Ничто никогда не случалось. Жизнь и учение Пападжи (Пунджи). Книга 2 Годмен Дэвид

Он ответил: «Мы несем человека, которого укусил большой ядовитый скорпион. Поблизости нет ни одного врача, поэтому мы несем его в ближайшую государственную больницу, пока ему не стало хуже».

Я заметил женщину, которая, должно быть, была женой больного. Она плакала и проклинала богов.

Она несколько раз ударила себя в грудь и крикнула: «Мы совершили паломничество, чтобы прийти сюда! Почему ты заставляешь нас так страдать?»

Я подошел к ней и сказал: «Это не такая уж серьезная проблема. Если вы разрешите мне, я излечу его за несколько минут. Ближайшая государственная больница находится в 40 милях отсюда. Вам не нужно идти туда и тратить свое время».

Другие люди из процессии советовали ей не обращать на меня внимания.

«Не стоит останавливаться и разговаривать с такими, как он, – говорили они. – Мы теряем драгоценное время. Мы должны как можно скорее доставить его в больницу. Этот человек шарлатан. Он попросит у тебя денег и даст какое-нибудь бесполезное лекарство».

Я не обратил на их слова никакого внимания и снова заговорил с его женой.

«Я прошу у вас только минуту времени. Я не прошу никаких денег. Что вы потеряете, если позволите мне попробовать?»

Жена неохотно согласилась. Я сказал носильщикам положить мужчину на землю. Укушенная нога была черной и опухшей.

Я нарисовал янтру рядом с раной, и меньше чем через минуту он был полностью здоров. Ко всеобщему изумлению, он встал на ноги и начал смеяться. Его жена хотела отдать мне золотое ожерелье со своей шеи, а сам он пытался всучить мне 1000 рупий. Я отказался брать что бы то ни было. Все захотели знать, где я остановился, на случай, если и их укусит скорпион. Слух обо мне распространился, и через несколько дней ко мне стали приходить десять-двенадцать человек ежедневно. Это место кишело змеями и скорпионами, так что пациентов хватало. Примерно через месяц, когда толпы стали слишком большими, я тихо уехал оттуда и вернулся в Харидвар.

Хотя Пападжи всегда утверждает, что он не обладает никакими чудесными силами, невозможно отрицать, что вокруг него происходят вещи, похожие на чудеса. Я беседовал со многими из его старых последователей, и от разговоров с ними у меня осталось впечатление, что в конце 1960-х – начале 1970-х гг. необыкновенные, необъяснимые явления случались в его присутствии почти ежедневно. Мира рассказывает о двух таких случаях.

Мы жили недалеко от ашрама Махеш Йоги, стояли лагерем под большим деревом. Неподалеку были пещеры, в которых мы тоже жили время от времени. Сита, Йоахим и еще несколько человек приходили к нам на несколько часов каждый день.

В то время мы питались нешелушеной пшеницей. Мы ели ее почти ежедневно, заливали водой и варили на костре. Высушить дрова было большой проблемой, потому что дождь мог начаться и закончиться в любой момент. Сезон дождей был в самом разгаре, и дождь шел как минимум один раз в день. Когда мы начали готовить, мы были только вдвоем, поэтому я положила в котелок совсем немного пшеницы. Я только разожгла костер, как вдруг начался ливень. Он промочил нас насквозь и потушил костер. Мы побежали прятаться под дерево. Пока мы стояли там и ждали, когда окончится дождь, к нам пришли Йоахим, Сита и еще несколько человек из города.

Когда дождь кончился, я обнаружила, что у нас нет сухих дров. Я сообщила об этом учителю, на что он флегматично ответил: «Значит, мы не будем сегодня есть. Выбрось пшеницу в Гангу, она не достоит до завтра. Она забродит в воде. По крайней мере, мы можем угостить рыб».

Когда я подошла к котелку, я заметила, что из него идет пар, и когда я сняла крышку, оказалось, что пшеница сварилась сама, пока шел дождь. К тому моменту как хлынул ливень, она стояла на огне всего несколько секунд.

Я показала ее учителю, а он засмеялся и сказал: «Очень хорошо, мы можем покормить наших гостей».

Я послушалась, думая, что мне придется накладывать очень маленькие порции, поскольку я положила зерна только на двух человек. Однако, когда я начала раскладывать пищу, оказалось, что каждому досталась полная порция и еще много осталось в котелке. Во время нашей трапезы мимо проходила местная пара, которая возвращалась в Ришикеш с прогулки в горах. Они увидели, что мы едим, и подошли к нам. Учитель предложил им поесть, и в котелке нашлись еще две полные порции.

Я вспомнила еще одну историю, которая относится к этому периоду. Я думаю, это случилось за несколько дней до этого или несколькими днями позже. Мы с учителем совершали долгую прогулку вдоль берега Ганга. В конце концов мы остановились и начали готовиться к завтраку. Учитель выглядел немного уставшим, и я стала искать хороший плоский камень, на котором он мог бы посидеть, пока не приготовится пища. Поскольку на пляже ничего подходящего не было, я пошла к Ганге, чтобы поискать пригодный для сидения камень среди тех, которые были немного погружены в воду. Пока я стояла там, глядя в воду, к нам по течению подплыла деревянная табуретка и причалила к берегу прямо перед нами. Она была идеального размера для учителя.

Я засмеялась и крикнула: «Ганга послала тебе табуретку, чтобы ты мог посидеть!»

Учитель посмотрел и согласился, что сама Ганга озаботилась нашими нуждами и послала нам сиденье. Хотя это был слишком громоздкий предмет для того, чтобы его нести, мы принесли табуретку домой и во время следующего визита в Лакнау подарили матери учителя. Она поставила ее в комнате для пуджи в качестве прасада Ганги.

Большинство из тех, кто был рядом с Пападжи в период конца 1960-х – начала 1970-х гг., могут рассказать похожие истории. Я могу пересказать одну, которую недавно узнал. Арно Веймайер, австралийский последователь Пападжи, чья история будет приведена позже, рассказал мне, что, когда он был в Харидваре у Пападжи, Мира порвала свою одежду. Она попросила Пападжи купить иголку и нитки, когда он будет в городе с Арно. Пападжи забыл об этом, и после его возвращения Мира мягко побранила его за забывчивость. Арно вспоминает, что случилось вслед за этим.

Пападжи и я сидели на полу, скрестив ноги, напротив друг друга. Мира, которая была в соседней комнате, через открытый дверной проем бранила нас обоих за то, что мы забыли купить иголку и нитки. Руки Пападжи лежали на коленях ладонями кверху. Пока мы сидели там, иголка и нитка просто материализовались на его ладони. Нитка даже подходила по цвету к порванной одежде Миры. Пападжи захихикал и протянул мне иголку с ниткой, чтобы я отдал их Мире. Когда я выходил из комнаты, он приложил палец к губам, чтобы я не говорил ей, откуда они взялись.

Пападжи никогда не прикладывал никаких усилий, чтобы совершать подобные вещи. Они, похоже, случались сами собой. Хотя он не дал никаких объяснений этим странным, чудесным явлениям, он все-таки прокомментировал их несколько лет назад.

Я иногда удивлялся, почему вокруг меня происходят такие странные вещи. Я даже не думал, что они случаются в той или иной степени благодаря мне. И однажды я подумал: «Может быть, у меня есть подсознательное желание, чтобы происходили такие „чудеса“, потому что все, что происходит в этом мире, происходит по нашему желанию». Я не хотел иметь эти скрытые желания, поэтому я принял твердое решение.

Я сказал себе: «Я не хочу, чтобы вокруг меня происходили подобные вещи». После этого их стало меньше, и в конце концов они вовсе прекратились.

Во время одного из визитов в Лакнау к Пападжи подошел Ом Пракаш Сьял, аспирант Университета Лакнау. Ом Пракаш описывает их первую встречу и происшествия, которые ей сопутствовали.

Я впервые встретил Пападжи 22 ноября 1969 г. Я шел на вокзал в Лакнау, чтобы отправить несколько писем. Было около семи вечера, я шел мимо железнодорожного полицейского участка. Я заметил Пападжи, стоящего перед вокзалом. С ним была Мира и один индус, не помню его имени. Они там стояли втроем, и было похоже, словно они кого-то ждали. Моя догадка оказалась верной. Позже я выяснил, что они пришли встречать женщину по имени Беттина Баумер, которая должна была приехать на поезде из Варанаси. Я познакомился с ней позже. Она была из Австрии и получала степень доктора философских наук в Индийском университете в Варанаси. Я не знаю, почему Пападжи стоял снаружи вокзала и ждал ее там. Когда люди приходят встречать кого-то, они ждут на платформе.

Я отправил свои письма и пошел по направлению к западной стороне вокзала. Я прошел мимо Пападжи и продолжил свой путь, но примерно через 100 ярдов обнаружил, что физически не могу идти дальше. Мне пришлось повернуть назад и подойти к этому совершенно незнакомому человеку, который ждал кого-то возле вокзала. Я не знаю, что притянуло меня к нему. В его внешности не было ничего такого, что выделяло бы его среди других людей, которые пришли в тот день на вокзал. Он был одет в обычную уличную одежду и не делал ничего такого, что могло бы привлечь чье-либо внимание. И все-таки мне пришлось вернуться и еще раз взглянуть на него.

Я снова прошел мимо него, не представившись. Поскольку он был совершенно незнакомым мне человеком, я стеснялся подойти к нему и спросить, кто он такой. Я прошел еще 100 ярдов и опять остановился. Меня все-таки тянуло к нему. У меня было непрекращающееся чувство, что я просто не могу уйти от этого человека, даже притом, что я никогда раньше его не видел. Что-то не давало мне отойти от него больше чем на 100 ярдов. Я пытался проделать тот же маневр снова и снова. Каждый раз, когда я проходил мимо него, я не мог пройти больше 100 ярдов, не останавливаясь. А когда я останавливался, какая-то странная сила тянула меня обратно к нему. Так было около пяти раз. Каждый раз, когда я проходил мимо него, я чувствовал, что из его лба исходит какая-то энергия и передается мне. Он не смотрел на меня и не направлял на меня никакой силы, по крайней мере, внешне это не было заметно. Просто у меня было такое чувство. Каждый раз, когда я подходил близко к нему, у меня было отчетливое ощущение, что какая-то энергия передается от него ко мне. Я даже предположить не мог, что он был кем-то вроде йога, потому что он был одет в обычную одежду. Двое других людей, которые стояли рядом с ним, тоже были одеты очень просто.

В конце концов я больше не мог противостоять этой силе. Я подошел к нему и сказал: «Сэр, я прошел мимо вас пять раз, и каждый раз, когда я проходил мимо, я чувствовал, что от вас исходит некая сила. Я не знаю, что вы делаете со мной, но я не могу уйти от вас. Каждый раз, когда я пытаюсь сделать это, я обнаруживаю, что не могу уйти больше чем на 100 ярдов в любом направлении. Я прошу прощения за беспокойство, но при таких обстоятельствах я чувствую, что мне необходимо узнать больше о вас. Расскажите мне, пожалуйста, кто вы».

Сначала Пападжи просто улыбался мне, не говоря ни слова. Затем он взглянул на Миру и на другого человека, который ждал вместе с ним. Позже я узнал, что он был преданным Пападжи.

После нескольких секунд молчания Пападжи начал смеяться. «Это очень нескромный вопрос, – сказал он между приступами хохота. – Но прежде чем я расскажу вам о себе, вы должны рассказать мне, кто вы такой!»

У меня не было возражений. «Сэр, меня зовут Ом Пракаш, я аспирант Университета Лакнау. Я живу недалеко отсюда».

Это был обычный способ представиться, но он не удовлетворил Пападжи.

«Это не есть твоя настоящая сущность. Скажи мне, кто ты на самом деле».

Этот вопрос поверг меня в замешательство. Я представился ему как полагается, а он, казалось, обвиняет меня во лжи.

Я сказал ему: «Я уверяю вас, я правда тот самый человек, за кого себя выдаю. Я Ом Пракаш, аспирант кафедры математики, и я живу здесь поблизости».

Он покачал головой. «Нет, это не твое имя. Назови мне свое настоящее имя!»

Я не понял, что его вопросы имеют философский подтекст. Я вообще не имел понятия ни о чем, что имело бы отношение к философии. Я изучал математику в Университете Лакнау и доучился до аспиранта, но мало интересовался другими науками. Хотя я выполнял обычные индуистские ритуалы, я никогда не вдавался в философские идеи, которые лежали в их основе. За всю свою жизнь, вплоть до того момента, мне никогда не приходило в голову, что я могу быть кем-то или чем-то иным, нежели тот человек, которым я себя считал.

Даже несмотря на то что он только что обвинил меня во лжи, меня все равно очень сильно тянуло к нему.

«Сэр, – сказал я, – если вы не хотите рассказать мне, кто вы, и если вы не верите, что я тот, за кого себя выдаю, может, вы по крайней мере разрешите мне приходить к вам иногда? Я чувствую, что меня очень сильно тянет к вам, и я хочу продолжить наше знакомство».

Он отказался дать мне свой адрес, даже несмотря на то что я явно просил его об этом. Он просто посмотрел на меня и сказал: «Если нам суждено будет встретиться снова, мы встретимся».

Это был не очень информативный разговор для меня, но я все еще был переполнен эмоциями после этой встречи. В этом человеке было что-то притягивающее, чему невозможно было противиться. Можно сказать, я влюбился в него в тот самый момент, когда впервые увидел его. В конце нашей встречи я упал перед ним ниц прямо на улице. Я не знал, что он святой человек, но я сделал это, потому что чувствовал уважение и благоговение перед ним. На подсознательном уровне какая-то часть меня распознала его святость и величие. Было также спонтанное отдавание себя ему. В ту же секунду, когда я подошел к нему, я знал, что я отдам этому человеку все, что он попросит, даже свою жизнь, если это будет необходимо.

Перед тем как мы расстались в первый раз, я помню, что сказал ему: «Я готов отдать вам все, что у меня есть. Если вы попросите у меня последнюю каплю крови, которая есть в моем теле, я с радостью отдам ее вам. Если вам нужна эта последняя капля крови, пожалуйста, возьмите ее».

Я не знаю, что со мной произошло во время этой первой встречи, и я не знаю, почему я сделал такое нелепое предложение. Все, что я могу сказать, – я растаял и отдал себя этому абсолютно незнакомому мне человеку до такой степени, что готов был отдать ему все, что имел.

Я не могу говорить об этом с рациональных позиций. Я прихожу к Пападжи вот уже двадцать шесть лет, и я до сих пор не знаю, зачем я прихожу. Что-то продолжает притягивать меня снова и снова. Я могу сидеть дома со своей семьей и вдруг встать и уйти, потому что я знаю, что мне необходимо снова увидеть этого человека. Я не могу без него; я прихожу снова и снова, но никогда не делаю это по каким-то причинам. Просто это что-то такое, что мне необходимо делать. Это загадка, потому что мне ничего от него не нужно. Я никогда не хожу к нему из каких-то сознательных соображений. Я просто чувствую необходимость быть с ним снова и снова и не могу противиться этому импульсу.

Я снова встретил его спустя несколько недель. Я ездил в Маханагар к своему преподавателю математики, доктору Мехре. Я ехал на велосипеде от его дома в направлении Нишат Гандж, когда увидел Пападжи, идущего вдоль берега реки Гомти. Я помню, что он был одет в белое дхоти, подвернутое и заправленное под пояс, и в курте. Как только я увидел его, я почувствовал физический трепет во всем теле. Я сошел на землю, подбежал к нему и распростерся перед ним на земле. Все мое существо было переполнено счастьем.

Он пригласил меня к себе домой, мне даже не пришлось просить его об этом. Не в тот дом, где он жил в Нархи, а в дом его родителей, который стоял на реке Гомти. Он тогда жил там с Мирой.

Мы вошли в кухню, и Пападжи спросил Миру: «Помнишь этого человека? Это его мы встретили на вокзале несколько недель назад».

Мира обрадовалась, увидев меня. Она начала подпрыгивать и даже немного пританцовывать от радости.

Пападжи предложил мне позавтракать. Я согласился сразу же, даже несмотря на то что давно страдал от многочисленных заболеваний желудка. Я должен был тщательно следить за тем, что я ем, но я ничего не сказал об этом Пападжи. Я не собирался отказываться от предложения поесть вместе с ним только потому, что у меня мог заболеть желудок. Я готов был перетерпеть любую боль ради привилегии поесть вместе с ним.

Он сел на пол и положил передо мной банановый лист. Мне подали большой южноиндийский обед. Там был рис, самбар, расам и немного риса с йогуртом. Пападжи сказал, что кое-какую еду из этого он приготовил сам.

Я съел всё с огромным удовольствием и никогда после этого не испытывал никаких пагубных последствий. На самом деле, эта трапеза исцелила меня. Начиная с того дня я больше никогда не имел никаких проблем с желудком.

После ланча он мимоходом заметил: «Я должен представить тебя моему учителю. Я хочу показать тебя моему учителю».

Я затрепетал от такой перспективы. Я подумал: «Этот человек так велик. Его учитель должен быть по меньшей мере таким же великим».

Пападжи взял меня за руку и отвел в другую комнату. Сделав широкий жест рукой, он воскликнул: «Вот мой учитель!»

Я посмотрел вокруг, но никого не увидел. Он вытянулся на полу в полный рост и распростерся перед фотографией Шри Раманы Махарши. Это был первый раз, когда он представил меня своему гуру и первое указание на то, как он был предан своему учителю. Он не говорил о своем учителе в прошедшем времени. Для него Шри Рамана был явным и живым присутствием.

Там были и другие картины, на многих из них были изображены сцены с участием Кришны. Позже я выяснил, что они принадлежали его матери, которая была пламенной бхактой Кришны.

Я никогда не слышал о Рамане Махарши. Как я уже говорил, я был очень невежественным в духовных вопросах. Единственный гуру, о котором я слышал в то время, был Сатья Саи Баба. Я кое-что знал о нем, потому что он был знаменит.

Я начал говорить о Саи Бабе и упомянул несколько чудес, которые он совершил.

Пападжи тут же выразил свое отношение к подобному. «Он просто фокусник! Если ты хочешь обладать такими способностями, есть специальные упражнения. И если ты будешь тщательно их выполнять, ты приобретешь эти способности через полгода».

Чуть позже в этот же день я спросил, могу ли я прийти к нему еще. Теперь, когда я знал, где можно его найти, я хотел приходить к нему как можно чаще.

Он ответил: «Ты должен решить, чего ты хочешь от жизни. Если ты хочешь того, что я могу тебе предложить, тогда приходи. Но не приходи ко мне без разрешения и одобрения твоих родителей. Каждый раз, когда ты решишь, что ты хочешь меня увидеть, спрашивай у своих родителей, можно ли тебе прийти. Падай ниц перед своими родителями и проси у них позволения. Если они не позволят тебе, не приходи». С того дня я старался ходить к нему каждый день.

На третий или четвертый раз, когда я пришел к нему, в доме никого не было, кроме его матери.

«Где он?» – спросил я.

«Я думаю, он пошел на вокзал, чтобы проводить нескольких иностранцев, которые были здесь. Я не знаю, когда он вернется».

В то время к нему приезжали Беттина Баумер и свами Абхишиктананда. Я предположил, что он пошел на вокзал, чтобы посадить их на поезд до Варанаси. Я посмотрел на часы. Я знал, во сколько отправляется поезд, и высчитал, что у меня достаточно времени, чтобы встретиться с ним там. Я поспешил на вокзал и увидел его стоящим на платформе.

Пападжи и Ом Пракаш, начало 1970-х гг.

После того как он проводил своих гостей, я подошел к нему и сказал: «Мой дом очень близко отсюда. Не хотите ли вы зайти ко мне? Мы можем пойти пешком, тут недалеко».

Сначала он отказался, сказав: «Нет, нам надо позавтракать».

«Но здесь недалеко, – ответил я. – Всего лишь пять минут ходьбы, и вы увидите, где я живу».

Видя мое рвение, он принял приглашение и пошел взглянуть на мой дом. Это был первый из множества визитов, которые он нанес мне. В конце концов он стал приходить так часто, что мой дом стал для него почти что вторым домом.

У меня тогда была работа – я читал лекции в Канпуре, но мне удавалось выстраивать свой график таким образом, что я мог видеть его каждый день. Я уезжал в Канпур около семи часов утра, чтобы приехать туда к девяти часам, когда начиналась лекция. Я заканчивал лекцию в 10.50 и мчался на станцию, чтобы успеть на одиннадцатичасовой поезд до Лакнау. Приехав в Лакнау около 12.30, я шел прямо к дому Пападжи. Я даже не заходил к себе домой. Я подходил к его дому около часа дня и проводил там весь остаток дня. Если он не говорил мне, чтобы я вечером шел домой, я и спал там.

Примерно через месяц после того, как я встретил его, я решил, что должен спросить его о его духовном учении. Вплоть до того момента я не задавал ему никаких вопросов, и он не давал мне никаких советов или инструкций. Мы просто садились рядом и так проводили день. Когда он ложился, я иногда массировал ему ноги, но это был предел наших взаимодействий. Он никогда не просил меня сделать ему массаж ног. Просто это было что-то, что мне хотелось сделать для него, и он всегда позволял мне это делать.

Я чувствовал себя полным невеждой в духовных вопросах, и мне показалось, что пора получить от него нечто вроде духовного образования. Пападжи лежал на земле, читая книгу Рам Тиртхи. С нами больше никого не было, так что я счел этот момент подходящим, чтобы задать ему несколько вопросов. Тогда, в самом начале, я называл его не «Пападжи», а «Свамиджи».

«Свамиджи, – начал я, – я уже хожу к вам достаточно долго, а вы мне еще не говорили, что я должен делать. Вы до сих пор не давали мне никаких духовных практик, которые я мог бы выполнять, и не говорили, что мне изучать. Пожалуйста, дайте мне какую-нибудь технику или метод, который поможет мне достичь просветления! Я хочу научиться медитировать. Пожалуйста, дайте мне какую-нибудь мантру или какой-нибудь другой метод, который мне подойдет!»

Он молчал примерно полчаса. Я был уверен, что он слышал мою просьбу, но, по всей видимости, был не расположен отвечать. Я повторил просьбу. Ответа снова не последовало. Он молчал еще полчаса. Я попросил в третий раз и снова полчаса ждал ответа, но его не было. Он просто сидел молча с открытыми глазами, не глядя ни на что конкретно.

В конце концов, устав от напрасного ожидания, я осторожно потряс его за плечо, чтобы вывести его из состояния задумчивости. «Свамиджи! – сказал я. – Я трижды задал вам этот вопрос, но вы отказываетесь отвечать мне. Если вы не хотите давать мне никаких советов, вы можете, по крайней мере, сказать это. Вы должны хотя бы просто ответить мне, сказать, что вы не хотите отвечать на мой вопрос».

Пападжи улыбнулся и сказал: «Ом Пракаш, я говорил с тобой, но ты не слушал».

Это удивило меня. Я смотрел на него, не отрываясь, в течение полутора часов, ожидая ответа, и мог совершенно определенно заявить, что он не издал ни единого звука.

Я не сказал об этом прямо. Я только посмотрел на него и сказал: «Я не слышал. Пожалуйста, повторите еще раз».

«В таком случае, – сказал Пападжи, все еще улыбаясь, – у тебя что-то не то со слухом».

«Как я мог не услышать вашего ответа? Я сижу рядом с вами и с нетерпением жду его. Я смотрел на вас в течение полутора часов, и за все это время ни разу не увидел, чтобы ваши губы двигались, и не услышал ни единого звука».

Он сказал: «Ты слушал невнимательно. Ты говоришь, что я не ответил тебе. Это молчание, в течение которого я не разговаривал с тобой, и было ответом».

Он посидел еще несколько минут. Он сидел в особой позе, в которой часто сидят мусульмане, – ноги согнуты под туловищем, и человек сидит на пятках. В то время Пападжи часто сидел в такой позе.

В конце концов он показал на меня пальцем и очень резко сказал: «Думай, когда ты должен думать. Смотри, когда ты должен смотреть. Говори, когда ты должен говорить. Когда не должен, молчи!»

В те первые несколько месяцев я приходил к нему ежедневно. Если к девяти часам вечера я еще не появлялся, он сам приходил ко мне. Он выходил из дома, чтобы выяснить, почему я не пришел. Я опаздывал не часто, и когда все-таки опаздывал, это случалось потому, что опаздывал мой поезд.

Хотя он явно ожидал, что я буду приходить к нему каждый день, он редко разговаривал со мной. Мы просто часами сидели вместе в молчании.

Иногда он говорил что-нибудь утилитарное, например: «Ом Пракаш, не мог бы ты принести мне воды» или «Ом Пракаш, принеси мне паан», но это был предел нашего словесного общения. Я никогда не задавал вопросов, и он редко говорил о чем-то, что не имело отношения к его сиюминутным личным потребностям. Так он вел себя почти со всеми в то время. В первые двадцать один год, что я знал его (с 1969 до 1990 г.), по-моему, он говорил в общей сложности не более чем 21 час. Это один час в год.

Время от времени его преданные приходили к нему за советом. Он слушал и говорил что-нибудь подходящее. Но если у него никто ничего не спрашивал, он молчал. Это не потому, что он был невоспитан. Он просто был очень молчаливым человеком, который говорил только тогда, когда было необходимо что-нибудь сказать. Никто не был недоволен тем, что он молчит, потому что все мы чувствовали, что нам это на пользу. Большинство людей, которые приходили к нему и сидели рядом с ним в молчании, чувствовали, что они соприкоснулись с его милостью.

Позвольте мне привести пример. Мои родители были недовольны тем, что я провожу все свое свободное время с Пападжи. По правде говоря, это их сильно раздражало. Я однажды подслушал, как они жаловались кому-то на меня.

«Он все свое время проводит с Пападжи. Он не заботится о нас так, как полагается. Мы его родители, но он больше не хочет проводить с нами хоть сколько-нибудь времени. Каждую свободную минуту он проводит с этим Пападжи. Он наш старший сын. Это его обязанность – быть дома с нами».

Мой отец однажды пошел к Пападжи, чтобы пожаловаться на мое поведение. Но вместо того чтобы высказать вслух свои жалобы, он просто сел молча, не сказав ни слова.

Пападжи ни разу не взглянул на него и даже не заговорил с ним, но когда мой отец вернулся домой, в тот же день он сказал мне: «Ом Пракаш, когда я сегодня встретил Пападжи, я чувствовал себя так, словно сидел перед своим собственным отцом или, может быть, дедушкой. Я не говорю о том, что было какое-то физическое сходство. У меня просто было чувство, что я нахожусь с кем-то из старших родственников из моей собственной семьи».

После этого визита мой отец перестал жаловаться на мое поведение. На самом деле, через какое-то время он тоже стал в какой-то степени верить в Пападжи.

Однажды он спросил Пападжи: «Я вижу, что ваша кундалини пробуждена. Можете ли вы пробудить и мою кундалини тоже?»

Пападжи только улыбнулся и сказал: «Это произойдет само».

Я должен рассказать вам об этой его улыбке. Для меня, когда Пападжи улыбается, это не просто знак того, что он счастлив или дружелюбно настроен. В этой улыбке есть какая-то проникающая сила. Когда Пападжи адресует кому-либо свою улыбку, в его взгляде есть такая сила или мощь, что она проникает в самое сердце. И разум не может сопротивляться этому. Когда эта улыбка сталкивается с разумом, разум вынужден уступить. Весь рассудочный хлам сразу же смывается, как только его касается эта улыбка.

Каждый раз, когда я прихожу к Пападжи, мне не хочется уходить. Все эти годы, что я хожу к нему, у меня ни разу не возникало желания сказать ему: «Пападжи, мне нужно идти. Можно я пойду домой?»

Поэтому Пападжи всегда сам говорит: «Ом Пракаш, можешь идти домой». И только после этого я способен уйти.

В первые годы нашего общения он иногда забывал сказать мне, чтобы я шел домой. Или, может быть, он просто хотел, чтобы я остался. И когда это случалось, я оставался ночевать у него, потому что, как я уже говорил, я не мог сказать ему, что мне надо уходить. Был один случай, когда я провел две ночи подряд в его доме, потому что он оба раза забывал сказать мне, чтобы я шел домой. На третий день мой отец пришел к нему, чтобы выяснить, почему я не пришел домой. Когда он пришел, он был очень сердит.

«Мой сын даже не соизволил сообщить мне, где он находится или куда собирается! – начал он. – Какой же это сын! Он совсем нас не уважает!»

Пападжи сказал ему: «Вы говорите, что вы отец Ома Пракаша. В каком-то смысле вы правы. Но я тоже его отец. Вы отец, который зародил его в чреве его матери. Такие отцы порождали Ома Пракаша множество раз, снова и снова. Я тот самый отец, который взял на себя ответственность за то, чтобы он не попал в чрево очередной матери. Пожалуйста, помните, что я тоже отец этого мальчика».

Некоторые из последующих опытов общения с Пападжи будут появляться в других частях этой книги. А я тем временем возвращаюсь к деятельности Пападжи в Харидваре и Ришикеше.

В 1950-х и 1960-х гг. многих иностранцев, которые приходили к Пападжи, посылал к нему свами Абхишиктананда, французский монах, чья встреча с Пападжи в Южной Индии была описана в одной из предыдущих глав. Сам свами Абхишиктананда продолжал навещать Пападжи в течение 1960-х гг., то в Ришикеше, то в Лакнау. Мира описывает свои впечатления от одной из этих встреч.

Я впервые встретила его в конце 1960-х гг., когда жила с учителем в ашраме Сапт Саровар в Харидваре. Абхишиктананда в то время жил в хижине в Уттаркаши, всего в нескольких часах езды на автобусе, поэтому он часто делал остановку в пути, чтобы навестить учителя, когда ехал на юг или с юга. Учитель рассказывал мне о нем до того, как я его увидела, поэтому я знала все о нем еще до того, как он приехал. Абхишиктананда считал учителя очаровательным человеком, но он никогда не был его преданным. Он был непоколебимо предан христианству, и это не позволяло ему принять учение учителя и назвать его своим гуру. И несмотря на это, он приходил снова и снова, всегда с длинным списком вопросов, касающихся духовности.

Сатсанги с его участием были очень интересными, потому что он знал, как спровоцировать учителя на хорошие ответы. Несмотря на то что он интересовался мистицизмом и много медитировал, у него был очень интеллектуальный подход к христианской теологии и индийской философии. Он хотел найти что-то вроде общего фундамента христианства и индуизма, и многие его вопросы были заданы с этой целью. Иногда учитель превращал все в шутку, вступая с ним в философские дискуссии, но чаще он пытался сказать ему, что все идеи – и христианские, и индуистские – должны быть отброшены. Учитель снова и снова говорил ему, что его приверженность христианским идеям мешает ему войти в то состояние, о котором он так много думал и писал, но Абхишиктананда не мог это принять.

Сатсанги с учителем не были серьезными. На них всегда было много смеха и шуток. Абхишиктананда иногда жаловался, что мы были недостаточно серьезными и что мы смеялись без причины. Это смешило нас еще больше. Однажды, когда мы были с ним в Лакнау, Абхишиктананда пережил что-то вроде экстатического состояния в результате того, что учитель сказал ему что-то. Не осознавая, что он делает, он споткнулся, перевернулся и упал лицом прямо в миску с мукой. Мы все сидели тогда у учителя на кухне. Когда он поднялся, он был весь белый. Конечно же, все хохотали так, что Абхишиктананда расстроился.

«Я больше не останусь здесь! – рассерженно воскликнул он. – Я возвращаюсь в Уттаркаши для серьезной медитации. Возможно, мне придется медитировать три месяца, чтобы оправиться от одного этого сатсанга!»

Он выполнил свою угрозу и не появлялся несколько месяцев.

В то время у учителя часто были видения Христа, и их описания завораживали и озадачивали Абхишиктананду. Он не мог понять, почему Христос так часто являлся этому человеку, который все время пренебрежительно отзывался о чрезмерной приверженности христианству. Я особенно хорошо помню одно видение. Учитель внезапно прекратил делать то, что он делал, лег, натянул одеяло до подбородка и оставался абсолютно неподвижным в течение нескольких часов. Я никогда до этого не видела, чтобы с ним происходило что-то подобное. Когда он вернулся в свое нормальное состояние, он очень медленно описал космическое видение Христа, которое он только что пережил. В этом видении Христос, выглядевший так, словно он занимал собой всю Вселенную, звал его с распростертыми руками. Я смотрела на лицо учителя в то время, как он описывал свое видение, и оно совершенно растворялось по мере того, как он рассказывал.

Это видение, возможно, посетило Пападжи в ноябре 1970 г., поскольку 23-го числа того месяца он послал свами Абхишиктананде следующее письмо:

…Я хотел прочитать Бхагават, но почему-то не мог начать. Я отложил его и увидел Христа, который физически стоял передо мной. Ноги его стояли на земле, но голова уходила далеко в небо. Сначала он держал руки на груди, потом он полностью раскрыл их, протянув даже за их пределы. Затем он снова сложил их, согнув в локтях. В конце концов он шагнул вперед, чтобы обнять меня. Это длилось около часа. После этого я встал и пошел в джунгли, но видение осталось в моем сердце. Пожалуйста, скажи, как бы ты мог это объяснить.

Свами Абхишиктананда не смог вписать это видение в свою картину мира. В своей биографии, написанной священником Джеймсом Стюартом, свами Абхишиктананда признал, что описание этого видения поставило его в тупик. Он не мог понять, как и почему Христос явился индусу-адвайтину в своей космической форме.

Мира продолжает:

Абхишиктананда присутствовал в тот момент, когда у учителя было видение Иисуса и апостола Петра на берегу Иордана. Учитель описывал то, что он видел, а Абхишиктананда дал нечто вроде комментария и объяснения, которые были основаны на его знании Библии и географии той местности.

Абхишиктананда был так впечатлен этим, что прислал к учителю или привел с собой еще нескольких христиан. Там была девушка по имени Беттина Баумер, которая осталась с учителем на несколько лет, итальянка по имени Марина, которая регулярно виделась с ним в 1960-е гг., и еще несколько человек. Только один из них, Энрик Агвилар, смог отбросить свое христианское прошлое. Он приехал в Индию бенедиктинским монахом, но под влиянием учителя быстро отбросил свои христианские идеи.

По рассказам Миры, Пападжи часто поддерживал Абхишиктананду в его попытках найти параллели между индуизмом и христианством, но иногда он побуждал его полностью отбросить христианские идеи. Вот образец такой попытки, взятый из письма, которое Пападжи написал ему в ноябре 1970 г.

Я знал очень немногих христиан-иностранцев, которые приходили ко мне в поисках Истины и вернулись к своему естественному состоянию за короткое время. Это говорит о том, что они, прежде чем прийти ко мне, готовились к этому через христианство. Что касается меня, я не вижу никакой разницы между христианской мыслью и той истиной, которая дана в Упанишадах. Я вижу четкие параллели между шлоками из Упанишад и стихами из Библии. Хотя почему я называю это параллелями? Параллельными могут быть только две различные вещи. На самом деле, есть только одна Божественная мысль, независимо от того, кто ее выражает, Кришна или Христос. Они оба говорили об ОДНОМ Отце. ОМ или АМИНЬ.

С любовью,

X В. Л. Пунджа

Хороший пример противоположного подхода содержится в рассказе, который я слышал несколько раз от Пападжи.

Свами Абхишиктананда

Мы со свами Абхишиктанандой сидели на берегу Ганги недалеко от Ришикеша.

Мы сидели молча, но внезапно он повернулся ко мне и спросил: «Рам, насколько я далек от свободы?»

Он всегда называл меня Рам, как и некоторые другие люди в то время.

Я ответил: «Так же далек, как небо от земли».

Я увидел, что он разочарован моим ответом.

«Но что со мной не так? – жалобно спросил он. – Я медитировал много лет. Я предавался тапасу, я всю свою жизнь посвятил достижению этой цели».

«Если ты действительно хочешь быть свободным, – сказал я ему, – я могу сказать тебе, как сделать это мгновенно. Зачем ждать пять недель или пять лет? У тебя есть сумка. Брось эту сумку в Гангу, и я гарантирую тебе, что ты сразу же станешь свободным. Почему ты этого не делаешь?»

Это было серьезное предложение, но он не принял его. У него в сумке были его христианские книги, а также разная религиозная утварь, необходимая для того, чтобы проводить богослужение. Я сказал ему, чтобы он выбросил все свое христианство в реку, но он не мог сделать это.

«Я не могу, – сказал он. – Я предан христианству и я никогда не отброшу его».

Он, скорее всего, записал этот разговор, потому что много лет спустя я обнаружил, что он был включен в документальный фильм о жизни Абхишиктананды. Наши роли играли два актера, и диалог был почти таким же, как тот, который я только что описал.

Абхишиктананда в конце концов потерял интерес к Пападжи и перестал приходить к нему. Ом Пракаш вспоминает разговор, который произошел в Лакнау в начале 1970-х гг.

Дело было в Лакнау, я сидел вместе с ними, и Абхишиктананда сказал Пападжи: «Рам, вы уже не тот самый Рам, которого я впервые встретил в 1953 г. Тогда у вас было так много сил. По-моему, сейчас вы сильно изменились».

Пападжи посмотрел на него и ответил: «Это твои очки видят перемену. Ты надел новые очки, поэтому ты видишь по-другому. Я не изменился. Я всегда один и тот же. Если и есть какая-то перемена, то это потому, что ты видишь меня по-другому».

Пападжи убеждал Абхишиктананду отбросить христианство в течение почти двадцати лет, и безуспешно. Однако христианские идеи ушли от него сами собой после того, как у Абхишиктананды в Ришикеше случился сердечный удар, в результате которого он, полупарализованный, остался лежать на улице. В письмах, которые он писал своим друзьям-христианам после этого происшествия, он описывал, как, лежа на дороге, у него был прямой опыт Я, что и опрокинуло все его прежние верования.

Кто может выдержать это величие преображения, когда человек умирает преображенным; ибо Христос – это A3 ЕСМЬ! Об этом может говорить только тот, кто восстал из мертвых… Это был необыкновенный духовный опыт… Пока я ждал на обочине, на границе двух миров, я пребывал в величественном покое, ибо A3 ЕСМЬ несмотря ни на что в этом мире! Я нашел СВЯТОЙ ГРААЛЬ!

Чем дальше я продвигаюсь, тем менее способен представлять Христа так, как представляют его христиане… Потому что Христос – это прежде всего идея, которая пришла ко мне извне. Даже после моего опыта «за гранью жизни и смерти», который я пережил 14 июля 1973 г., моей целью является только пробуждение людей, возвращение их к тому, кто они есть на самом деле. В любой религии все, что касается Бога или Слова Божьего и что не основано на глубинном опыте своего «Я», является скорее «представлением», оно не жизненно.

Теперь меня совершенно не интересует учение о Христе. Меня так мало интересует Слово Божье, которое должно когда-нибудь пробудить человечество… Слово Божье приходит из моего «настоящего» (и адресовано ему); пробуждающим началом является мое осознание себя! Я понял, что выше всего у Христа – это его «A3 ЕСМЬ»… Единственное, что имеет значение, – это переживание его A3 ЕСМЬ. Христос – это сама тайна A3 ЕСМЬ, и при непосредственном опыте и сущностном знании вся христология исчезает…

Что означает «христианское пробуждение»? В процессе пробуждения вся религиозная окраска неминуемо исчезает… Окраска может различаться в том или ином случае, но сущностное за пределами этого. Открытие A3 ЕСМЬ Христа – это конец любой христианской теологии, потому что все представления сгорают в огне живого опыта… Я чувствую столь сильно, все больше и больше ослепительное пламя этого A3 ЕСМЬ, в котором все представления о личности Христа, о его онтологии, истории и т. д. исчезают.

Однажды в 1970 г. Пападжи и Мира поехали в Лакнау и остановились там на какое-то время. Пока они были там, к ним приехал один преподаватель из Японии, профессор Ошида. Пападжи много раз рассказывал историю их встречи. В той версии, которая приведена ниже, он рассказывает ее одной женщине из Японии, которая сказала ему, что не хочет откладывать свое просветление и считать его событием, которое может произойти когда-нибудь в будущем.

Это очень хорошее отношение. Если ты хочешь этого прямо сейчас, то ты получишь это прямо сейчас. Не застревай в своих представлениях, думая, что можно постепенно идти к этому и достигнуть этого позже. Все эти представления – ловушки, чтобы не дать тебе осознать, кто ты есть прямо сейчас.

Я встречал несколько японцев, таких же, как ты. Они узнали обо мне в Японии и в ту же минуту решили приехать в Индию. Если свобода – это то, чего ты на самом деле хочешь, ничто не может встать на твоем пути. Когда ты услышишь зов, ты ответишь на него сразу же.

Однажды в мой дом в Нархи пришел один японец, звали его профессор Ошида, и спросил, дома ли я. Кто-то из членов моей семьи сказал ему, что я наверху, даю сатсанг и он может присоединиться к нам.

Сначала он не хотел подниматься, потому что у него было только одно легкое. Другое было удалено во время операции. Врачи, лечившие его в Токио, советовали ему не ходить по лестницам, поскольку считали, что это усилие будет чрезмерным для его единственного легкого.

Он подумал: «Я проделал весь этот путь, чтобы увидеть его. Теперь он всего лишь в нескольких метрах от меня. Если мне нужно подняться по лестнице, чтобы увидеть его, я поднимусь».

Видите, он ничего не откладывал на потом. Он мог бы подождать, пока я спущусь, но он не захотел. Не думая о том, что он может повредить свое единственное легкое, он поднялся по лестнице, чтобы увидеть меня.

В течение какого-то времени он молча сидел в дальней части комнаты, но через несколько минут начал смеяться. После первых нескольких секунд его смех стал неконтролируемым. Он смеялся целый час без остановки.

В конце сатсанга я пригласил его позавтракать с нами. Пока мы ели, он рассказал свою историю.

«У меня только одно легкое, – начал он, – и мои врачи советовали мне очень бережно относиться к нему. Мне нельзя ходить по лестницам и даже смеяться нельзя. Подобные вещи, которые заставляют легкие напрягаться, мне запрещены. Если я случайно засмеюсь, я должен принять лекарство».

Он показал мне свой рентгеновский снимок, который всегда носил с собой на тот случай, если ему понадобится медицинская помощь в Индии, и также показал мне пузырек с таблетками, которые всегда носил с собой.

Я впервые услышал о том, что смех – это какая-то разновидность болезни, и есть даже специальное лекарство на тот случай, если ты случайно подхватил ее. Насколько я знаю, японцы не очень много смеются. Только такая нация могла назвать смех проблемой и изобрести химическое лекарство против него.

Профессор был в очень веселом настроении. Он явно больше не беспокоился о своей болезни.

«Сегодня я поднялся к вам по лестнице, сидел с вами и смеялся целый час. Я не чувствовал ни малейшей боли или напряжения. На самом деле я чувствую себя так, словно у меня выросло новое легкое. Я не дышал так легко с тех пор, как у меня было два здоровых легких. Смех вместе с вами был для меня очень хорошим лечением. Я больше не собираюсь следовать советам моего врача. Я собираюсь подниматься к вам по лестнице каждый день и смеяться вместе с вами столько, сколько смогу».

Когда он неделю спустя вернулся в Японию, все его коллеги хотели знать, зачем он поехал в Индию и что он получил там. Он рассказал им обо мне и упомянул, что я духовный учитель в индуистской традиции.

Его друзья, которые тоже были преподавателями, сразу же захотели узнать, в чем заключается мое учение. Наверное, они ожидали услышать что-то вроде лекции по философии. Вместо этого профессор просто начал смеяться.

Его коллеги повторили вопрос, и снова профессор начал смеяться.

Они стали беспокоиться за него, поскольку знали, что врачи запретили ему смеяться. Они также интересовались его психическим здоровьем после путешествия в Индию, потому что каждый раз, когда они спрашивали его о моем учении, он начинал смеяться. В конце концов, когда они снова спросили его о моем учении, он ответил: «Этот смех и есть учение. Это лучшее выражение того, что я привез из Индии».

Он написал и рассказал мне все это. Вот так я и узнал об этом.

Смех естествен. Счастье естественно. Но когда ты загружаешь свою голову мыслями, ты больше не можешь смеяться. Когда ты избавишься от всех мыслей, смех и счастье придут сами собой.

Невозможно найти двух врачей, которые были бы согласны между собой относительно методов лечения. Пока они учатся в колледже, они изучают одни и те же книги, но когда они начинают практиковать, все они начинают спорить друг с другом. Японские врачи считают, что смех – это плохо, потому что он заставляет легкие напрягаться. Недавно я читал об исследованиях в Америке, которые продемонстрировали, что «кто много смеется, не нуждается ни в каких врачах». Я предпочитаю американскую медицину.

Профессор Ошида больше не приезжал к Пападжи, но спустя двадцать пять лет Мира случайно встретила его в Брюсселе.

Я шла по улице и вдруг увидела, как этот японец бежит мне навстречу. Мне показалось, что я где-то его видела. Когда он крепко, по-медвежьи обнял меня, я вдруг поняла, что это тот самый профессор Ошида, которого я встретила в Лакнау около 1970 г. Он все еще смеялся, и по его поведению я сделала вывод, что у него отменное здоровье. Во время этой чудесной встречи он сказал мне, как счастлив он был с тех пор, как встретил Пападжи.

Мира и Пападжи вернулись в Ришикеш спустя несколько недель и возобновили свои обычные занятия – прогулки, плавание и общение с визитерами. Некоторые из них были серьезными искателями, но другие просто пытались преодолеть расстройства своей психики. В следующем абзаце Пападжи рассказывает, как он общался с некоторыми из тех людей, которые приходили к нему в тот период.

Последние шестьдесят лет я езжу в Ришикеш и встречаю там много молодых людей. Встречаются и совсем юные. Одной девушке, которую я там встретил, было всего семнадцать лет. Позже я выяснил, что она была англичанкой и приехала из Лондона самостоятельно. Некоторые жители города говорили мне о ней во время одного из моих визитов.

«Сходите и посмотрите на эту девушку, которая сидит у реки. Она сидит там неподвижно круглые сутки. Даже когда жарит солнце или идет проливной дождь, она не уходит. Даже местные так называемые садху не совершают такой тапас. Мы спускаемся к Ганге для омовения один или два раза в день, а она все свое время проводит там».

Я тут же почувствовал, как меня тянет к ней, хотя я даже еще не видел ее. Когда у вас есть такая решимость, учитель придет к вам. Не нужно ходить и искать его. Я спросил, куда идти, пришел и сел рядом с ней на берегу Ганги.

«Ты приехала сюда со своими родителями?» – спросил я. Я думал, что это наиболее вероятно, поскольку она выглядела совсем юной. Я даже подумал, что она, может быть, школьница и у нее летние каникулы.

«Нет, – ответила она. – Я приехала сюда сама из Лондона. Я в этом году окончила школу и решила отдохнуть годик, прежде чем поступать в колледж».

«А как же твои родители? – спросил я. – Они разрешили тебе самостоятельно поехать в Индию?»

Я думал, что она, должно быть, сбежала из дома, поскольку ни одна индийская семья не позволила бы своей семнадцатилетней дочери самостоятельно проехать половину земного шара.

«Да, – ответила она, – они согласились. Они сказали, что мне можно прожить один год в Индии, прежде чем я пойду учиться в колледж».

«Почему ты приехала именно сюда? – спросил я. – Что заставило тебя выбрать это место?»

«Я хочу просветления, – ответила она очень решительным тоном. – У меня только один год до колледжа, и я не собираюсь тратить время зря. Я собираюсь провести весь год в медитации на берегу Ганга».

«Как ты узнала о Ришикеше?» – поинтересовался я. Этот город хорошо известен в Индии, но я не думал, что лондонские школьницы знают о нем.

«У одного моего друга в Лондоне родители работали в Индии. Я знала, что, чтобы обрести свободу, нужно ехать в Индию, и я спросила их, куда в Индии надо ехать для серьезной медитации. Они рассказали мне об этом месте».

Меня впечатлила ее непоколебимая решимость. Когда у вас есть такое страстное желание свободы и когда вы отказываетесь от всего в жизни, чтобы обрести ее, сами боги приходят к вам и служат вам.

Она поняла, что я могу кое-что ей предложить, потому что спросила, могу ли я помочь ей открыть ум.

«Да, – ответил я, – но это произойдет в нужный момент».

Я регулярно навещал ее, водил ее поесть в некоторые местные ресторанчики и приглашал ее на прогулки по ближайшим холмам. Несколько недель мы приятно проводили время, кушая и гуляя вместе.

Через некоторое время я выяснил, что ее родители даже не знают, где она находится. Она даже не писала им с того момента, как приехала в Индию. Я заставил ее сесть и написать письмо, и сам тоже написал им письмо, в котором сообщил, что им не нужно волноваться о ней, потому что она в хорошем месте и о ней заботятся. В течение нескольких недель я обращался с ней так, словно она была моей внучкой.

В конце концов она получила прямой опыт, которого искала. После того как это произошло, я сказал ей: «Тебе больше не нужно оставаться здесь. Ты получила то, ради чего приехала сюда. Теперь ты можешь вернуться домой и осчастливить своих родителей».

Она последовала моему совету и вскоре уехала. Такая жажда свободы встречается очень редко. Это чудо – видеть ее на лицах молодых людей.

Некоторые из тех, кого я встречал медитирующими в Ришикеше, были такими юными, что мне приходилось спрашивать у них, как им удалось добыть денег на поездку в Индию. Некоторые из них зарабатывали сами, некоторым деньги давали родители. Одна девочка-подросток, которую я встретил, заработала деньги очень легко и быстро. Она, похоже, жила очень неплохо. Когда я спросил ее, откуда она взяла столько денег, она ответила: «Я снялась полуобнаженной для мужского журнала. Денег, которые я получила за один этот снимок, хватит на то, чтобы прожить в Индии несколько лет».

Примерно в то же время ко мне пришла девушка из Бразилии, которая выглядела немного постарше. Ей было, может быть, около двадцати. Она подошла ко мне, когда я сидел возле Ганги, угостила меня фруктами и рассказала мне свою историю на ломаном английском.

«Я из богатой семьи, живу в Бразилии. Я приехала в Индию, чтобы медитировать, и остановилась в ашраме Вед Никетан, потому что ни один из остальных ашрамов не принимал иностранцев. Тамошний свами дал мне комнату. Я здесь уже шесть месяцев, и хотя свами очень хорошо относится ко мне, я больше не считаю его просветленным. Он заботится обо мне, но ничему меня не учит и не помогает мне в моих медитациях. Я приехала в Индию за просветлением, но теперь я знаю, что этот человек не поможет мне в этом. Один парень, который раньше жил там, ушел оттуда и пришел к вам. Я недавно встретила его на рынке и он сказал, что очень доволен своим решением. Я тоже хочу регулярно приходить к вам, но у меня есть одна проблема. Мой свами не позволит мне посещать другого учителя или ашрам. Чтобы прийти к вам сегодня, мне пришлось сказать ему, что я иду на рынок, чтобы купить фруктов. Он хранит мои дорожные чеки и паспорт под замком, поэтому мне трудно куда-либо уйти. Мне немного жалко его, и я очень хочу помочь ему. Если вы можете помочь мне достичь просветления, я хочу вернуться назад и помочь ему обрести его. Он меня отпускает только на один час в день, поэтому я не могу остаться с вами надолго».

Я много повидал в жизни, но это было что-то новое для меня: ученица, которая хочет просветлить своего гуру! В прошлом были гуру, которые даровали просветление своим ученикам. Теперь, в Кали Югу [в текущую эпоху], все встало с ног на голову, и ученики должны просветлять своих гуру.

Я сказал ей: «Ты сделала плохой выбор, остановившись в том месте. Ты была чужой в Индии, и ты остановилась в единственном месте, в котором тебя приняли. Поезди немного по таким местам, как Варанаси, изучи получше страну, прежде чем доверять свое духовное развитие кому-либо».

«Но свами забрал все мои деньги, – сказала она. – Как же я могу уехать?»

«Ты сказала, что ты из богатой семьи. Напиши домой и попроси выслать еще денег. Как только они придут, потребуй назад свой паспорт и уходи».

Многие ашрамы стараются держать своих учеников под контролем, запрещая им посещать других учителей или духовные общества. За те годы, что я прожил в Ришикеше, я встречал нескольких людей, которые фактически находились под домашним арестом того или иного свами.

Женщина по имени Сюзан из Южной Франции узнала мое имя от Ливана Амара, французского юноши, который много времени провел со мной. Ей также дали имя свами Чандры, учителя, у которого был ашрам в Харидваре. Она сначала отправилась туда и получила от него посвящение. Сюзан хотела посетить меня, но, поскольку она знала, что свами Чандра не любит, когда члены его ашрама ходят ко мне, она вынуждена была осуществлять свои планы тайком. В Харидваре, в отеле, где я иногда останавливался в то время, она выяснила, что я в Лакнау. Кто-то дал ей мой адрес в Лакнау, но ей нужен был предлог, чтобы поехать ко мне.

Она сказала свами Чандре: «Мне надо поехать в Дели, чтобы купить обратный билет на самолет. Я вернусь через несколько дней».

Она поехала в Лакнау на поезде Дун Экспресс и была у моих дверей уже в 9 утра. У нас была очень приятная встреча. Мы проговорили целый день, до одиннадцати вечера. Я позволил ей остаться в нашем доме на ночь, потому что ей некуда было больше идти.

На следующее утро я принес ей чашечку кофе и поинтересовался, как она себя чувствует. Я спросил об этом, потому что видел, что она выглядит очень счастливой.

«После того как вы ушли вчера вечером, я была невероятно счастлива, меня переполняли блаженство и безмолвие. Теперь в моем уме совсем не осталось никаких мыслей, только тишина и покой. Не это ли вы называете свободой?»

В этот же день она уехала обратно в Харидвар, так как пообещала своему свами, что ее не будет только два дня. Она, наверное, сказала нескольким своим знакомым, что планирует тайную поездку в Лакнау, потому что, вернувшись, обнаружила, что ее комната пуста. Ее сумка была собрана и выставлена внизу лестницы.

Не все те, кто приходил ко мне, приходили по причинам духовного характера. Многие приходили, потому что находились в депрессии, в смятении или даже были сумасшедшими.

Один мужчина из Нью-Йорка пришел ко мне, потому что его, как он уверял, многие годы преследовал призрак. Он сам был психиатром, но ни один из его коллег не мог ему помочь. В конце концов, после многих лет лечения, кто-то, кто знал меня, предположил, что я могу ему помочь. Я жил тогда не очень высоко в горах недалеко от Ришикеша, в доме с тремя комнатами. Он приехал туда на такси и сразу же начал рассказывать мне о своей проблеме.

«Меня преследует призрак женщины. Я не могу от нее избавиться. Когда я ложусь, я вижу, как она садится ко мне на грудь с кинжалом в руке. Когда она не пытается проткнуть меня кинжалом, она старается меня задушить. Когда я сажусь за стол, она садится рядом и пытается стащить всю еду. Куда бы я ни пошел, она идет за мной. Она последовала за мной даже в Индию. Когда я пошел покупать билет, она стояла в соседней очереди. Она купила билет на этот же самолет. И когда я вошел в самолет и занял свое место, она села рядом и сидела в течение всего полета. Она исчезла только тогда, когда я подошел к вашему дому. Здесь есть что-то такое, что ей не нравится. Можно мне остаться здесь с вами? Я чувствую себя гораздо лучше, когда нахожусь в том месте, про которое точно знаю, что она здесь не появится».

Я разрешил ему остаться и разместить вещи в одной из пустующих комнат.

«Пока вы можете здесь остаться, – сказал я ему. – Сегодня спите тут, а завтра мы еще поговорим о вашей проблеме».