, и все пассажиры из индуистских вагонов были расстреляны. Но никто не обратил внимания на меня, хотя по мне, казалось бы, с первого взгляда было видно, что я чистой воды индуист.

Доехав до Лаялпура, я сошел с поезда и сел в тонгу на станции. Но, узнав, что извозчик был мусульманином, я не осмелился сказать, где живу, и вместо того чтобы попросить его доставить меня в Гуру Нанак Пур – туда, где жили мои родители, – я указал другое место – Ислам Пур. Остальной путь я проделал пешком. Последнюю милю своего пути к дому я шел по пустынным улицам. Придя к дому, я увидел что он заперт, как и все другие дома на этой территории. Я постучал, но никто не ответил. Наконец на крыше дома появился мой отец и спросил, кто я.

«Это я, твой сын Харбанз! – прокричал я ему в ответ. – Разве ты не видишь? Ты не узнаешь мой голос?» (Обычно родители Пападжи обращались к своему сыну, называя его Харбанзом.)

Наконец-то он узнал меня и был очень удивлен моему приезду. Он прекрасно знал, что я не очень считался со своими семейными обязательствами.

«Зачем ты вернулся? – с недоверием в голосе спросил он. – Пенджаб полыхает. Повсюду происходит убийство индуистов. Как же все-таки тебе удалось добраться сюда? Разве поезда все еще ходят?» «Да, – прокричал я ему в ответ, – поезда все еще ходят, а то как бы я сюда доехал».

Мой отец призадумался, перед тем как принять окончательное решение.

«В таком случае, – сказал он, – ты должен вывезти свою семью из Пенджаба и помочь обосноваться где-нибудь в Индии. Если поезда еще функционируют, я смогу достать для вас всех железнодорожные билеты».

Во время последующей беседы отец упомянул, что помощник инспектора был моим бывшим армейским другом. И так как мы оба считали, что он может оказать нам некоторую помощь, на следующий день пошли к нему. Я представил ему своего отца и рассказал, в какой мы находимся ситуации и о наших планах. Он согласился приставить к нашему дому охрану с целью защиты нашей семьи от мародеров, разгуливающих поблизости. А так как мы были индуистскими браминами, то вероятность нападения этих шаек была очень велика.

На следующий день, захватив с собой билеты, я вывез тридцать четыре члена своей семьи – практически все из них были женского пола – из западной части Пенджаба в Индию. За время нашего путешествия мы были свидетелями многочисленных убийств. Вплоть до Лахоры жертвами были индуисты. А после Лахоры сикхи убивали мусульман. Повсюду были ужасающие сцены смерти.

Махарши послал меня в Пенджаб выполнять мой долг. Это было характерно для него, он не позволял своим преданным уклоняться от выполнения своих обязательств перед семьей.

Сказав мне: «Я всегда с тобой, где бы ты ни был», – он направил меня выполнить обязательства перед семьей.

Услышав его слова, я сначала оценил только их философское значение. Мне и в голову не пришло, что физически я тоже буду находиться под его защитой и покровительством. До сих пор это работало. Он подсказал мне, в какой вагон поезда сесть. Несколько часов спустя после той резни я продолжал ехать в одном вагоне с мусульманами, будучи не узнанным, хотя на моем теле были знаки, выдающие мою принадлежность к индуистам. Несмотря на царящую анархию, мне удалось получить места для всех членом моей многочисленной семьи и вывезти их из опасности на последнем поезде, который тогда направлялся из Лахора в Индию. После провозглашения независимости, поезда, пересекающие границу, были остановлены, а сама граница закрыта. Мы находились под милостью учителя, которая хранила нас и оберегала от опасности.

Свою семью я привез в Лакнау, поскольку там жил один мой друг по армии, и я знал, что на него можно положиться. Первые несколько месяцев мы оставались с ним в Нака Хиндоле, недалеко от станции «Чарбагх», но так как наши семьи были многочисленными, мы в сентябре 1947 года переехали в новый дом в Нархи. Даже там нам было тесно: более тридцати человек должно было проживать в четырех комнатах. В этом доме я жил уже много лет. Постепенно члены моей семьи разъехались, поселившись в других домах в разных городах, а я остался в своем доме со своей семьей вплоть до 1990 года.

Мои родители остались в Пакистане и после раздела страны, но жизнь там вскоре стала невыносимой. Нашей семье принадлежало несколько близлежащих домов на одной улице в Гуру Нанак Пуре, но в скором времени их заняли мусульманские беженцы. Моим родителям позволили занимать всего лишь одну комнату в своем доме. Когда они возмутились, им сказали, что одной комнаты достаточно для проживания двум людям. Поселившиеся в их доме жильцы прекрасно знали, что мусульманское правительство никогда не выгонит их оттуда. В конце концов мои родители обратились за помощью к помощнику инспектора, оказавшему им содействие во время моего короткого визита, и он организовал их выезд в Индию. Не успели они сесть в самолет, как пакистанские служащие уже растащили все их вещи, не позволив им что-либо взять с собой. Отобрали даже личные украшения моей матери, оставив лишь одежду, которая была на них. В Лакнау они приехали без багажа. Мне не удалось связаться с ними из-за моего отъезда из Лаялпура, поэтому они даже не знали, где я, живы ли остальные члены семьи или нет. В конечном счете они вычислили нас, сделав запрос в правительственной службе, где иммигранты могли оставить свои имена и адреса. Я оставил там свой адрес в Нархи, на случай если они будут искать нас. Таким образом, сначала они жили вместе с нами в Нархи, но так как там было очень тесно, я вскоре нашел им отдельный дом, располагающийся в окрестностях города на берегу реки Гомти.

Спустя два года семья стала постепенно распадаться. Сестры с родней переехали в другие города на севере Индии. В Лакнау остались моя жена с детьми, родители и два брата. Мои братья начали учиться здесь в колледже и решили остаться в Лакнау, пока не закончат образование.

Вопрос о моем возвращении к Махарши даже не поднимался, поскольку я был единственным членом семьи, кто имел какой-то опыт работы в Индии. Я нес ответственность за свою семью и обязан был кормить, одевать и обеспечивать большую группу беженцев, нуждающихся в моей помощи. Пробыв с Махарши нескольких лет, я навсегда запомнил тот совет, который он давал людям: «Пребывай своим Я и выполняй свои обязанности, не привязываясь к ним». На протяжении нескольких лет мне представлялась возможность жить по этой философии.

Мне приходилось работать и днем и ночью, чтобы обеспечивать семью. Я всегда был крупным и сильным мужчиной, но даже мне приходилось тяжело в те суровые времена, когда я делал все возможное, чтобы удовлетворить все потребности и ожидания тридцати четырех человек, оказавшихся на незнакомой земле в затруднительном положении и зависящих от меня. Положению дел совсем не помогало то, что они не чувствовали нужды экономить. В те редкие дни, когда я появлялся дома, наш дом был полон женщин. Все они пили чай и поедали горы пакоры. Я хорошо помню, как каждую неделю мы покупали 18 килограммовую банку с растительным маслом.

Пападжи начинал работать как продавец в магазине спортивных товаров, расположенном в Хазрат Гандже, главном торговом центре Лакнау. А потом получил более выгодное предложение – демонстрировать и продавать сельскохозяйственную технику иностранной компании «Аллис Чалмерс». В связи со спецификой рода деятельности ему приходилось ездить по всему Уттар-Прадешу (штату Индии), хотя первоначально он работал в Басти – в районном органе управления, располагающемся восточнее Лакнау. Он должен был возить по деревням своего района технику и оборудование и демонстрировать местным фермерам полезность и целесообразность ее использования. Он легко справлялся с этой работой, поскольку хорошо разбирался в оборудовании такого рода, благодаря приобретенным знаниям, полученным в процессе прохождения военной подготовки в английской армии.

Как-то во время одной командировки к нему подошел совершенно незнакомый человек, желавший увидеть Бога.

Я приехал в Басти и демонстрировал там плуги, трактора и другую возделывающую землю технику. Компания, в которой я работал, планировала продать ее фермерам, выращивающим тростник. Однажды меня вызвал к себе директор и дал распоряжение, чтобы я поехал на конференцию в Лакнау. Мой путь в Лакнау лежал через Айодхью – место, где родился Господь Рама. Через этот город протекала река Сарью, но моста в то время еще не было. Людям приходилось переплывать реку на лодке. Переправившись на другой берег, я увидел молодого человека. Он подошел ко мне и сказал, что целый день простоял на берегу, ожидая меня, и теперь очень рад, что я наконец-то здесь. Я пригляделся к нему, но его внешность показалась мне незнакомой. Я был уверен, что не встречался с ним раньше. Он представился как доктор из Гуджарата.

«Я – бхакта Рамы, – начал он. – Мой астролог в Сурате сказал, что, если провести в Айодхьи один месяц, постоянно повторяя мантру Рам, и так каждый год в течение шести лет, обязательно встретишь Раму в человеческой форме».

Он отвел меня в сторону и предложил присесть на деревянную скамейку. На берегу реки было несколько таких скамеек, предназначенных для специальных религиозных церемоний, проводимых священнослужителями.

«И вот наступил последний день последнего месяца, – произнес он. – На протяжении шести лет я приходил сюда и повторял мантру Рам. Сегодня я должен увидеть Раму. Если этого не произойдет, мне останется лишь бросить свое бренное тело в реку. Другого выхода у меня нет. Я решил утопиться, если Рама не предстанет предо мной». Я не мог понять, причем тут я, поэтому произнес следующее: «Я всего лишь механик, работающий в компании, расположенной в Басти. Сейчас еду в Лакнау на встречу. Я не могу помочь тебе. Я ничего не знаю о Раме. Это не мое дело. Я не могу сделать так, чтобы Рама появился перед тобой. В Айодхьи есть много святых и свами, так как это крупный паломнический центр. Возможно, тебе лучше обратиться к тому, кто может тебе помочь».

Я даже перечислил ему несколько имен и дал несколько адресов, но мне не удалось ввести его в заблуждение своим заявлением, что духовные вопросы меня не волнуют.

«Мой внутренний голос сказал мне, что эта моторная лодка привезет того, кто сможет показать мне Раму. Еще мне голос сказал, что он будет одет в одежду защитного цвета хаки и у него будет мотоцикл. Вы единственный человек, который подходит под это описание. Голос сказал мне, что я должен дождаться этого человека, так как только он сможет показать мне Раму», – продолжал он.

Я поднялся со скамьи и направился вперед, объяснив ему, что должен ехать, так как скоро стемнеет. Увидев, что я ухожу, он прыгнул в воду и вода сомкнулась над его головой. Он отчаянно бил руками, и я понял, что он, вероятно, и в самом деле исполнит свое намерение – утопится, – если я ничего не сделаю, чтобы его спасти. Я бросился в реку прямо в одежде и поплыл в его направлении. Времени на раздевание не оставалось, поскольку однажды его голова уже скрылась под водой.

Доплыв, я схватил его и попытался приблизиться к берегу, но он не желал, чтобы его спасали.

Он дергался, стараясь ослабить мою хватку и высвободиться. Одновременно с этим он выкрикивал: «Ты должен показать мне Раму! Пообещай мне, что покажешь мне Раму! Если ты не дашь слова, я никогда уже не вернусь на берег реки! Ты будешь последним человеком, которого я видел при жизни! Если ты не сможешь показать мне Раму, я утоплюсь и увижу его на Вайкунте (в индуизме, небеса, где живет Рама)! Я не могу продолжать жить без него!» «Но это же самоубийство, – ответил я. – Если твоя смерть будет такой, ты никогда не попадешь на Вайкунту! Если ты осуществишь свою угрозу, то следующее рождение будет очень плохим». «Мне все равно! – прокричал он. – Мой час настал. Если я не увижу Раму в течение нескольких минут, я утону! Только ты можешь мне помочь. Покажи мне Раму или позволь умереть!»

Я согласился, так как это был единственный способ вытащить его на берег.

Через несколько минут мы были на берегу – мокрые и запыхавшиеся. Он повернулся ко мне и произнес: «Теперь ты должен выполнить свое обещание. Если ты этого не сделаешь или не сможешь, то я пойду и утоплюсь».

Это был чистой воды ультиматум. Но я знал, что должен попытаться помочь ему увидеть бога Раму. Я предложил ему сесть. Когда он устроился, я сказал ему: «Сам Рама стоит перед тобой. Разве ты сам не видишь, что Он здесь?»

Неожиданно он увидел бога. Его лицо преобразилось, благодаря некоему визуальному переживанию. Он бросился на землю и пал ниц передо мной и видимым им Рамой. Когда он наконец-то поднялся, то высказал свое желание всю свою оставшуюся жизнь служить мне. Он сказал, что осуществилась мечта всей его жизни и что в знак благодарности он хочет посвятить остаток своей жизни служению мне.

Я не нуждался в его услугах и не хотел, чтобы всю жизнь за мной кто-либо следовал. Вместо этого я предложил ему провести небольшую церемонию, выражающую его признательность, после которой каждый пойдет своей дорогой.

С собой у него была маленькая сумка, горшок для приготовления пищи и «Рамаяна». На мой вопрос, где он остановился в Айодхьи, он показал мне опустевший храм, располагающийся недалеко от заброшенного гхата. Река слегка изменила свое течение, и ее старое русло высохло.

Я позволил ему совершить Гуру-пуджу с использованием воды, которую он набрал из реки Сарью. В завершение церемонии он трижды совершил простирание, после чего снова спросил моего позволения последовать за мной и служить мне. Я снова отказался.

«Я не могу взять тебя с собой, – сказал я. – Оставайся здесь и празднуй. Желание всей твоей жизни наконец-то осуществилось. Позови браминов и бедняков и накорми их в знак твоей благодарности. Еще несколько дней оставайся здесь, вознося хвалу Раме в этом храме. Затем возвращайся к своей семье и расскажи им, как Рама появился перед тобой в Айодхьи».

Я уже собрался уходить, как юноша остановил меня и опечаленный сказал: «Но я даже не знаю, кто вы. Где вы живете? Как я могу вас найти?» Я не хотел, чтобы этот человек всю свою жизнь следовал за мной, поэтому я ответил: «Я никому не даю свой адрес. Если ты хочешь кому-нибудь служить, служи Раме».

На этом мы расстались. Я забрал свой мотоцикл и продолжил свой путь в Лакнау.

Такие странные встречи, как эта, происходили неоднократно и в последующие годы определили дальнейшее становление Пападжи на поприще учителя. Ищущие чувствовали, что должны идти к нему, а в его присутствии им открывались необыкновенные переживания. Бог представал в видениях перед теми, кто хотел увидеть его определенную форму, те же, кто искали духовную свободу, испытывали прямой опыт Я. И ни в одном из этих случаев Пападжи не давал садханы, или практики. Эти удивительные переживания просто случались у преданных в присутствии Пападжи.

Так как случай, произошедший в Айодхьи, был одним из самых ранних, которые мне удалось записать, то я поинтересовался у Пападжи, ожидая услышать приблизительную дату 1940-х годов, когда началось его становление как гуру. Но его ответ удивил меня.

Мое становление как гуру началось еще в четырнадцатилетнем возрасте. Одна женщина, жившая по соседству, спросила мою мать: «Почему лицо твоего сына озарено внутренним светом, как у йога?» Даже в те дни люди видели, что я был необычным ребенком. Та женщина была достаточно осведомлена, чтобы догадаться о причине моего особенного выражения лица. Она поинтересовалась, выполнял ли я какую-нибудь джапу, что, в результате, отражалось на моей внешности. Когда занимаешься йогой, лицо озаряется светом, и это нельзя спрятать от людей.

Однажды к нам домой пришел директор моей школы. Он собирал пожертвования у родителей всех посещающих его школу учеников. Пока он сидел у нас дома, он внимательно изучал меня. Он тоже отметил мое сходство с йогом и хотел узнать, какие упражнения я практикую.

Пападжи (возможно, фотография была сделана в Лакнау приблизительно в 1950).

После раздела страны этот человек также обосновался в Лакнау. Я встретил его несколько лет спустя, когда шел по Хазрат Ганджу. Прямо на улице я совершил перед ним простирание, – так мы выражаем уважение к нашим старшим учителям. Мое поведение его очень удивило, в основном потому что он слышал, что я стал великим йогом.

Он сказал мне: «Когда мы с друзьями говорим об учащихся, которые вышли из моей школы, они интересуются, как много из них сделали успешную карьеру. А я отвечаю им: „Некоторые стали судьями, двое – послами, но меня также переполняет чувство гордости от того, что моя школа дала дорогу в жизнь одному великому йогу“. А затем я рассказываю им про тебя».

Это тот самый человек, который отказался высечь меня за то, что у меня было глубокое переживание в школе, после того как я услышал «Ом шанти, шанти, шанти» на утренней молитве.

В англо-ведических школах Даянанды учащиеся каждое утро должны были приветствовать своих учителей, припадая к их стопам в знак уважения. Пападжи лишь поприветствовал своего старого учителя, как всегда поступал в прошлом.

Я поговорил с Шивани, дочерью Пападжи, относительно утверждения Пападжи, что его становление как Гуру началось еще в юношестве.

«Я помню отца приблизительно с 1940 года, когда мне было около пяти лет, – ответила она. – Даже тогда множество людей приходили к нему на сатсанг или за духовным советом. Сколько себя помню, двери нашего дома всегда были открыты для посетителей в любое время дня и ночи. Вся его жизнь складывалась из этого».

Пападжи, отвечая на вопросы Риши, телевизионного журналиста, в процессе состоявшегося в феврале 1995 года интервью, подтвердил, что его становление как гуру началось в раннем возрасте.

Риши: После своей реализации вы, кажется, вернулись к нормальной жизни. Почему вы не сразу стали помогать тем, кто продолжал страдать?

Пападжи: Я продолжал жить обычной жизнью, но мое отношение к ней изменилось. Я знал, что все, что я делаю, делается автоматически и не заострял внимания на результатах. Когда что-то делаешь, не ожидая какого-либо вознаграждения в будущем, то твое сострадание и свет передаются окружающим тебя людям. Блаженство и покой, в котором пребывает такой человек, автоматически переходят на других. Совсем необязательно преследовать какую-либо цель, например: «Я сделаю то-то, чтобы помочь тем, кто страдает». Такое действие совершается уже с мыслью о вознаграждении и никому не приносит пользы.

Ты спрашиваешь, почему я не сразу стал помогать тем, кто страдал, а я говорю тебе, что еще мальчиком оказывал помощь тем, кто в ней нуждался, даже когда у нас дома собирались женщины петь бхаджаны Кришне. Совсем необязательно надевать на себя оранжевые одежды и отращивать длинную бороду, чтобы помогать другим. Это можно делать незаметно. Моя обыденная одежда и повседневная работа были хорошей маскировкой. Она не привлекала людей и позволяла мне спокойно продолжать выполнять свои обязанности.

Еще подростком Пападжи проповедовал на духовные темы. Вот, вероятно, почему он относит начало своего становления как гуру к такому возрасту, но, похоже, кроме его отца, вплоть до 1940-х годов у него не было преданных, которые бы считали его своим гуру. Я встретился с мусульманским профессором доктором Хафизом Сьедом, одним из его учеников более раннего периода, с которым Пападжи познакомился в середине 1940-х годов в Раманашраме. Это тот самый человек, который попросил Пападжи привести его к пиру в Мадрасе. Удивительный случай положил начало их знакомству, которое было предопределено.

Я со своей семьей остановился в Шри Раманашраме. Когда доктор Сьед вышел из зала, где сидел Махарши, то увидел моих детей, игравших во дворе.

Он спросил их: «Где ваш отец?» «Он пошел к дому, который мы снимаем», – ответили они. «Не могли бы вы проводить меня к нему? – поинтересовался доктор Сьед. – Я хотел бы с ним познакомиться, но не знаю, где его искать».

Через несколько минут он уже входил в мой дом. Я предложил ему чай и пригласил на ланч, но он отклонил мое предложение, объяснив, что повар уже приготовил обед в его собственном коттедже и что он должен вернуться вовремя.

«Но вы можете прийти ко мне на чай сегодня, – сказал он. – Приходите в пять часов, я хочу обсудить с вами нечто интересное».

Я принял его приглашение, и мы всей семьей пошли к дому профессора несколькими часами позже.

После чаепития доктор Сьед перешел к делу.

«Вы верите в астрологию?» – спросил он. «Нет», – ответил я.

Он продолжал говорить, что мусульмане тоже не верят в астрологию, но недавно произошло то, что заставило его пересмотреть свои взгляды.

«Теперь, – начал он, – я не совсем уверен, но в некоторой степени я верю в предсказания, хотя и не могу сказать это с абсолютной уверенностью».

Он показал мне приготовленный для него гороскоп, написанный на санскрите. На английский язык его перевел доктор Радхакришнан, выдающийся философ и учитель, ставший впоследствии президентом Индии. Доктор Сьед знал доктора Радхакришнана, так как они вместе работали в одном университете в Англии. Доктор Сьед был специалистом по персидскому языку, в то время как доктор Радхакришнан преподавал религиозные учения. Гороскоп был взят из коллекции Брихат Нади – одной из очень древних и загадочных астрологических школ.

Много веков назад некоторые святые, ведомые, как предполагается, риши Брихатом, составляли тысячи гороскопов относительно тех людей, которые должны родиться на свет в отдаленном будущем. Все эти предсказания были сделаны в виде записей на пальмовых листьях. Копии этих предсказаний находятся в нескольких местах Индии. С ними может познакомиться тот, чей гороскоп есть в этих записях. Такие манускрипты хранятся в Хошиарпуре, в Пенджабе, а также и в других центрах, но есть и множество таких мест, где они якобы хранятся, хотя эта информация заведомо ложная. Должно быть, доктор Сьед нашел одну из этих редких и уникальных коллекций, так как предсказания, показанные мне в тот день, отличались удивительной точностью.

В предсказании говорилось, что доктор Сьед в прошлой жизни был индуистом и что он был учеником одного знаменитого гуру. Какой-то совершенный им поступок очень рассердил его гуру.

Гуру проклял его следующими словами: «В следующей жизни ты родишься в мусульманской семье, но в тебе останется любовь к индуизму и Кришне».

Это объясняло ту странную смесь верований, сочетавшихся в докторе Сьеде. Несмотря на то что он был мусульманином по рождению и любил все, что касалось исламской традиции, он также был бхактой Кришны и носил в своем нагрудном кармане небольшой томик «Бхагават Гиты». Он также стал учеником Раманы Махарши – не каждый приверженец мусульманских традиций пойдет на это.

В этом гороскопе также говорилось, что в своей следующей жизни он придет в Вриндаван, где его примет свами по имени Баба Харидас, который, по предсказаниям гороскопа, в своей прошлой жизни был учеником гуру Сьеда. Когда доктор Сьед получил эти предсказания, он уже побывал в Вриндаване и получил посвящение от этого свами. Нашлась и еще одна связь с его прошлой жизнью. В гороскопе говорилось, что другой ученик его гуру родится как современник доктора Сьеда, его будут звать Никсоном и он поменяет свое имя на Кришну Према. В то время жил один англичанин по имени Никсон, и он был великим бхактой Кришны. Он приехал в Индию, обосновался в Алморе, изменил свое имя на Кришну Према и стал учителем. Доктор Сьед знал этого человека, поскольку они некоторое время вместе ходили в один университет.

На этих совпадениях предсказания не закончились. Далее в этом гороскопе утверждалось, что в 1932 году доктор Сьед встретит Раману Махарши и примет его своим гуру. Именно в этом году доктор Сьед впервые встретил Махарши. Было еще одно предсказание, которое должно было сбыться. На листе было написано, что в 1944 году доктор Сьед познакомится с человеком по имени Хариваншлал, который в конце концов станет его окончательным гуру. В этом предсказании доктор Сьед чувствовал какую-то мистификацию. Он показал мне этот гороскоп в 1944 году, но он и понятия не имел, кто такой Хариваншлал или где его можно найти. Более того, он не имел никакого намерения искать себе нового гуру. Его вполне устраивал Махарши.

Увидев свое имя, написанное на листе, я продолжал сохранять спокойствие. Я не раскрыл ему, что так звали меня. В те дни в ашраме знали меня как господина Пунджу из Пенджаба. Я никому и никогда не говорил, что мне дали имя Хариваншлал.

Это предсказание также сбылось. Доктор Сьед очень привязался ко мне, и все кончилось тем, что он стал моим преданным. После кончины Махарши в 1950 году он часто навещал меня в лесах Карнатаки, а я частенько приезжал к нему домой в Аллахабад. Он жил неподалеку от другого моего преданного, который был государственным служащим и в то время работал судьей в Джханси. А когда был в Аллахабаде, то жил в поселении Аллен Гандж.

В 1950-х годах я работал в различных частях Карнатаки. И каждые полгода доктор Сьед приезжал в Бангалор и справлялся у директора моей фирмы о моем местонахождении. Доктор Сьед пользовался уважением, поскольку был знаком со многими важными людьми в Индии, и мой директор всегда выделял машину, которая доставляла его в любую часть леса, где я работал. Он как-то даже послал вместе с ним повара, чтобы я должным образом угостил своего гостя. Обычно доктор Сьед проводил в моем обществе около месяца, а затем возвращался к своей преподавательской деятельности в университете Аллахабада.

Доктор Сьед признал меня своим гуру еще при жизни Махарши. Многим в Раманашраме это не понравилось. А особенно критично к этому относился господин Боуз из Бенгалии. На его критику доктор Сьед обычно отвечал персидской пословицей «Tifale maryam hua kare koi, mere marz ki dwa kare koi», что означает: «Да будь он самим Иисусом, сыном Девы Марии, какая мне от этого польза, если он не помог мне?»

И многие другие преданные посещали меня либо в Лакнау, либо в лесах Карнатаки: С.С. Кохен, Дилип Кумар Рой, Б.М.С. Найду и некоторые другие. Но только с доктором Сьедом у нас установилась очень крепкая связь.

По прибытии в Лакнау из Лаялпура я написал доктору Сьеду, поставив его в известность о своем местонахождении. Он незамедлительно приехал, но не один. Его сопровождала Сароджини Найду, одна из наиболее известных поэтесс. В то время она была губернатором штата, позднее переименованного в Уттар-Прадеш. В последующие годы доктор Сьед регулярно навещал меня в Лакнау, так что я тоже взял себе за правило заезжать к нему всякий раз, когда бывал в Аллахабаде.

В конце 1940-х годов Пападжи стал регулярно проводить сатсанги и вскоре получил репутацию энергичного учителя, добивающегося мгновенных результатов. К нему стали часто приходить местные жители Лакнау, а также и некоторые иностранцы стали находить к нему дорогу.

Впервые иностранцы стали приходить к нему в конце 1940-х годов, но некоторые из этих первых посетителей плохо говорили по-английски или на известных мне индийских языках. Помню, как однажды ко мне пришел один датчанин. Это было в 1948 году. Он совсем не знал английского языка. Австрийская женщина переводила его вопросы, говоря с ним на немецком, но и этот язык он едва знал. Поэтому было очень трудно понять, что он хотел.

Где-то в 1950 году ко мне пришел испанский юноша. Он также не говорил по-английски. В те дни я собирал словари: мне приходилось учить много иностранных языков в течение рабочих дней. Я обнаружил в своей коллекции испанско-английский словарь и отдал его мальчику. При помощи него он смог очень медленно и кое-как выразить свои мысли.

Когда меня не было в комнате, один из моих индийских преданных спросил его: «Как ты можешь говорить с учителем и извлечь из разговора что-то полезное, если ты даже не знаешь языка?»

Он, видимо, ответил на обычном для него ломаном языке: «Если бы даже я знал его язык, а он – мой, он бы все равно не смог выразить словами то, что я хочу знать. Я пришел за другого рода передачей. Я здесь, чтобы ощутить его покой и любовь. Для этого нам не нужен общий язык. Я ощущаю это, даже если нам тяжело общаться друг с другом на одном языке».

Преданных удивила глубина его понимания, сквозящая в таком ответе. Юноша из Испании остался, и ему потребовалось около месяца, чтобы достаточно ясно выражать свои мысли на английском языке.

Одной из первых женщин, приехавших из другой страны, была немка Тони. Она была первой женщиной из целой вереницы, которая домогалась Пападжи.

После раздела Индии, произошедшего в 1947 году, я со своей многочисленной семьей уехал из Лаялпура в Лакнау. Но со мной поехали не все члены семьи. Некоторые женщины и мои родители остались в Пакистане. Они смогли присоединиться ко мне к пятнадцатому сентября, поскольку я устроился на работу и нашел для них место, где они могли бы поселиться. В те дни всем беженцам из Пакистана отдавался приоритет при устройстве на работу, а также им выделяли одежду, сахар и другой товар широкого потребления. Моему отцу повезло устроиться на временную работу в министерстве теле– и радиовещания. Рядом с его офисом располагалась лавка, хозяином которой был человек с очень интересной историей жизни.

Родители послали его в Берлин учиться на юриста, но к тому времени, как он закончил учебу, он понял, что не очень хочет работать по этой специально-сти, несмотря на то, что она была довольно престижной. Во время учебы в Берлине он влюбился в девушку, которую звали Антуанеттой, а он называл ее просто Тони.

Мой отец познакомился с Тони во время одного посещения магазина ее мужа. Он рассказал ей обо мне, объяснив, что я был учеником Раманы Махарши, гуру из Южной Индии. Тони заинтересовало это, и она попросила моего отца взять ее с собой в мой дом в Нархи.

Она вошла в дом и присела на софе в гостиной. Отец оставил нас одних, так как он должен был вернуться к выполнению своих обязанностей по работе. Мы завели разговор, и вскоре выяснилось, что она достаточно хорошо говорит по-английски. Она спросила моего позволения закурить сигарету. Я не запретил ей, хотя у нас в доме было правило не курить в комнате. Немного побеседовав на отвлеченные темы, она спросила, может ли задать мне вопрос. Она приблизилась ко мне и положила руку мне на колено. Меня это сильно удивило, поскольку я не имел большого опыта в общении с иностранками и не ожидал такой манеры поведения. Вместо вопроса она показала мне книгу «Вечная философия», Олдоса Хаксли.

Я открыл книгу и прочел несколько утверждений Мэйстера Экхарта, немецкого ученого и мистика, жившего несколько столетий назад. Я впервые встретил его имя, но, прочитав всего лишь несколько строк, понял, что его мировоззрение было индийским, а не западным.

Я прервал свое чтение и взглянул на нее с удивлением: «Все, что он пишет, взято из Упанишад».

Я заметил, что она глубоко интересовалась философией и у нее был серьезный подход, поэтому я пообещал дать ей почитать еще и другие книги.

Как-то она сказала: «В Индию я приехала со своим мужем, но не из-за наших тесных семейных отношений, а чтобы встретиться со святым. Моего мужа совершенно не интересует осознание истины, а для меня это самое важное в жизни».

Затем она призналась мне в любви, чем очень шокировала.

Я сказал ей: «Ты можешь любить меня как брата или как учителя или просто как свое собственное Я».

Но не это у нее было на уме. Она посмотрела на меня выразительным взглядом, улыбнулась и промолвила: «Нет. Я хочу любить вас, как жена любит своего мужа».

Я почувствовал, что должен быть с ней суров и тверд, пока ситуация не вышла из-под контроля.

«Внизу сидят моя жена и дети, о которых надо заботиться. Меня не интересуют отношения с кем-либо еще».

Но, казалось, мой решительный отказ не охладил ее пыл. Напротив, она попробовала применить другую тактику.

«Я знаю, что у жителей Индии очень низкооплачиваемая работа, – сказала она. – У правительства моей страны есть проект помощи гражданам Индии. Если немка выйдет замуж за индийского мужчину, немецкое правительство назначит ей пособие, чтобы она могла поддерживать свой прежний уровень жизни в Индии».

Она намекала на то, что, если я женюсь на ней, немецкое правительство будет обеспечивать меня всю мою оставшуюся жизнь. Я не знаю, существует ли на самом деле такой проект, но именно так она мне это преподнесла.

Затем она продолжила: «Когда муж привез меня в свою деревню, его родители совсем не были этому рады. Они не желали видеть во мне свою сноху. Муж решил открыть здесь свое дело. Мои родители дали мне большую сумму денег на случай, если мы надумаем открыть какое-нибудь дело, и я отдала их ему». Неожиданно она засмеялась и сказала: «Я бы хотела приготовить для вас пончик, но жители Индии не привыкли к такой пище».

После резкой смены темы она вернулась к денежной приманке.

«У меня достаточно денег, чтобы дать вашей жене 2000 рупий», – сказала она.

Должно быть, она полагала, что такой суммой можно откупиться от моей жены и избавиться от нее.

«Если вы останетесь со мной, – продолжала она, – то я позабочусь обо всех ваших хозяйственных расходах, включая обучение ваших детей».

Думая, что меня заинтересовало ее денежное предложение, она пододвинулась ко мне и спросила разрешения поцеловать меня.

Я решительно отразил ее натиск.

«Ты пришла сюда, чтобы получить руководство в своем поиске, – сказал я. – Но тебе этого не нужно. Ты пытаешься разрушить мою семью. Уходи!»

Мой отказ, казалось, очень ее расстроил. Вид у нее был удрученным. Она ушла, взяв велорикшу, чтобы добраться до дома.

Когда она вернулась, в доме была только служанка: ее муж работал в своем магазине. Спустя какое-то время Тони внезапно начала кружиться в танце и плакать – все это походило на безумие. Ее поведение настолько напугало служанку, что она побежала за ее мужем. Он тут же прибежал, но никак не мог ее успокоить. Она продолжала танцевать и плакать.

В конце концов ее муж рассказал об этом моему отцу, и тот посреди ночи пришел к ним. Увидев его, она закричала: «Я не хочу вас видеть. Идите и приведите своего сына. Я хочу видеть только его». Мой отец пришел ко мне и сказал: «Похоже, она совсем помутилась рассудком. Тебе надо сходить туда. На улице ждет машина, она отвезет тебя к ней».

Сначала я отказался, не дав никаких объяснений.

«Но ты обязан туда поехать, – сказал он. – С ней что-то произошло во время вашей встречи. Что-то вспыхнуло в ее сердце, чего она раньше не ведала. Она танцует, как Мирабай, и распевает твое имя. Оказывать помощь ищущим с таким серьезным подходом, как у этой женщины, – твоя дхарма».

У моего отца был озабоченный вид. Он не мог понять, почему я отказывался помочь человеку, который так нуждался в пристальном внимании, что было очевидно. Он знал, что наша встреча каким-то образом спровоцировала такое необузданное переживание, и полагал, что я сыграл в этом особую роль. В конце концов, когда он напрямую спросил меня, почему я отказываюсь идти туда, я рассказал ему, что случилось во время нашей встречи.

«Когда ты покинул нас сегодня, оставив одних в комнате, она сказала, что хочет стать моей женой, и попыталась подкупить меня. А затем, когда я отказался, предприняла попытку поцеловать меня. Как после всего этого я могу прийти в дом к такой женщине? Если я приду, то она еще раз попытается поймать меня в свои сети».

Мой отец сразу все понял и согласился с моим решением: «О, я все понял. Я не должен был приводить ее к тебе. Я не мог даже предположить, что именно этого ей и надо. Это мое упущение, но как я мог знать, что она поведет себя так глупо?»

Отец ушел и рассказал обо всем случившемся мужу Тони, сказав, что при сложившихся обстоятельствах он полностью на моей стороне и поддерживает мое решение держаться в стороне от его жены.

На протяжении двух последующих дней она не ела и не спала. Она продолжала танцевать в каком-то экстазе часами. Наконец ее муж не выдержал: она настолько ему опротивела, что он продал свой магазин и исчез в неизвестном направлении. Казалось, что освободившись от нее, он был так же счастлив, как и я.

С тех пор долгое время я не видел ее. Лишь спустя много лет во время поездки в Гималаи с молодыми людьми из разных стран, я узнал, что она вернулась к своему мужу и они живут в одном ашраме неподалеку от Харидвара. Мы встретились при следующих обстоятельствах.

Распорядители ашрама отказались предоставить жилье иностранным девушкам, путешествующим вместе со мной.

Управляющий сказал: «Это место предназначено для санньясинов. Мы не можем позволить женщинам спать здесь».

Он добавил, что мужчины могут остаться, а девушкам придется искать жилье где-нибудь еще. И предложил попробовать обратиться в недавно построенный ашрам неподалеку отсюда, где жили только женщины.

Я отправился в описанное им место. Когда я попросил позвать управляющего, то он оказался мужем Тони. Получалось, что они возобновили свои отношения, поскольку она тоже была там.

Тони увидела меня с веранды и тут же сбежала вниз, чтобы поприветствовать меня. Она стала своего рода гуру, и у нее было несколько преданных ей учеников. Хоть на ней и были одежды шафранового цвета, которые носили те, кто приняли обет отречения, это не помешало ей начать обнимать меня и целовать. В промежутках между поцелуями и объятиями она рассказала мне, что приняла санньясу от Ананды Майи Ма.

Она пригласила нас всех остановиться в ашраме, который, казалось, процветал. Он был хорошо отстроен, в нем размещалось тридцать комнат с прекрасным храмом внутри. Я поблагодарил ее за приглашение, сказав, что мы все разместились в другом месте. Я не хотел снова ввязываться в какую-либо историю с ней, поэтому собрал свою группу, и мы направились в ашрам Сапт Риши на другом конце города – как можно дальше от этого места.

Как Пападжи и предвидел, когда покидал Раманашрам в августе 1947 года, ему больше не удалось встретиться с Махарши. Возложенные на него семейные обязательства не пускали его за пределы штата УттарПрадеш. Он знал о плохом состоянии здоровья Махарши, поскольку история его болезни получила широкое освещение в газетах, но его уход из жизни в 1950 году стал для Пападжи неожиданностью.

Четырнадцатого апреля 1950 года в 8.45 вечера я шел по улице в Лакнау, как внезапно почувствовал спазм в груди, который чуть было не свалил меня с ног. Я подумал, что, должно быть, это какой-нибудь сердечный приступ. Через несколько секунд я увидел, что несколько человек смотрят в небо, показывая на большой метеорит, рассекающий небо. Тысячи людей по всей Индии видели этот метеорит в первые несколько секунд после смерти Махарши. Многие инстинктивно знали, что появление этого метеорита было знаком кончины Махарши, – так они сказали. Мне тогда не пришло это в голову. О смерти Махарши я узнал только на следующий день, когда слушал новости по радио.

Пападжи продолжал работать в компании «Аллис Чалмерс» вплоть до 1952 года. В свое свободное время он давал сатсанги в Лакнау и посещал некоторых своих преданных в различных частях штата Уттар-Прадеш. Его известность как учителя настолько возросла, что местные газеты стали публиковать о нем статьи. Когда к нему стали сходиться толпы посетителей, он решил оставить работу и вернуться в Южную Индию.

Ко мне стали стекаться люди, и в газетах появлялись статьи. Когда количество приходивших ко мне людей достигло сорока или пятидесяти, у меня не оставалось другого выбора, как сбежать на юг, где я раньше жил.

Пападжи полагал, что, вернувшись в Раманашрам, он будет вести уединенную жизнь, но у судьбы на этот счет были свои планы. Повествование о неудавшейся попытке Пападжи оставить свои мирские обязанности вы сможете прочитать в следующей главе.

Перед тем как завершить эту главу о прижизненных отношениях Пападжи с его учителем, я бы хотел рассказать еще одну короткую историю, свидетельствующую о признательности и уважении, которые Пападжи до сих пор испытывает к Шри Рамане Махарши.

В 1992 году мы беседовали с ним о тех событиях, которые произошли, когда он был в Раманашраме в 1940-х годах. Наша беседа уже подходила к концу.

«Вы изложили мне все факты, – сказал я. – А не могли бы вы в заключение сказать несколько слов о том, что вы испытываете к Махарши теперь? Было бы прекрасно закончить нашу беседу словами, выражающими благодарность или признательность в его адрес, подводя итог всего, что он для вас сделал».

Празднование гуру Пурнимы на Бхаван сатсанге в Лакнау 1995 год. Пападжи начал давать сатсанги в этом зале в 1992 году. В 1993 году там была повешена большая фотография Шри Раманы Махарши.

Перед началом каждого сатсанга Пападжи в почтительном поклоне склонялся перед изображением своего гуру. Затем он проводил сатсанг с места, расположенного прямо под его фотографией.

Пападжи, было, открыл рот, чтобы произнести что-то, но ни одного слова не слетело с его уст. Спустя две или три секунды его глаза увлажнились, и слезы потекли по щекам.

Он отвернул свое лицо, чтобы спрятать слезы.

«Я не могу ответить на твою просьбу, – сказал он. – Я не могу говорить об этом. Никакими словами это не выразить».

В последующие годы я узнал, что Пападжи крайне редко говорит о чувстве благодарности к Шри Рамане Махарши, но мне удалось найти следующее свидетельство, раскрывающее его истинные чувство, в его письме к одному их своих преданных, написанном в 1982 году.

Управляющий горными работами

На протяжении нескольких лет Пападжи с сознанием долга заботился о своей семье. Два фактора повлияли на его решение уехать на юг: во-первых, ему не нравилось быть в центре внимания большой группы преданных, во-вторых, он больше не чувствовал, что несет ответственность за свою семью.

Страницы: «« « 12345678 » »»