Тринадцатая редакция. Неубедимый Лукас Ольга

Но Техник всё же не сдался. Он обратился к всезнающему и всемогущему Интернету, в котором можно обнаружить ответы на любые вопросы — если умудриться сформулировать их единственно правильным способом. Блоги не знали ответа, форумы молчали, фейсбук и твиттер не добавили ясности. Зато на странице Ольги Викторовны ВКонтакте Виталик обнаружил искомое. Оказалось, что у бессердечной начальницы есть маленькая слабость. И эта слабость — известный артист кино Борис Т. Приятный такой полноватый блондин с глубоким чарующим голосом. «Если бы мне этим голосом сказали: "Прыгни, Оля, со скалы" — я бы послушалась и прыгнула!» Не говоря уже обо всём остальном!» — призналась суровая руководительница и прикрепила к своему признанию аудиозапись, по которой Виталик опознал героя её грёз. Про остальное рассказал сайт кино-театр. ру.

Борис Т. много снимался в кино, кроме того, играл в одном московском театре. Вот там, в закутке возле служебного входа в театр, Техник и планировал подкараулить его, рассказать всё как есть и попросить со всей возможной страстью сказать в диктофон: «Ольга Викторовна! Умоляю вас, не прыгайте со скалы! Лучше назначьте Сергея Сергеевича своим заместителем». Но командировка в Москву всё откладывалась, и бедный Сергей Сергеевич, отчаявшийся и не понятный никем, продолжал мечтать о повышении по службе.

И вот — стоило только Виталику отвлечься от этого дела, забыть о нём, как знаменитый Борис Т. сам приехал из Москвы в Санкт-Петербург для участия в съёмках очередного фильма.

Как сообщали новостные сайты, эксцентричный режиссёр Порфирий Сигизмундович в припадке перфекционизма снимает одну и ту же сцену возле Медного всадника уже неделю. В этой сцене, помимо прочих примечательных личностей, задействован и Борис Т. А сцен запланировано несколько, так что доступ к памятнику будет ограничен на неопределённое количество времени.

Раскидав текущие дела, Виталик отправился на съемочную площадку. В карманах у него лежали три диктофона — на всякий случай. Он был полон решимости. Если, как пишут в своих блогах очевидцы из массовки, Порфирий Сигизмундович и в самом деле по несколько часов прогоняет один и тот же дубль, не позволяя остальным артистам расходиться слишком далеко, значит, Борис Т. находится где-то поблизости. И его можно будет найти и уговорить.

Показался Медный всадник, окруженный киношным людом. Невидимый режиссёр кричал в мегафон, что ему нужен дождь, и он будет ждать дождя сколько угодно, но пока дождя нет, он никому не даст прохлаждаться, и работать будут все, даже те, кому этого совсем не хочется.

Техник пошел на голос, даже не удосужившись выставить защиту. И нос к носу столкнулся с Порфирием Сигизмундовичем, чей портрет он успел изучить на новостных сайтах.

— Прохлаждаемся? — гаркнул в мегафон режиссёр.

Виталик обернулся. Рядом с ним никого не было, значит, вопрос был адресован ему.

— Жду ваших распоряжений! — отчеканил он, чтоб потрафить капризному гению. Но гению что-то в этом ответе не понравилось. Он назвал Виталика халтурщиком, подхалимом и бездарью, велел немедленно снять куртку и прохаживаться перед памятником вместе с остальными.

Рядом с памятником бродили, обмахиваясь веерами, полуодетые, слегка посиневшие гражданки. Мёрзла свадьба. Семейство невских моржей лакомилось мороженым. Поёживаясь, Виталик шагнул в толпу.

— Стоп! Всё не так! — раздался откуда-то сверху крик режиссёра, как будто заговорил сам бронзовый Пётр. — Вам жарко? Жарко или нет? Что, элементарных вещей сыграть не можете? За что я вам деньги плачу? Жених, эй, жених! У тебя медовый месяц на носу, а не каторга! Мамаша, снимите с ребёнка кацавейку или выйдите из кадра! Теперь ты. Ты чего башкой крутишь?

Виталик огляделся по сторонам.

— Да, да, ты, не вертись!

Техник замер.

— Я тебя первый раз вижу, ты что же, деньги получил, а от работы отлыниваешь? Ну-ка, я хочу видеть вот этого крупным планом. Он ещё не замёрз. Жениха смените, и ещё тех троих крайних, и поехали заново.

Заново «ехали» раз восемь, Виталик устал считать. Снимали крошечный эпизод: люди прогуливаются перед памятником Петру I, им жарко, потому что дело происходит в июне.

Ковёр фальшивой зелёной травы перетаскивали с места на место. Массовка тайком угощалась горячительными напитками, так, что некоторых приходилось сменять. Бориса Т. нигде не было видно. Режиссёр чуть не плакал: статисты не понимали его высокого замысла.

— Вот что, что вы как болваны сидите? — накинулся он на семью моржей. — Вы на поминках? Если вы немые — машите руками. Если умеете говорить — разговаривайте о чём-нибудь. И вы тоже, чего ходите, воды в рот набрав? Народ безмолвствует у Пушкина, а вы должны разговаривать!

Порфирий Сигизмундович прошелся туда-сюда, изобразив разговор с невидимым собеседником. В толпе раздались аплодисменты. Режиссёр остановил их повелительным жестом.

— Не надо, не надо этого показного лизоблюдства. Я знаю, что вы у меня за спиной там говорите. Говорите что хотите, но играйте! Чтоб это была уверенная игра, а не слёт убогих! Обогащайте роль! Ну! Вот ты! Полный бред можешь нести. Разрешаю! Тебе — разрешено!

Палец режиссёра уткнулся в грудь Виталику.

— Я могу, если надо, — пожал плечами тот.

— О! Да! Да, вот так! — тяжело задышав, воскликнул режиссёр и поцеловал кончики своих пальцев. — Те самые интонации. Тебе жарко, душно… Так, эти двое — в автобус, греться, ты иди сюда, он говорит, ты слушаешь. Сейчас — полная импровизация. Докажите мне, что вы не твари дрожащие. Хватит дрожать, я сказал! Жара, тридцать градусов. Все играют тридцать градусов и разговаривают! Поехали!

Щёлкнули, взбодрились, пошел новый дубль. Все разговаривали или хотя бы делали вид, что разговаривают. Семейство моржей размахивало руками. Беззубый старичок в сетчатой майке, поставленный на замену, бормотал себе под нос: «Люблю тебя, Петра творенье, за что люблю, зачем люблю?»

Виталик схватил под руку случайного собеседника, которым одарил его режиссёр, и начал импровизировать:

— Короче, есть такая секта — подпольные исполнители желаний. Я сам еле ушел от них. Вроде они такие милые, желание твоё исполняют и всё такое, а в обмен берут жизненную силу. В каждом человеке есть такая особая искорка — его жизненная сила. Если глаза блестят — сила есть. Сила есть — ума не надо. А если отобрать у людей двадцать тысяч таких сил, можно построить машину времени. Но её только в обмен на желания можно получить. Так что, приятель, не позволяй никому свои желания исполнять.

— Ага! — кивнул «приятель».

— Отлично, снято! — крикнул режиссёр. — Про машину времени мне особенно понравилось. Такой типичный питерский прогон ни о чём, очень хорошо. Это я и называю — обогащать роль!

— Но этого же нет в сценарии! — попробовала вмешаться женщина в кожаной куртке.

— Теперь есть. Запиши!

Массовку, прогуливавшуюся перед памятником, освободили от пытки холодом, и все тут же побежали в автобус. Режиссёр схватил за руки окоченевших жениха и невесту и отвёл их в сторону, видимо, чтобы посвятить в свой творческий замысел.

Виталика хлопали по плечу, благодарили, обнимали. Только женщина в кожаной куртке посматривала на него с ненавистью, пытаясь найти на исчирканном листе со сценарием свободное место для того, чтобы вписать туда историю о «секте подпольных исполнителей желаний».

— Молодец, — услышал Виталик знакомый голос и обернулся. Перед ним стоял Борис Т.

Техник не был робким парнем, более того, его целью был именно этот человек. Однако в коленках возникла предательская слабость, засосало под ложечкой. Ну что он, маленький нелепый Техник, может сказать этому великому гению? Но великий гений привык внушать трепет и уже не замечал этого, а потому продолжал говорить сам.

— Такой шедевр. На каждый кадр — по десять дублей! — покачал головой он.

— «Броненосец "Потёмкин"» снимаем, ага! — ввернул проходивший мимо худой человек в белой рубашке и чёрных подтяжках. И почему-то добавил по-шведски, но с оксфордским акцентом: Jvlar vad det regnar!

Борис Т. засунул руку в карман, показал краешек фляги и вопросительно посмотрел на Виталика. Тот кивнул головой.

Они укрылись от посторонних глаз в некоем подобии палатки, уселись на пустые деревянные ящики и стали наблюдать за действиями Порфирия Сигизмундовича. Тот бегал на четвереньках перед семейством моржей. На лицах моржей отражалось недоумение пополам с туповатой услужливостью.

— Всё, сегодня уже ничего не снимем. Будем орать, увольнять массовку, снова нанимать с понижением ставки, пойдём картинно топиться в Неве и так далее, — махнул рукой Борис Т., скручивая фляжке голову. Виталик уже держал наготове пластиковые стаканы. Закуска — бутерброды с колбасой, салом и ветчиной — лежала рядом, на свободном ящике.

— Как же вы его терпите? — поёжился Техник. — Наш Циани… директор труппы тоже иногда ругается. Но такого я не видел.

— Порфирий-то? Да он нежнейший цыплёночек! Мы его не терпим, мы — жалеем, — ухмыльнулся Борис, с удовольствием откусывая от бутерброда.

Когда дружба, подкреплённая горькой охотничьей настойкой, окрепла и Виталик перестал ощущать робость в присутствии популярного артиста, он завёл разговор про Ольгу Викторовну, которая готова на всё.

— Всё бы сделала, значит? — задумчиво повторил Борис и вдруг оживился: — Всё-всё? Точно? А фото её у тебя есть?

— Нету, — растерялся Техник.

— Что ж ты так? — со слезою в голосе спросил артист. — Ну хоть скажи, какая она из себя?

— Ну, такая. Высокая, худая, злая очень.

— Понятно. Ограничимся звонком. Злых, худых мне и в Москве хватает.

— Звонком?

— Ну да. Или ты хочешь сказать, что у тебя нет её телефонного номера? — раздраженно спросил Борис. Он только что собрался по зову души сдлать доброе дело, а этот неформал из любительской труппы всё портит.

— Есть, есть! — заворковал Техник. — Рабочий. Я сейчас позвоню сам, всё в порядке, меня с нею соединят. И я вам трубочку тут же и дам.

— Ну да.

Борис отвернулся и переключил внимание на Порфирия Сигизмундовича, танцующего вприсядку.

Гудки были длинными и неуютными. Как будто в офисе Сергея Сергеевича сегодня был выходной. Наконец подал голос автоответчик, сообщивший, что секретаря нет на месте, но можно воспользоваться внутренним номером абонента. Наудачу Виталик набрал первый попавшийся «внутренний номер абонента», попал в бухгалтерию. К счастью, там сидели живые люди, которые, не задавая лишних вопросов, переключили его на Ольгу Викторовну.

— Пора! — Виталик передал трубку Борису.

Тот ничуть не изменился в лице, продолжал сидеть, чуть ссутулясь, поглядывая на обезумевшего режиссёра. Но когда он заговорил, Виталик сам — несмотря на то, что приятные полноватые блондины никогда не волновали его, — о да, он сам готов был сделать всё, что угодно.

— Ольга Викторовна? Здравствуйте, дорогая. Вы меня узнали?

Пауза. Ольга Викторовна осмысливает случившееся и, видимо, прикладывает ко лбу графин с холодной водой.

— Знаете, я долго думал о вас и вообще об устройстве мира. Да, как-то случилось само собой. Мне кажется, вам следует назначить своим заместителем Сергея Сергеевича.

Снова пауза.

— Считайте, что я так хочу. Да, если вам будет угодно — требую. Что вы говорите? Пожалуйста, конечно. Я очень рад, что вам понравилось, мне тоже очень дорога именно эта роль. Планы? Да вот сейчас, — Борис метнул убийственный взгляд в сторону Порфирия. Тот стоял на руках и при этом орал на статистов в мегафон, который заботливо держала перед ним женщина в кожаной куртке, — вот сейчас участвую в очень интересном и непростом проекте. Нет, не могу сказать, когда выйдет на экраны. Даже названия сказать не могу — оно уже раз двадцать менялось. Ну, так мы договорились насчёт Сергея Сергеевича? Уже подписываете приказ? Чудесно. Всего хорошего, драгоценная моя Ольга Викторовна.

Борис вернул Виталику трубку, встряхнул опустевшую флягу, даже перевернул её. Встал, потянулся.

— А пойдём-ка отметим в каком-нибудь тихом местечке назначение этого Акакия Акакиевича помощником столоначальника?

Техник, как загипнотизированный, поднялся с места и двинулся вслед за знаменитым артистом.

Когда они отошли на значительное расстояние от памятника, послышался усиленный мегафоном крик Порфирия Сигизмундовича: «Обогащайте роль!..» Далее следовал неразборчивый поток ругательств.

Тяжелая дверь открылась от лёгкого прикосновения, словно боялась щекотки и поспешила отскочить в сторону. Бесшумно и призрачно затворилась за спиной. Денис поискал половик или хотя бы веник, чтобы стряхнуть с кроссовок уличную грязь. Слева в стене обнаружилась небольшая ниша, в ней — мешок с бахилами. Порадовавшись предусмотрительности хозяина, Читатель нацепил бахилы и шагнул в царство книг.

Пахло кондитерской лавкой: кардамон, имбирь, корица, ещё что-то сладкое. Книжные лакомства, букинистические редкости и просто хорошие книги, которые нелегко достать, стояли тут и там. Денис подошел к ближайшей полке, принюхался. Клей, старая бумага, переплёт. Но кондитерский дух витал под потолком, отвлекал и смущал.

Шагая почти бесшумно — лишь бахилы тихонько хрустели, — Денис поспешил на запах. Пробираясь между стеллажами и полками, он не забывал поглядывать по сторонам. Сокровища! Сокровища были повсюду! Внезапно он словно вышел из кулис на ярко освещённую сцену. Почти всё пространство «сцены» занимал прилавок. За прилавком сидел старик и внимательно изучал содержимое большой глиняной миски. Потом — раз — погрузил в неё ложку и отправил в рот какое-то бурое варево. Прожевал, проглотил. Тяжело вздохнул. И повторил операцию.

Денис стоял, не зная, что сказать или предпринять, — он явно не вовремя, у хозяина — обед. Но если хозяин обедает на рабочем месте (как Шурик) — значит, он не собирается прерывать работу? Внезапно скрипнула половица. Читатель уставился себе под ноги: нет, пол был цементный. Но он явственно слышал этот скрип старого паркета, какой ни с чем не спутаешь. Старик за прилавком тоже услышал его, потому что отвлёкся от миски и неласково посмотрел перед собой.

— Здравствуйте, — сказал Денис и склонил голову. — Извините, что я вам помешал.

— А вы не мешаете, — объявил хозяин и отодвинул миску. — Наоборот! Теперь у меня есть повод не доедать это… — его аж передёрнуло, — эту кашу.

Посетитель подошел поближе. Теперь не было никакого сомнения в том, что запах бакалейной лавки исходил именно от миски.

— Лекарь прописал овсянку, — по секрету поведал старик, — а я её терпеть не могу. Особенно овсяный кисель. Лучше смерть, чем кисель. Но слаб я — смерть ещё ладно, а желудочные колики — совсем скверная вещь. Вот и ем эту… кашу эту. Добавляю всё, что только может её облагородить. Сахар, корицу, имбирь. Анис вчера насыпал, но это бред. Бадьян — ещё хуже. Шоколадную крошку, какао — так ещё можно терпеть, но диабет не дремлет. Изюм, курага, шиповник… Но пресная суть каши от всех этих добавок не меняется. Знаете, мне тут на днях принесли книги, чтобы я их оценил. Обложка — шоколад с изюмом. Кожа и золотое тиснение. Ручная работа. Открываю, а внутри какая-то скучнейшая история. Пресная и вязкая. Да и блок заурядный, штампованный, не штучный. Я ещё сказал: вы обложку оторвите и продавайте отдельно, больше выгадаете. Вот так и с этой кашей. Какую обложку ни приделай к ней, а она остаётся овсянкой.

— Овсянка очень полезна, — возразил Денис. — Я часто ем её на завтрак. Без всяких специй.

— Как только в молодости люди над собой не издеваются, — покачал головой старик и спрятал миску под прилавок. Облизал ложку и отправил её следом за миской.

Воцарилась тишина. Денис рассматривал книги, выставленные в застеклённой витрине. Хозяин рассматривал Дениса, словно собирался пополнить им свою коллекцию и переплести в кожу с золотым тиснением. Так прошло несколько минут. И вдруг Читатель вспомнил — неужели он мог забыть об этом? — вспомнил, зачем он здесь. Не двигаясь с места, не отрывая глаз от старинных фолиантов, он внутренне расслабился так, чтобы чужие желания свободно текли сквозь него.

Шел снег, косой и резкий, как ливень. Коченели руки, нос. Ноги стали чужими от холода и усталости. Там, вдалеке, на другом конце площади — или снежной пустыни — горел одинокий масляный фонарь, и зачем-то надо было кричать, бежать к нему и кричать, а ноги не слушались. А может быть, то не фонарь, а луна? Луна над бескрайним, бесконечным лугом, где-то поёт соловей, а запах разнотравья кружит голову, и манит, и зовёт за собой, в лесу цветёт папоротник, а река плещется совсем рядом, и слышно, как завели свою песню русалки, и из призрачного дома на холме выходит та, что всех прекраснее…

Денис уцепился за ближайший стеллаж, как пловец, у которого свело ногу, цепляется за спасительный бортик бассейна, и постарался укрыться от потока странных видений. Но они оставили его не сразу — какой-то долговязый человек азиатского вида отступал в темноту и манил за собой, вот уже он почти скрылся, ушел в стену, и только глаза горят, как угли подземной кузницы, нет, показалось, не было тут никого.

Хозяин лавки спокойно сидел на своём месте, и у него были совсем другие глаза — ясные, голубые, и блестели они так, что казалось, будто от старика, от его белоснежной гривы, исходит сияние. Денис поглядел в эти глаза одно только мгновение, смешался, отвёл взгляд, но от смутных видений не осталось и тени. Он снова твёрдо стоял на ногах рядом с витриной, в которой были выставлены букинистические редкости.

Он знал силу заветных желаний, умел переносить тяжесть самых невыполнимых и даже опасных из них. Но это было что-то совсем другое. Как будто натянул чужую шкуру и окунулся в чужие сны. Даже не шкуру — обложку книги примерил.

— А у книг — бывают желания? — спросил Денис у букиниста.

Тот улыбнулся одними своими чудесными глазами, и стало совсем легко и понятно даже без слов. Да, у книг есть желания. И душа. Но не всякому суждено это почувствовать, и не всякая книга осознаёт, что у неё есть и душа, и желания.

— У вас ведь новых книг нет, только старые, — не то с вопросительной, не то с озадаченной интонацией сказал Денис.

— Да. Только те, в которые я верю, — важно кивнул хозяин. — Я — и ещё как минимум одно поколение читателей. Когда книга вышла — ещё рано о ней судить. Если все её расхваливают — всё равно рано. Даже если о ней забыли — опять рано. Она должна вызреть, вылежаться.

— Думаете, нельзя читать то, что написано только что? — испуганно спросил Денис.

— Я так не говорил! И даже не думал! — вспылил старик. — Читайте что хотите, что хотите — то и читайте.

— Но вы говорите — рано судить.

— Это мне рано судить! А вы судите, вам можно судить, вы право такое имеете. Это чтобы ко мне сюда попасть — книга должна быть прочитана, её должны полюбить. Здесь у меня — целое собрание историй любви. Любви читателя к книге.

— Почему же эти истории закончились? Книги-то — вот они. Они здесь, а не на полках у своих возлюбленных!

— Разное бывает. Кто умирает. Кто уедет надолго, а его ближние уже тащат мне коробами книги. Вернулся хозяин — а библиотека распродана. Ну, таким я помогаю найти потеряшек. А иной раз любовь закончится, пройдёт, и объект любви поскорее с глаз долой! Но она же была! И страницы запомнили!

Денис подошел совсем близко к прилавку, казавшемуся рамой волшебного зеркала, через которую стоит только перешагнуть, и мир книжного зазеркалья распахнёт перед тобой свои пожелтевшие страницы.

На прилавке лежала подушечка с иголками, рядом с нею — совершенно немыслимая в этом месте свежая книга Йозефа Бржижковского, только вчера допущенная Константином Петровичем до продажи.

— Но эта же совсем свежая, зачем она здесь? — не удержался Денис, указывая на книгу.

— Сам-то я что угодно читать могу, — надменно отвечал букинист. — А как прочитаю — на полку поставлю, для продажи. Если полюблю, конечно. А по всему видать, что полюблю.

— Я никак не могу понять про Бржижковского. Стоящий он автор или просто модный? Он какой-то — нетипичный. Ни на одного из писателей прошлого не похож.

— И что с того, если не похож?

— Не с кем его сравнить. В масштабах. Я обычно для себя решаю — это Шекспир, это — Чехов. Это — Лесков. Это — Дюма. Это — Гофман. А вот она — типичный Тредиаковский, только женского пола.

— А вы типичный зануда, мой друг. Талант или там гений, он не задумывается о том, чтобы повторять чей-то путь. Просто путей немного, они часто сами собой повторяются или переплетаются. А иногда получается такой гений, которого ни в гусарский полк, ни в духовную семинарию. В рамки его не засунешь, ни с кем не сравнишь.

— И что это значит?

— Да ничего не значит. Знаете, сколько талантов умерло в безвестности? Вот их бы пути изучить. Тут и Чехов женского пола, и Тредиаковский — среднего. И «Фауст» Гёте во множественном числе.

Букинист разволновался, очки его подёрнулись дымкой. Денис встревожился — как бы не хватил старичка удар. Но дед оказался крепким и уже продолжал говорить с той же страстью, и слова его падали, как падают в тишине тяжелые капли из самовара на медный поднос:

— Судьба гениев печальна. Они отправлены на землю, чтобы облегчить жизнь людям, здесь и сейчас. Хоть в мелочах. Но люди не видят, не слышат, не понимают гения. Поймут только через сто, триста лет. И самого его поймут, и поймут, как могли облегчить свою жизнь современники гения, если бы услышали его или хоть послушали. Потомки начинают превозносить гения. Но это всё пустое. Прошло сто, триста лет, и теперь все люди понимают то, что раньше понимал один только гений. Сейчас гений был бы не гением, а одним из нас. Да, сейчас мы бы прислушались к его словам, ведь сейчас такие слова нам привычны и естественны. Но сейчас надо слушать другого гения, того, кто здесь, сегодня, рядом. Но его не слышат и не понимают. Не понимают даже те, кто страдает о загубленной жизни гения прошлых дней.

— По-моему, Бржижковский не гений, а просто слегка сумасшедший!

— Сумасшествием сторонние наблюдатели называют те грани чужой гениальности, которые им лично вредны или не приносят никакой пользы.

— Подождите, — Денис замотал головой, словно выбираясь из-под одеяла. — Вы говорите, что надо слушать сегодняшних гениев. А сами продаёте книги вчерашних.

— Гениев не бывает вчерашних или сегодняшних! — почему-то рассердился старик. — Да, я не вижу гениев, живущих сейчас, не потому, что их нет, а потому, что я, как и все прочие, слеп. Я могу почувствовать гениальность — но могу и ошибиться. Даже я могу ошибиться, сколько раз ошибался. И в ту, и в другую сторону. Да если бы я только мог…

Хозяин закрыл лицо руками. Пальцы у него были тёмные, кривые и морщинистые, как древесные корни.

— Знаете, мне всё равно кажется, что справедливость восторжествует, — сказал Денис. — Гении будут признаны. Зло — наказано. А рукописи не горят.

Букинист убрал от лица руки и взглянул на него. На какое-то мгновение исчезло, пропало сияние его невероятных глаз, и на Читателя посмотрел очень старый, очень усталый и очень несчастный человек. Денису стало неловко, словно он заговорил о верёвке в доме повешенного.

— Правильно. Во все эти вещи надо верить, — справившись с собой, отвечал старик. — Зло должно быть наказано. Вот только… как вы себе это технически представляете? Поймать зло и отрубить ему голову — невозможно. Можно поймать человека, убедить остальных в том, что он — зло, отрубить ему голову. Тем самым приумножив зло.

— Есть абсолютное зло.

— Подавление личности — это абсолютное зло?

— Да.

— Тогда надо бросать младенцев в лесу. Воспитание — это ведь такое подавление личности! Бедному ребёночку навязывают правила. Да что там — учат ходить на двух ногах! Есть ложкой! Проситься на горшок!

— Допустим. Но убийство невинных во имя любой цели — это зло, — не сдавался Денис.

— А убийство виноватых — это добро? А? А кто назначает эту вину? А если вся вина — зажигательная речь на площади? Но сотни людей, услышав эту речь, поняв её неправильно, пойдут убивать и убьют тысячи. Так кто убивал? Тот, кто занёс нож, или тот, кто направил руку? Кого назначим абсолютным злом?

— Не знаю… Но оно существует. И, может быть, не сгоряча, не сразу, но его можно распознать.

— А для этих целей, молодой человек, существует Страшный суд. Ждите повестки. Но особенно не торопитесь.

И старик, тяжело вздохнув, достал из-под прилавка миску с давно остывшей облагороженной овсянкой. Взял в руки ложку — так, словно его Страшный Суд приговорил к этому занятию. И продолжил трапезу, прерванную появлением Дениса.

Денис же, получив ответы на вопросы, которые невозможно было всерьёз обсудить с коллегами, счел, что больше его в лавке букиниста ничего не держит. Дело сделано.

Алиса медленно шла по Невскому проспекту, разглядывая то витрины, то пожилых женщин. В витринах не было ничего интересного. А пожилые женщины не казались ей странными. Где-то совсем рядом на «хищной хохломе» кралась Анна-Лиза — со скоростью 10 км/час. Она обещала помочь, когда (если) Алиса встретит настоящих Бойцов. Потому что защита защитой, а драпать придётся предельно быстро. Легендарные питерские старухи («странные старухи» — больше Алиса ничего о них не знает) шутить не будут.

«Это как на променаде в деревне, да? — иронизировала Алиса перед началом эксперимента. — Только я выйду на главную улицу, она же единственная, — и сразу встречу всех, кого надо?»

«Не всех встретишь, — заверила Анна-Лиза. — Только Бойцов. Они почуяли нас и будут настигать. Вы ищете друг другу навстречу».

«А если мы найдём друг друга и у меня не получится защита? Что мне делать тогда?»

«Тогда — бежать, стрекоча».

Итак, Алиса прогуливалась, чтобы дать Бойцам возможность обнаружить себя. «Из пункта А (Алиса) в пункт Б (Бойцы) вышел шемобор, — лениво думала она. — В то же время из пункта ХЗ в пункт… пока тоже ХЗ вышли… выбежали… теряя вставные челюсти… Бойцы. Сколько времени пройдёт, прежде чем пункт ХЗ-2 станет пунктом Б, в котором все радостно встретятся? И на каком расстоянии от этого пункта останутся лежать вставные челюсти Бойцов?»

Прохожие узнавали её, но отводили глаза в сторону: всё же неудобно глазеть на знаменитость. Некоторые, отойдя на безопасное расстояние, щёлкали её со спины мобильным телефоном. Глазеть, конечно, неудобно, но похвастаться хочется: «А вот кого я сегодня видел!»

Впрочем, многие проходили мимо, не отвлекаясь от своих мыслей. А иные не следили за светской хроникой и тоже проходили мимо. Да и, если честно, не была Алиса такой уж знаменитостью: лицо знакомое, где-то мелькало, и всё. Мало ли таких лиц?

На углу Литейного проспекта стояли две условно странных дамы: вроде бы обычные бабульки, но в тёмных очках (не по сезону) и с сумками через плечо, украшенными яркими принтами. Бабульки никуда не спешили, разговаривали, загораживая проход, будто ждали кого-то.

Алиса сосредоточилась на защите. Анна-Лиза сказала, что можно для начала представлять себе защиту как нечто материальное. Алиса представила, как невидимая кисея опускается с неба. И — р-раз — незаметно ударила пальцем о палец.

Кажется, получилось. Ну, точно, получилось. Такое ощущение, как будто сидишь в клубе на закрытой суперпупервип-вечеринке, с которой только что изгнали последних папарацци, и теперь можно делать всё что угодно.

— Здравствуйте. Вы Бойцы? — подойдя к старушкам с принтами, нагло спросила Алиса.

Анна-Лиза говорила, что защита исказит любую опасную фразу, превратит в какой-нибудь нейтральный вопрос. Например: «Скажите, как пройти к Литейному мосту?»

— Sorry, I don`t understand, — смущённо улыбнулась одна из старушек и развела руками — мол, не понимаю я. Алиса сразу увидела, что это просто две иностранных туристки, поджидающие свою группу возле сувенирного магазина, — и как их можно было принять за каких-то там Бойцов?

Осознав свою ошибку, Алиса ничуть не расстроилась. Ощущение, что она всё ещё находится на самой доброжелательной и безопасной в мире вип-вечеринке, не покидало её. Иностранки, их гид, ошивающийся неподалёку, случайные прохожие, такса, которую вёл на поводке пожилой господин в клетчатом пальто, да что там — и дома, и автомобили, и даже асфальт показались вдруг такими родными-родными. Прямо хоть хороводы с ними води. Слева — такса, справа — дом, в котором расположен сувенирный магазин, и все знают друг друга сто тысяч лет, пляшут и поют.

Алиса отпустила защиту. Невидимая кисея улетела обратно на небо. Пропало ощущение родства со всеми и вся. Из подворотни вынырнула «хищная хохлома». Анна-Лиза распахнула дверцу, знаком предлагая сесть.

— У меня получилось, — сказала ученица шемобора, когда автомобиль тронулся с места, — Спецэффект такой интересный: как будто я хиппи какой-нибудь из шестидесятых в каком-нибудь Вудстоке или типа того. Мир, любовь и рок-н-ролл.

— Получилось, — отвечала Анна-Лиза. — Ты только что защитила весь город. Угораздить под одну защиту с Бойцами — хороший рок-н-ролл. Но быстрый.

Оказалось, что Алиса — совершенно непостижимым образом — умудрилась накрыть защитой целый Санкт-Петербург. И если бы иностранные бабульки были мунговскими Бойцами, они бы её в момент раскусили. А с непривычки удерживать защиту над всем городом Алиса смогла бы не более минуты. А потом — пиф-паф. Или — чик-чик. Или — хрясь-бац. Ничего хорошего, словом. Попытка не засчитывается. Но начало впечатляющее. Как и всё, что делает Алиса.

Эх-эх, быть бы ей не такой талантливой, но более внимательной. Один мальчик тоже подавал большие надежды, сиял яркой звездою на фоне своей обыкновенной «старшей сестрёнки», которая медленно, упорно, ступенька за ступенькой, постигала основы шемоборского мастерства. Ну и что же? Возомнил о себе невесть что, поверил в нелепость — и прикончил своего учителя. Плохой мальчик, не надо быть, как он.

Алиса шла по Михайловской улице. Теперь она поняла свою ошибку. Нет, не по части защиты, укрывшей весь город, — она так и не сообразила, как ей это удалось. Но иностранных туристов она вычисляла теперь сразу, и моментально теряла к ним всякий интерес. А вон те тётушки — чем не Бойцы? Странные — не то слово! Пальтишки такие серо-буро-малиновые, на одной — явно парик, другая нацепила помятую шляпу с крошками нафталина на тулье. В руках у каждой — зонтики в кошмарный цветочек, на ногах — стоптанные сапоги, через плечо — сумочки не в тон. Макияж системы «мама, я вас умоляю!». Каждый штрих по отдельности вроде бы ничего не значит, но всё вместе — привлекает внимание.

Алиса собралась с силами. Вот — условные Бойцы. Вот — она, ученик шемобора. Защита должна провести между ними границу. Р-раз —,уже не таясь, она ударила пальцем о палец. И подозрительные старухи пропали из виду. Компания развесёлых молодых людей, шагавшая за Алисой след в след, почему-то заулюлюкала.

Но где, где же бабки?

Алиса перешла на другую сторону улицы, заглянула в витрину кафе: вдруг Бойцы шмыгнули туда? Нет. А в подворотне не скрылись? Тоже нет, подворотня заперта. А может быть, повернули назад? И снова нет. Развесёлая компания тоже заглянула в витрину, в подворотню и повернула назад. Передразнивают они её, что ли? Алиса метнула в насмешников убийственный взгляд. Нет, они на неё даже не смотрят, они как будто тоже разыскивают пропавших старух.

— Если через минуту не вернутся, засчитываю поражение, — сказал вожак компании. — Ставлю таймер.

— Смотри, смотри, — вдруг зашептали его дружки, указывая на Алису. — Ну, я тебе говорю!

И стали такими глупыми-глупыми. А ведь только что были вполне приятными молодыми людьми.

«Заметили и узнали, — поняла Алиса. — Значит, защита на этот раз не удалась. Или опять на весь город? Но тогда где мой внутренний Вудсток? Ничего не понимаю». На всякий случай она сняла защиту. И тут же увидела «старух». Как ни в чём не бывало, те прогуливались по улице.

— Вот же они! — указывая на них пальцем, закричал вожак компании, — Вообще не умеют на каблуках ходить!

— Зато они умеют проигрывать, — возразил кто-то. — Проспорили — оделись Сердючками — и гуляют. Я бы так не смог.

«Старухи» доковыляли до компании своих приятелей. Одна стянула парик, другая — шляпу. Полетели на мостовую сумочки, пальто, зонты, и стало понятно, что никакие это не бабки, а просто два парня, проигравших какой-то спор, придуривались старательно и неумело.

— Смотри, смотри, — зашипел вожак, указывая бывшим ряженым на Алису.

Но её уже ждала «хищная хохлома».

— Я всё знаю, — мрачно сказала Анна-Лиза. — Побереги талант для другого. Сделай обычную защиту.

— Да я вообще не понимаю, как у меня это получается! Оно само! Честно!

Считается, что невозможно (а главным образом — не нужно) накрыть защитой другого, а самому остаться за её пределами. Но сегодня Алиса взяла курс на невероятное.

Она шла по Малой Садовой. «Так и буду туда-сюда бродить целыми днями. А тем временем Бойцы в пункте ХЗ заплесневеют!» — подумала Алиса. Она дошла уже до Невского, как вдруг возле шара-фонтана увидела очередных странных старух. Вот эти действительно были неприметные. Не хотели выделяться — и не выделялись. И что они забыли в пёстрой толпе туристов и городских бездельников, желающих своими руками покрутить мраморный шар?

Алиса ни за что не заметила бы этих бабулек, если бы не искала — их или не их, словом, кого-то похожего. Она представила плащ-невидимку. Вот сейчас она ударит пальцем о палец, и её одежда превратится в такой плащ. Р-раз!

Мир вокруг стал слегка акварельным, чуть размытым, немного не в фокусе. И только две неприметные старухи выделялись, словно именно на них Алиса навела резкость. И вдруг одна, совершенно не таясь, запустила руку в карман зазевавшегося туриста! Неуловимое движение, вторая отвлекает внимание на себя, и вот уже воровки медленно, бочком отходят в сторону.

— Эй! Я всё вижу! — от неожиданности крикнула им Алиса.

— Чего надо? — тут же встала перед ней та, что отвлекала внимание. И вовсе она не старуха, просто макияжа на лице ни капли и корни волос не прокрашены.

— Кошелёк верни! — приказала Алиса.

— Тебе, что ли? Никакого кошелька я у тебя не брала. Глаза протри! Проспись сначала, пьянь! Смотрите на неё, дороги не видит уже!

Пока эта — отвлекала, другая уже бежала по Невскому, лавируя среди акварельных силуэтов. Не понимая, зачем она это делает, Алиса кинулась в погоню. Сбросила защиту, чтоб не расходовать на неё силы. И турист, прозевавший кошелёк, тут же прозрел. Оказалось, что у него был с собой небольшой самокат. Вжжжж — и он уже несётся следом за воровкой!

Швырнув кошелёк на тротуар, лжестаруха шмыгнула в закрывающиеся за автомобилем ворота и была такова.

Турист подобрал кошелёк. «Хищная хохлома» подобрала Алису.

— Успех ещё лучше первого, — прокомментировала Анна-Лиза. — Закрылась под одну защиту с Бойцами, от меня в стороне.

На этот раз Алиса сделала всё почти правильно. Если бы ей, к примеру, хотелось обсудить с воровками какие-то воровские дела, то претензий не было бы вовсе: все трое под защитным колпаком, обсуждай не хочу. Но по условию задачи Алиса должна была спрятаться от Бойцов. Защитой следовало накрыть только себя и Анну-Лизу.

— Без меня больше не прячься, — сказала она.

Алиса шла по улице Жуковского. Бойцы запаздывали, в поле зрения мелькала одинокая старуха с коляской: скорее всего, самая обычная бабушка гуляла с внуком. «Да ладно, можно ведь пробовать сколько угодно раз», — вспомнила Алиса. И попробовала. Теперь она представила защиту в виде прозрачных дождевых струй, омывающих её, и только её. Ладно, так и быть, Анну-Лизу — тоже. Р-раз… Ничего не произошло. А если ещё раз? Теперь вроде бы что-то изменилось. Ну-ка, ну-ка, может быть, идея с дождём — это выход? Алиса попробовала снять и поставить защиту ещё раз, ещё и ещё. Ничего не менялось. Или менялось? Эх, раз, ещё раз. Как бы понять, что у неё всё получилось? У неё же получилось что-то? Не совсем же она бездарь! А, вот Анна-Лиза идёт, наверное, она объяснит.

— Ну что? — шагнула ей навстречу Алиса. — Я правильно делаю? Смотри — р-раз!

Она снова ударила пальцем о палец. И тут же тяжелая рука опустилась ей на плечо.

— Стоять отсюда на месте! И никуда не пропадать!

Да, Алисе на этот раз удалось укрыть себя защитой. Только как и в какой момент? Может быть, в первый раз, когда она представила струи дождя? Или во второй, когда она думала, что снимает защиту? Все остальные попытки были бесплодными. Защита уже стояла, Алиса была укрыта от посторонних глаз, в том числе от глаз Анны-Лизы, и напрасно ударяла пальцем о палец, воображая, что она этак лихо — оп — установила защиту. Оп — сняла. Не было никакого «оп». Был только один случайный «ой». После чего Анна-Лиза потеряла Алису из виду и вынуждена была оставить джип в каком-то дворе, потому что, по её предположениям, ученица угодила уже в лапы Бойцов и те шинкуют её, как капусту.

— От тебя одна усталость! — укоризненно сказала она. — Обеденный перекур!

И они отправились в ресторан — отдыхать и обедать.

Пока сервировали стол, принимали заказ, подносили пищу, Анна-Лиза с Алисой чинно молчали. Потому что ещё Эрикссон говорил в таких случаях: «Не ставь защиту от еды!» А Эрикссон — он ого-го какой был мудрец! Он бы и с бестолковой Алисой справился.

Когда принесли заказ, «бестолковая Алиса» начала в деталях расписывать, как она ставила защиту, снова и снова.

— И я уже такая думаю — р-раз — ты подъезжаешь! Выходишь, такая — р-раз! Машина на обочине — р-раз! И ты — р-раз — вручаешь мне красный диплом и букет р-роз!

— Никаких раз. Первые шаги научись делать.

Беда с этими подающими надежды учениками шемоборов.

К концу обеда Анна-Лиза подобрела, развеселилась, вспоминая, как Алиса виртуозно и талантливо садилась в лужу.

И тут же села в лужу сама. Оказалось, что она так шустро бросилась на поиски внезапно пропавшей из виду ученицы, что даже деньги оставила в машине. К счастью, скандала не получилось, потому что у Алисы была с собой карточка, но это было опасно и неправильно. По карточке их могут выследить. Всегда надо платить наличными. Но главное — если шемобор берёт кого-то в ученики, он обязан платить за двоих. Если нет, то какой он учитель?

— Ладно, вернёшь мне долг, с процентами, — успокоила Алиса. — Поехали дальше. Хочу учиться!

Они расплатились и вышли на улицу. Дождь, который в подробностях представляла себе Алиса, полил с неба.

— Зонтик тоже за рулём, — мрачно сказала Анна-Лиза и прибавила шагу.

Они зашли во двор, тот самый, где оставалась «хищная хохлома».

— Вот рядом с этой клумбой… — пробормотала Анна-Лиза.

Рядом с клумбой ничего не было. Только машинка, неумело нарисованная мелом на асфальте.

Они прошли двор насквозь и вышли в соседний. Там тоже была клумба, немного другая. Но рядом с другой клумбой стояла чужая машина. Больше клумб в окрестных дворах не было. Они вышли на улицу, заглянули в следующий двор. Потом ещё в один.

— Может быть, ты его на той стороне улицы оставила? — предположила Алиса.

Перешли на противоположную сторону. Совсем уже вымокли, устали, и разозлились друг на друга. Алиса на Анну-Лизу: неужели не могла запомнить, где припарковалась? Анна-Лиза на Алису: всё из-за неё, неумехи отстающей. Ставила бы защиту нормально, ничего бы не случилось!

Дождь усиливался. Поиски продолжались. Горе-шемоборы спрятались под аркой, отжали волосы и верхнюю одежду. Анна-Лиза достала из кармана бумажную салфетку, чтоб стереть размазавшийся макияж.

— Стоп! — удержала её руку Алиса. — Это наш договор про желание. Если я найду Бойцов, ты мне желание должна, не забыла?

— Никаких Бойцов! Найдём личную кукурму — и прогреваться!

— Ну а как же желание? — не отставала Алиса. — Я уже такое славное придумала. Давай новый договор заключим: кто первый найдёт машину, тот победил, тому желание?

— Её давно нашел угонитель. Мою автомобилечку.

— А вдруг не нашел, вдруг не нашел? Мы ещё на соседних улицах посмотрим!

Заключили новый договор — силы уже иссякли, а так, может, кураж хоть появится?

Зачеркнули всё, что было написано на салфетке, дописали новый пункт, заверили подписями. Обошлись без трёх экземпляров — какая может быть бюрократия между своими людьми?