Тринадцатая редакция. Неубедимый Лукас Ольга
— Давай вспомним, когда и при каких обстоятельствах ты в последний раз видела машину, — сказала Алиса. — Вот представь, ты едешь по улице, теряешь меня из виду и спешно паркуешься. Повторим весь путь. Я буду ждать тебя там, где мы встретились. А сейчас как будто я под защитой.
Повторили. Злая и вымокшая насквозь Анна-Лиза шла по тротуару, сворачивала во двор, выбегала из него, изрыгая проклятья на пяти мёртвых языках, хватала Алису за плечо, потом они спешили в тот самый двор, к той самой клумбе — ничего.
— Такое ощущение, что кто-то защиту на неё поставил! — рассердилась Алиса. — Такое, кстати, возможно?
— Нет, — сказала Анна-Лиза. — У нормальных невозможно. А ты могла.
— Да нет, я не могла. Это я так просто. Не могу же я держать защиту всё это время?
Красноречивый взгляд Анны-Лизы говорил: «Могла и не такое».
— Ну хорошо, чисто шутки ради. Если я исчезну, не беги меня искать, просто приложи руки вот так к глазам, как будто в бинокль смотришь. И я пойму, что опять облажалась.
Р-раз — Алиса ударила пальцем о палец, представляя «хищную хохлому», омытую струями дождя. И машина появилась — ровно там, где её и оставила владелица.
— Домой и мыться! — объявила Анна-Лиза. — Для защиты ты ещё не доросла.
Шемоборы забрались в тёплый салон.
— А желание? — напомнила Алиса.
Действительно, желание. Как ни крути, а это она нашла машину. Хоть сама её перед этим и спрятала — непонятно как. Должно быть, когда в ресторане размахивала руками и рассказывала, как — р-раз, р-раз, р-раз, — вхолостую ставила защиту.
— Выполню. Но сначала — моё желание. Домой и мыться.
И «хищная хохлома» покатила в сторону гостиницы.
Сёстры Гусевы шли по Литейному проспекту. Мимо проезжал расписной джип, который в иное время они непременно подвергли бы насмешкам. Но сейчас Бойцы даже не заметили его.
Они уже ничего не замечали. Подойди к ним их давний враг, Студент, скажи: «Я Студент, бейте меня, бабушки!» — они бы, наверное, и то не поняли, что к чему.
Без помощника было всё труднее и труднее, а Константин Петрович только обещал его найти, но не находил. Накладные, счета-фактуры, товарные чеки сливались в одну сплошную бумажную гору, и казалось даже, что Бойцы подписывают с клиентами шемоборские договора.
Марина и Галина под дождём топали на автобус. Анна-Лиза и Алиса ехали в отель. Обе пары благополучно миновали пункт Б, в котором так и не встретились.
Родители Константина Петровича принадлежали к тому редкому виду, который называют ещё «лёгкие люди». Они были неисправимыми оптимистами, и сколько сын ни пытался доказать им, что мир создан для борьбы и труда, они только кивали, перемигивались, гладили Костю по голове, делали вид, что согласны, а сами продолжали верить в то, что мир создан для веселья и радости. Главное правило жизни они усвоили в детстве: все блага мира сами свалятся в руки, надо только ничего не делать и водить хороводы вокруг ёлочки. Самое обидное — что так оно всегда и выходило. Главным образом — стараниями Рублёва-младшего. Но даже если Костя не мог или не хотел помочь им в каком-нибудь деле, откуда ни возьмись появлялся другой ангел, и всё делалось по слову Рублёвых-старших.
Семья переехала в этот дом, когда Косте исполнилось три года, и он жил с родителями, пока не накопил на собственную квартиру. Здесь прошла большая часть его жизни. Но она словно была какой-то игрушечной и даже мультяшной. Всё настоящее случилось после того, как он попал в Тринадцатую редакцию.
Он пешком поднимался на пятый этаж по высоким ступеням черного хода. Мог бы воспользоваться лифтом, но родителям надо было дать время подготовиться. Конечно, он предупредил их о том, что зайдёт. Конечно, они об этом тут же забыли. Просто отметили, что вечером надо быть дома, потому что… а что потому что — не имеет значения, главное, это будет какое-то приятное «потому что». Сюрпризы — это же так здорово!
Костя перемещался от этажа к этажу, от воспоминания к воспоминанию. На этой стене он однажды нацарапал осколком стекла схему экономичной городской пищедоставки. А потом, под наблюдением отца, замазывал её краской, — до сих пор никто не удосужился подновить, так и сияет это изумрудное пятно посреди облупившейся зелени.
На этом подоконнике — где и по сей день стоит закопченная консервная банка с окурками — он учился курить. Сколько сил и времени потрачено зря, а ведь это умение не пригодилось в жизни и не способствовало карьерному росту.
В этом тёмном углу между двумя лестничными пролётами — здесь вечно перегорала лампочка, а сейчас её просто кто-то выкрутил — его учила целоваться… как же её звали? Такая блондинка с хриплым голосом, они ещё за одной партой сидели.
А тут, между четвёртым и пятым этажом, всю зиму ночевал бродяга. Родители называли его «странник». А потом оказалось, что это жестокий убийца, сбежавший из колонии. Приезжал следователь, удивлялся, что «странник» никого в доме не порешил, сам Александр Невзоров делал про это репортаж, и во дворе потом целый год не утихали разговоры…
Костя погладил обитую искусственной кожей морщинистую дверь, которую, как он ни настаивал, родители не желали менять на надёжную бронированную. Потом осторожно прикоснулся к кнопке старого звонка, похожего на бисквитное пирожное, залитое шоколадом и украшенное кремовым шариком. В детстве очень хотелось облизать это пирожное. Однажды Костя притащил из квартиры лестницу-стремянку, лизнул звонок… Вкус был солёно-горький, совсем не кремово-шоколадный. С тех пор Рублёв-младший не ждал от мира приятных сюрпризов.
Дверь открыла мать. Обняла сына, оглядела с ног до головы, отметила, что он похудел и выглядит очень усталым. Если верить гражданке Рублёвой, сын её буквально тает на глазах уже лет пять, — по расчетам самого Кости, он должен был окончательно растаять ещё к прошлому Новому году.
— Ты мне вот что скажи, — помогая ему повесить одежду в шкаф, спросила мать, — какие сейчас деньги в Европе курсируют? Евро или доллары? Или у всех свои? Нас тут друзья позвали обновить микроавтобус, и мы с отцом согласились. За бензин платить не надо, консервы и крупу везём с собой, по-походному. Но ведь нужно какие-то деньги взять?
— Какая у вас жизнь бурная! — с завистью протянул сын.
— Скорее — сумбурная, — утешила его родительница.
— Вот вы ехать собрались, да? А вы хоть знаете, какой нынче курс доллара по отношению к евро?
— Курс какой? Ну, ты нам всё растолкуешь, и мы будем знать. Лучше скажи, какой сегодня день недели, потому что в пятницу у Мариночки будет тридцать лет со дня свадьбы, и надо будет их поздравить…
— Сегодня — не пятница. В пятницу — позвоню и напомню, — пообещал сын, сделал запись в своём ежедневнике, и открыл дверь в гостиную, именовавшуюся также «столовая», «библиотека» и «папин кабинет». Здесь, сколько Костя себя помнил, на одних и тех же местах стояли верстак, книжный шкаф, самодельный велотренажер и большой овальный стол, который можно было раздвинуть, чтобы за ним уместились все друзья. За книжным шкафом виднелись лыжи. На стене, между верстаком и велотренажером, висела гитара, противоположную стену украшали фотообои с изображением весеннего леса. С годами изображение слегка выцвело, немного поистёрлось, кое-где поцарапалось, лес поседел, побелел и казался скорее зимним, чем весенним.
У окна, за ультрасовременным компьютером, отодвинув в сторону сенсорную клавиатуру, сидел отец и что-то чирикал в замусоленном блокноте.
— О, Костя, здорово! А я помню, что ты должен зайти! — похвастался он и пожал сыну руку.
Константин Петрович заметил приклеенную к монитору бумажку, на которой маминым почерком было написано «Утром — водопроводчик, вечером — Костя». Отец проследил за его взглядом, сорвал бумажку и спрятал в карман.
— Смотри-ка, какая интересная логическая задачка, — сказал он, тыкая ручкой в блокнот, — Я два дня над ней бился. Ну-ка, взгляни, что скажешь?
— Ничего не скажу и даже смотреть не буду. Если ты два дня бился, то мне потребуется неделя. У меня нет такого количества свободного времени.
— Жаль, жаль. Очень остроумное решение, тебе бы понравилось.
— Папа, скажи, тебе за это решение, может быть, денег заплатят?
— Денег? Может быть. Не знаю. А это так важно?
— То есть, ты потратил два дня даром? С твоими мозгами можно было бы, ну, не знаю, стать изобретателем.
— Костя, не нервируй папу, иначе у мамы заболит голова! — раздался у него за спиной предостерегающий голос матери.
У неё никогда на его памяти не болела голова. Наверное потому, что сын делал всё, чтобы это не произошло: учился, работал, не нервировал папу, и с истинно мунговским профессионализмом выполнял все желания своих родителей. Но теперь ему самому понадобилась их помощь.
Сели за стол. На кухне, потому что там уютнее, и потому что не надо далеко бегать за добавкой.
— Сын, ты хотя бы слышал, что у нас в городе открылся первый супермаркет для походников? — степенно спросил отец, — В день открытия произошла давка… Мы подождём ещё пару дней и тоже туда поедем, потолкаемся.
— Это была промо-акция, — уверенно сказа Константин Петрович, ловко орудуя ложкой, — Всё спланировано. Промоутеры подавили друг друга, а потом получили свои денежки. Об этом написали во всех новостях, и вы теперь знаете про супермаркет для походников.
— Ты во всём видишь промо-акции. — покачала головой мать, пододвигая к нему плетёнку с хлебом, — Тебя послушать, так в мире вообще не осталось ничего искреннего и спонтанного!
— Ну, почему же? — задумался сын, и машинально взял кусочек хлеба, — Я тут на днях читал про одну довольно-таки искреннюю и спонтанную промо-акцию…
— Костя, а вот у тебя… э… девушка появилась, — задумчиво сказал отец, и потянулся за добавкой. — У вас с ней всё спонтанно? Или это тоже промо-акция?
Сын нахмурился, ещё не понимая, к чему он клонит.
— Это я не праздно интересуюсь. Просто, может быть, у вас на работе так положено, что должна быть жена. Как символ моральной устойчивости. Для карьеры. И ты решил поступить по правилам. Так я тебе скажу — брось такую работу, которая хочет залезть к тебе в постель. Найдёшь другую. И девушку не мучай.
— Антиутопия какая-то дикая! Конечно, у нас всё… не ради карьеры.
— А… Значит, ничто спонтанное и тебе не чуждо. Ну, продолжай, — кивнул отец.
А что продолжать? Как им сказать? Как переступить через себя и попросить помощи у тех, кто сам постоянно нуждается в его помощи?
И он заговорил о чём-то незначительном.
— Слушай, а родители у твоей Маши есть? — вдруг перебил его отец. — Наверное, хорошие люди. А почему мы с ними до сих пор не знакомы?
Вот. Это именно то, ради чего он пришел.
Костя отодвинул тарелку, набрал в лёгкие побольше воздуха. Ведь он не жалуется, нет, он просто отвечает на вопрос, который ему задали, это вежливо, так положено — отвечать на вопросы родителей честно и подробно. В конце концов, сколько можно изводить собственную дочь, что у этой женщины вместо сердца?
— Знаешь, у современных людей вместо сердца вечно какая-нибудь чепуха, — сказал отец, немного помолчав. — То есть сердце на месте, и даже бьётся ровно. Слишком ровно бьётся. А в центре всего существа — вовсе и не сердце. Сердце — это ведь мышца. Её надо постоянно тренировать. А на это же время нужно, силы. И снаружи никто не увидит, что сердце у тебя дряблое, слабое, совсем никакое. И даже если оно у тебя подкачанное и спортивное — тоже никто не увидит. А потом находится человек, ради которого стоило полжизни тренировать сердце, — он мельком взглянул на жену. — И он всё видит. И ему слов уже не надо.
Костя заёрзал на табурете. Какое же у него самого сердце — дряблое? Спортивное?
— С тобой всё в порядке, — успокоил его отец. — Мы тебя с детства приучили сердце тренировать. Хочешь не хочешь, а оно у тебя в хорошей форме. Ну, может, только малость жирок надо согнать, но ты с этим справишься.
— А можно начать тренировать сердце… в зрелом возрасте?
— Конечно можно. Но для начала надо посмотреть на … как эту вредную тётку зовут?
— Елена Васильевна, — подсказал Костя.
— Леночка, — перевела для отца мать.
— Леночка, — записал в свой блокнот отец, потом выспросил её телефон, перелистнул страницу, обнаружил очередное напоминание и перевёл разговор на главную тему дня: — А теперь скажи, какую нам валюту брать с собой за границу.
— Я вам всё куплю и распишу, только мне надо знать, через какие страны пролегает ваш маршрут.
— Маршрут? А зачем маршрут, ведь в Евросоюзе отменили всякие границы. Куда захотим, туда и поедем, — беспечно отвечала мать.
— Тогда я вам валютный счет открою, — сдался сын. — Можете про это больше не волноваться.
— А мы и не волновались, — проворковала мать. — У нас ведь есть ты.
— Да. — кивнул Костя и сделал ещё одну пометку в ежедневнике, — Завтра я вам ещё позвоню, напомню. Чтоб вы Елену Васильевну не откладывали в долгий ящик.
— А зачем её в ящик откладывать? — удивился отец. — Не, это мы не забудем. Это ведь интересно, не то что евро с долларами пересчитывать.
«Всё равно позвоню!» — подумал Костя.
Один маленький-маленький ангел устал от божественного размаха, утомился игрой стихий, и решил передохнуть на земле, где-то на севере. Среди подёрнутых туманами чахлых ёлок, среди брусничных кустарников сидел он. Вокруг, куда ни глянь, белёсая дымка и поросшие голубоватым мхом болота, словно рука Творца не дотянулась сюда, так только, разметила валунами местность, чтобы вернуться к ней в будущем, да, видно, не до того было.
Маленький-маленький ангел поднялся над этой землёй, поглядел на неё сверху. Не жизнь, а схема жизни. Но схема такая скучная, что никому не захотелось её оживить. Ничего ведь не случится, если он перетащит сюда всё, что ему так дорого, а потом останется здесь жить насовсем? Ангел такой маленький, его исчезновения даже никто и не заметит. Особенно сейчас, когда в мире идёт большое божественное строительство.
Он полетел в Аравийскую пустыню и взял немного песка. Потом навестил Балтийское море и вырезал из него широкую ленту. Промчался над городами, выбрал самые прекрасные здания и высадил их вдоль реки. А когда присел на песок, чтобы вечно наслаждаться делом рук своих, обнаружил, что кругом суетятся и бегают люди, и даже выстроили у него за спиной какую-то угрюмую крепость, да собор в ней замыслили, и шпиль золочёный к нему приладили. Ангелу было тесно среди людей, трудно дышать, и тогда он взлетел на шпиль и замер там. Оттуда лучше видно и песок, и реку, и дома на противоположном берегу. И небо ближе. И люди не досаждают. Разве только раз в сто лет залезет какой-нибудь отчаянный да протрёт ангелу глаза от городской пыли и копоти, чтобы лучше видел дело рук своих.
Денис очень любил эту историю — из всего того, что рассказывал ему в детстве дедушка, он запомнил только её. Оказалось, что Дереза впервые слышит такую сказку.
Они сидели на Петропавловском пляже, на песке, возле самой воды, точь-в-точь как маленький ангел, и смотрели на противоположный берег. Вернее, сидел один Денис, а Дерезе быстро наскучило такое однообразное развлечение, и она начала строить замок из мокрого песка. Каждую стадию строительства она фотографировала с нескольких ракурсов, чтобы потом сделать дома видеоклип. Но вскоре и это занятие ей надоело.
— Я — маленький ангел! — заявила она, отряхнула руки от песка и начала с жужжанием бегать вдоль берега.
— Ты — ангел с мотором? — уточнил Денис.
— Я — маленький ангел с маленьким мотором! — подтвердила Дереза и плюхнулась рядом с ним на песок. — Ангел совершил экстренную посадку! Вжжж! Ангел облучил тебя своими лучами, и теперь ты тоже ангел!
Дереза ткнула Дениса пальцами под рёбра и резко вскочила. Он тоже поднялся на ноги и, неуклюже размахивая руками, начал бегать за ней, монотонно повторяя: «Я укушен ангелом. Я укушен ангелом».
Дереза повалилась на холодный песок и захохотала. Потом сделалась серьёзной, поманила Дениса пальцем. Он подошел, помог ей встать и отряхнуться, и вот они снова сидят на берегу и любуются осенним закатом, как два маленьких ангела.
— Родители запретили мне ехать на фестиваль в Челябинск. Может, одолжишь мне немножко деньжат, я смотаюсь автостопом. Где жить — найду.
Денис прикрыл глаза, прислушался к её желаниям. Желания попасть на фестиваль как такового он не услышал. Зато маленькое, глупое и злое желание сделать наперекор родителям жужжало и завывало, как ангел с моторчиком, застрявший в фабричной трубе.
— Не надо тебе туда, — сказал он. — Лучше съездим вместе за город.
— А как же родители? Они решат, что могут меня легко застроить.
— Пусть решат. Пусть им будет приятно. Старшая сестра ещё в детстве объяснила мне, почему дети должны слушаться взрослых. Знаешь почему?
— Ну и почему же?
— Потому что дети лучше и умнее. Чтобы взрослым не было уж слишком обидно, их надо хотя бы слушаться. Иногда.
Мимо проплыл полупустой речной трамвайчик «Аврора-8095», на который даже смотреть было зябко. Только на носу сидели какие-то морозоустойчивые матросы революции в тельниках и ушанках и махали всем рукой. Волны стали чуть крупнее, некоторые уже подмывали подножье недостроенного песочного замка.
— Опасность! Огромная океанская волна идёт сюда! — закричала Дереза, схватила Дениса за руку и утащила его подальше от воды. — Вот. Я тебя спасла от смерти в бушующем океане. Теперь ты будешь выполнять все мои желания.
Денис посмотрел на неё — неужели она не видит, что он и так выполняет все её желания?
— Ладно, я в Челябинск не поеду, а поеду лучше в Москву. Поедем вместе? Только мне надо костюм сделать. А хочешь, тебе тоже сделаю?
— А я справлюсь с ролью?
— Да не надо справляться, просто будешь ходить рядом со мной, и все умрут от зависти. Ну? Давай-ка я мерки с тебя сниму!
Дереза вытащила из сумочки портновский метр и обмотала им Дениса, как мумию. Снова упала на песок.
— Костюм такой сложный! — закричала она, поднялась на ноги и жалобно продолжала: — Я купила пять видов ткани. И даже всё раскроила. Но как собрать эти тряпочки вместе, чтоб было то, что и на рисунке? Я сшила рукав и распорола. Зря! Был такой убедительный рукав. Теперь надо снова начинать, а я не знаю с чего. Точно уже не с рукава!
— А ты начни хоть с чего, — посоветовал Денис. Он кое-как выпутался из портновского метра и теперь аккуратно скручивал его. — Как говорит Йозеф Бржижковский, «Когда садишься за новую книгу, надо просто начать, не обязательно с начала. Начать — это действие. Начало — это результат. Где начало, где середина, где конец, а где продолжение, не всегда поймёшь даже в жизни. С чего всё началось? Какое слово было первым? Но ты всё равно начни, сделай хоть какой-то шаг, он сам себя не сделает».
Дереза сложила руки на груди в индийском приветствии и торжественно поклонилась, как бы признавая мудрость великого гуру Йозефа.
Разговор о Бржижковском напомнил Денису и о сегодняшнем визите к букинисту. Только сейчас он понял, что не выполнил взятое на себя обязательство. Он замер, окаменел, покрылся испариной. Река, пляж, дома на противоположном берегу, и сама крепость стали вдруг полупрозрачными, почти нереальными. Воображение нарисовало ухмыляющуюся физиономию Виталика: «Ну, я же говорил! Говорил я? Я говорил или не говорил?», и пронзительный взгляд Константина Петровича: «Мы не справляемся с таким простым делом. На нас это не похоже. А мы ли это?», и лёгкую, как тень, улыбку на губах шефа: «Ну что ж, если мы не смогли так, давайте попробуем вот этак…»
— Что такое? — Дереза тут же почувствовала перемену его настроения. — Ты обиделся, что я тебя связала? Хочешь — свяжи теперь меня.
Денис покачал головой и отдал ей сантиметр. Присел на бревно и уставился в пустоту. Дереза молча опустилась рядом и обняла его.
— Если бы тебе надо было убедить в чём-то того, кого убедить нельзя, — наконец, спросил Денис, — то что бы ты предприняла?
— Я бы сказала: «Пожалуйста, поверьте. Мне это очень нужно!» Мне кажется, главное здесь — говорить правду. А не выдумывать и не обманывать. А ты как думаешь? Ой, смотри, смотри, собачка в резиновых сапогах! Надо Ануцыцу такие купить.
Дереза уже, спотыкаясь, бежала по песку вслед за высоким худым мужчиной. Рядом с мужчиной на тоненьких лапках, обутых в оранжевые резиновые сапожки, с трудом ковылял той-терьер. Мужчина оказался иностранным туристом, Дереза обратилась к нему на всех известных ей языках, от умственного напряжения лоб её покрылся испариной, и она уже забыла о сапожках, зато рассказала иностранцу, какие нетуристические, но весьма заманчивые достопримечательности он непременно должен посетить.
— Тебе нужно научиться отличать мечты от желаний, — сказал Денис, когда она вернулась к нему и плюхнулась рядом, — иначе так и будешь бегать за своей тенью.
— Да? А чем мечты отличаются от желаний? — спросила Дереза и с тревогой оглядела песок у себя за спиной. Тень лежала на месте. Уф.
— Мечты должны оставаться мечтами. А желания должны исполняться.
— Да? Ну и как их отличать?
— Желание — это результат. Мечта — процесс. Желание начинает жить в полную силу, когда исполняется. А мечта, исполнившись, умирает.
— Наверное, мечта — это как состояние влюблённости, — задумалась Дереза, — а желание — как чувство голода. Кстати! Почему мы до сих пор не идём к нам ужинать? А я ведь сама приготовила знаешь что? Ох, название такое жуткое и совсем несъедобное. Но вышло вкусно.
Денис поднялся с места. Дереза уже бежала вперёд по мокрому песку, уворачиваясь от накатывающих на берег волн.
Мёртвого Хозяина Дом погрузился во тьму, дыхание его сделалось спокойным, как у спящего. Разошлись по домам и по делам мунги, погасли лампочки и мониторы. Даже компьютерный гений-затворник Гумир вышел на прогулку: он завёл привычку сидеть по ночам на набережной Фонтанки, у самой воды, есть бананы и ни о чём не думать.
Все ушли, остался только Даниил Юрьевич. Он сидел в своём кабинете и без звука смотрел фильм Джармуша «Мертвец». Он так хорошо знал содержание, что мог подсказывать героям их реплики, эти реплики как будто звучали в его голове.
Но внезапно в памяти словно возникла дыра. Дыра расширялась, в неё проваливались слова и целые фразы. Вместо них возникали какие-то другие реплики, совсем не из этого фильма. Постепенно происходящее на экране превратилось в беспорядочный набор не связанных друг с другом кадров.
Даниил Юрьевич нажал на паузу и поглядел в самый тёмный угол кабинета. Ничего. Перевёл взгляд в соседний — тоже ничего. Заглянул под стол — пусто. Когда он вынырнул из-под стола, на стуле напротив неестественно прямо и как-то слишком торжественно уже восседал Трофим Парфёнович.
— До тебя не докричаться, — сказал он. — Пришлось самому к тебе прийти. У тебя проблема, величиной с Исаакиевский собор.
Слова, брошенные в порыве сострадания, обрели форму заклинания. «Этот дом всегда открыт для тебя» — сказал Даниил Юрьевич бедному страннику, Андрею который не сдержал революцию. И теперь этот дух свободен, но покидать приютивший его дом — не хочет.
— История Мёртвого Хозяина повторяется, — продолжал гроза мунгов всего Северо-Запада. — Только повториться история не может.
Была у зайца избушка лубяная, а у лисы — ледяная, продолжение сказки знают все. Тем более что у этой лисы никогда не было собственной избушки, даже ледяной.
— Пусть передохнёт немного. В этом же нет преступления, — отвечал Даниил Юрьевич. Проблема показалась ему надуманной. — Может быть, я чего-то не знаю? Может быть, и Гумир, которого я тоже приютил в этом доме, вынашивает планы…
— Ты знаешь, где он сейчас? — резко спросил Трофим Парфёнович.
— Гумир? На набережной Фонта…
Ледяные глаза метнули ледяные молнии.
— Где призрак?
Мёртвый Хозяин попытался мысленно прочесать свой дом. Он постарался ощутить его, кирпичик за кирпичиком, весь, от подвала до чердака, от перил до плинтусов. Весь — да не весь. В коридоре, рядом с кабинетом сестёр Гусевых, возникло какое-то онемение. Что-то вроде чёрной дыры. Или ширмы. Или маскировочной сетки. Даниил Юрьевич вновь попробовал пробиться туда — не вышло. Более того, ставшее вмиг чужим пространство бесцеремонно вышвырнуло его. Дом заворочался во сне.
— Он вьёт кокон в твоём собственном доме. Прошло не так много времени. А тебе уже не всё подвластно. Что будет через неделю? А через месяц, когда вам придётся искать новое помещение?
— Я не понимаю. Он же должен разделять чужую ответственность. При чём тут мой дом?
— Всю ответственность он уже разделил. Ещё утром. Его ждали, но торопиться ему теперь некуда. Этот дом, властью хозяина, всегда для него открыт. Он слишком долго скитался. Ему нелегко далась расплата. Только расплатился — и сразу на вторую ступень, где ему придётся совершенствоваться и расти. Зачем? Когда можно навсегда остаться здесь. Окуклиться. Захватить часть пространства. И погрузиться в вечный отдых, который не снился даже живому человеку с самой чистой совестью.
— Я просто хотел облегчить его страдания. Ноша его была слишком тяжела, — признался Мёртвый Хозяин.
— Никому и никогда. Не было и не будет дано. Страданий больше, чем он в силах перенести, — отчеканил мунг второй ступени. Черты его стали резче, глаза потускнели, он словно вновь переживал какой-то мучительный эпизод из своего человеческого прошлого.
Даниил Юрьевич внимательно наблюдал за этой метаморфозой: где блуждала сейчас душа «верховного экзекутора», в какие глубины она погрузилась, откуда и куда бредёт она?
Но словно кто-то торопливо перевернул страницу, не дав шефу Тринадцатой редакции прочитать написанный на ней текст. И вновь за столом сидит неестественно прямой человек, как будто начерченный по линейке.
— Идём выгонять твоего гостя, — приказал Трофим Парфёнович.
Оба отринули материальность. Тёмный дом стал прозрачным и светлым, словно был сделан из хрусталя, опутанного мириадами светящихся нитей. Призрачное строение было единым пространством, без перегородок, дверей, стен и пола. Словно подвешенные на верёвочках, парили в пустоте отдельные предметы: кофейный автомат, книги в ряд (без полки), стул, забытая Виталиком подзарядка для мобильного телефона.
Там, где Даниил Юрьевич ясно почувствовал онемение пространства, не было ничего, выделяющегося из общей картины. Те же хрустальные светящиеся стены. Дверь, ведущая в кабинет сестёр Гусевых, чуть расплывчатая, но вполне узнаваемая, висит в воздухе и слегка колышется.
Мёртвый Хозяин шагнул вперёд, чтобы убедиться — ему померещилось это отчуждение. И ощутил, что часть коридора, уже захваченная неблагодарным призраком, отделена от него невидимой мембраной. Её невозможно почувствовать, но невозможно и преодолеть. Наверное, только дом и сможет справиться с гостем, который занимается самоуправством в его пределах. Но дом дремлет, и дому всё равно.
Был только один способ преодолеть, а затем и разрушить преграду: вновь вернуться к мучительному прошлому, стать на какое-то время Мёртвым Хозяином, отдать дому часть себя и получить в обмен часть его силы.
«Ступай», — почувствовал он приказ Трофима Парфёновича. Тот был где-то рядом — на прозрачной светящейся стене виднелись серебристые блики, словно на глубине, поблёскивая чешуёй на солнце, ходила крупная рыба.
Шагнуть в прошлое оказалось легче лёгкого. Достаточно было подумать о чужаке, который вот-вот вероломно захватит дом, «мой дом». «МОЙ ДОМ», — прокатилось по окрестным дворам эхо, снова стало тихо.
Дом пробудился ото сна в объятиях того, кто был ему всех дороже. Воспоминания вернулись к нему — не самые плохие, ведь старые дома, совсем как молодые люди, быстро забывают дурное и долго помнят хорошее.
Кто-то третий, кто-то лишний решил нарушить их идиллию. Вот он, как паук, маленький такой паучок, плетёт сеть, и сеть эта проникает в душу дома, потихонечку отравляет его.
Андрей, не удержавший революцию, пробкой вылетел из своего уютного гнезда. Разгневанный дом и его хозяин показались ему языками пламени, которые лизнули его призрачные пятки. По сравнению с этой огненной яростью холодный, стальной взгляд «верховного экзекутора» сулил облегчение и покой.
Призрачный дом и его хозяин сплетались в каком-то диковинном танце. Теперь, когда они снова вместе, их уже никто и никогда не разлучит. Как посмел этот Кастор, этот ничтожный клоун, вмешаться в их отношения?
Неблагодарный гость вновь почувствовал груз материальности. Танец тысячи огней, свидетелем которого он только что был, исчез. Он стоял в тёмном коридоре, рядом с высоким старцем с надменным и властным лицом.
— А где же фейерверки? — спросил у него Андрей.
— Они будут. Ты сам станешь фейерверком и тысячу раз взорвёшься в воздухе, прежде чем получишь шанс перейти на вторую ступень.
— Но я же искупил…
— Если он не сможет вернуться — он тебя не отпустит. Если он тебя не отпустит, тебе придётся гореть, — непонятно ответил надменный.
Тем временем дом и его хозяин, убедившись в том, что их больше никто не пытается разлучить, завели новый танец: теперь они полностью соединились, смешались, а потом разлетелись на крошечные сгустки мыслей и чувств. Если бы Трофим Парфёнович из деликатности не удалился, удалив заодно и Андрея, он бы увидел, как свиваются в спирали мириады светящихся насекомых и составляют из своих тел узоры.
Как всякий человек, долгие годы державшийся подальше от вредной зависимости, Даниил Юрьевич полностью погрузился в пучину страсти. Он уже не был шефом мунгов, не был Мёртвым Хозяином, он почти исчез, растворился в своём доме — прежде он не мог о таком даже и мечтать. Они будут одним целым, навсегда, навсегда, и даже смерть не разлучит их, потому что призрачному дому и его призрачному хозяину неведомо такое понятие, как «смерть».
Танец неистовых насекомых грозил вылиться за пределы хрустальных стен, как вдруг один из предметов, висевших в воздухе, завибрировал немелодично, раздражая пространство. Дом и его хозяин попытались отстраниться, отрешиться от этого звука, но он не прекращался, он разрушал единение, идиллию, сказку. Даниил Юрьевич почувствовал, что он словно бы оказался на качелях и качели эти то уносят его от дома, то вновь к нему приближают. Уцепиться бы за его светящуюся шевелюру, спрыгнуть с этих качелей, но их размах всё шире, а дом почему-то всё дальше, и вокруг пустота, гулкая, чёрная, и только звёзды светят где-то внизу, но почему внизу…
Из пустоты, из ничего, к ногам Трофима Парфёновича и не сдержавшего революцию Андрея выпал человек. Человек, тяжело дыша, поднялся на четвереньки, посмотрел вокруг себя невидящими глазами. Постепенно знакомые стены возвращали его к нему самому, и вот уже посреди коридора стоит Даниил Юрьевич, такой же элегантный и невозмутимый, как получасом раньше, когда «верховный экзекутор» отвлёк его от просмотра киношедевра Джармуша.
А телефон всё звонил и звонил. В тишине спящего дома он взрывался тысячами трелей.
Шеф спокойно прошел по коридору, миновал приёмную, шагнул в свой кабинет и снял трубку:
— Слушаю.
— Даниил Юрьевич, вы ещё на месте? — раздался встревоженный голос его заместителя. — Извините, что так поздно. Я совершенно забыл вас предупредить. У нас завтра в девять встреча. Которая перенеслась с прошлой недели. Вы ведь тоже хотели присутствовать, а я как-то совершенно упустил это. Вы извините, если я отвлекаю, просто у вас мобильный вне зоны доступа…
— Всё хорошо, Константин. Всё хорошо. Ты всё сделал очень правильно. До завтра, — спокойно ответил шеф и повесил трубку.
Рядом уже маячил неблагодарный призрак. За ним виднелась тень «верховного экзекутора».
Андрей, упустивший революцию, не разбираясь в субординации, упал на колени перед Даниилом Юрьевичем, который виделся ему ангелом мщения. Посмотрел на него умоляюще снизу вверх и выдавил:
— Извините… Я н-не…
— Этот дом закрыт для тебя, — отмахнулся от него шеф мунгов. — Убирайся. Ты свободен.
Призрак поднялся с колен, постепенно утрачивая материальность. Облегчение, не сравнимое даже с тем, которое он испытал днём, когда «слопал» последнюю ответственность, переполнило его. Пропали стены, пропали даже эти двое — пламенный хозяин, околдованный своим домом, и стальной старец с раскалёнными иглами вместо глаз. Небо стало плоским, звёзды на нём были как дырки в сыре, и в каждую из них можно было нырнуть и очутиться где-то ещё.
Давно уже Андрей, упустивший революцию, умчался навстречу свободе, чтобы наконец-то оказаться на второй ступени, где его заждались. Трофим Парфёнович исчез, как он исчезал всегда — без спецэффектов и прощаний. Дом снова заснул и видел во сне танец, который он бесконечно танцует со своим возлюбленным хозяином.
А шеф Тринадцатой редакции всё ещё сидел за столом и машинально водил пальцами по корпусу телефонного аппарата. Кажется, всеобщее убеждение в том, что Цианид ради пользы дела кого хочешь из-под земли достанет, теперь удалось подтвердить на практике.
ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ
С утра в Тринадцатой редакции что-то не заладилось. В очередной раз сорвались важные переговоры с крупной оптовой компанией: Константин Петрович с Даниилом Юрьевичем только зря приехали на работу к половине девятого, чтобы в девять уже сидеть за столом и обсуждать с оптовиками варианты взаимовыгодного партнёрства. Важных переговорщиков не было ни в девять, ни в десять, телефоны у них были отключены, а в половине одиннадцатого позвонила секретарша и металлическим голосом сообщила, что начальство занято более важными делами и просит перенести встречу на следующую неделю.
Куда-то пропали сёстры Гусевы — с вечера они никого не предупредили о том, что будут отсутствовать утром, и теперь не отвечали на телефонные звонки. Такое случалось редко, обычно Бойцы находили способ сообщить о своём местонахождении, даже если они сидели в засаде и выслеживали шемобора или случайно угодили в отделение по причине незначительной хулиганской выходки.
Остальные сотрудники тоже столкнулись с какими-то непредвиденными сложностями. Все ходили мрачные, да ещё дождь ливанул без предупреждения, так, что Виталик, писавший в этот момент отчёт по выполненному вчера желанию, не успел закрыть окно своего кабинета и всё, что лежало на подоконнике, промокло и стало непригодным для дальнейшего использования. Вдобавок в окно влетел ошалевший от буйства стихии голубь и изгадил то, до чего не дотянулись влажные щупальца дождя. Голубя остановили уже в коридоре: Лёва посмотрел на него мрачно, неласково, так, что птица поспешила сдаться в его крепкие руки и теперь, нахохлившись, сидела на крыльце.
Константин Петрович поймал Виталика за странным занятием (последний уверял, что таким образом пытался достичь гармонии и равновесия, необходимых для наведения порядка): высунув язык, Техник выводил на многострадальной стене своего кабинета фразу «Это не мой день!». Цианид, которому не терпелось сорвать на ком-нибудь зло, схватил парня за шкирку, выдворил в приёмную, выдал ему общую тетрадь на 96 листов и велел — под страхом штрафа размером в три оклада — исписать её всю злополучной фразой «Это не мой день». По мысли коммерческого директора, такое наказание должно было отвадить сотрудника от бессмысленных действий, вроде порчи стен, и без того требующих ремонта.
Немного разобравшись с мелкими неприятностями, мунги выбрались в приёмную в надежде услышать хоть какую-то радостную весть, но и тут их ждало разочарование: Денис, откомандированный вчера к загадочному букинисту, тоже вернулся ни с чем.
— Это немой день. Это глухой день. Это слепой день, — бормотал себе под нос Виталик. На него старались не смотреть — понятно было, что человек попал под раздачу случайно и теперь страдает за всех. Шурик попытался помочь ему — исписал две страницы «не моим днём», но был перехвачен Цианидом и откомандирован мыть посуду.
— Это не мой. И это не мой. И это не мой, — напутствовал его Виталик. Но Шурик покладисто вымыл и отчистил всё, включая две приготовленные на выброс тарелки. Тарелки оказались ничего себе, годные, с затейливым рисунком на донышке, и Константин Петрович даже предложил повесить их на стены для красоты. Виталик, которому терять уже было нечего, предложил повесить для красоты на стену коммерческого директора, потому что уж больно он нарядный сегодня. «Так, а ты чего прохлаждаешься тут и только зря переводишь бумагу?» — рявкнул в ответ нарядный Цербер, отобрал тетрадь, уже на четверть исписанную, и тем самым освободил сотрудника от бессмысленной повинности.
На правах униженного и оскорблённого, Техник решил пока не возвращаться в свой разорённый кабинет, а разлёгся на диване и стал принимать соболезнования.
Но соболезновать не спешили. Все уже всерьёз начали волноваться за сестёр Гусевых. Вслух никто не произносил этого, но было понятно, что над городом нависла крупная тень какого-нибудь опасного шемобора. И, может быть, не одного.
Даже Лёва не смог разрядить обстановку и похвастаться публикациями на тему «исполнения желаний» — сегодня их не было. Виталик было вспомнил, как вчера протащил эту тему в сценарий фильма, но Денис поспешил его разочаровать. Порфирий Сигизмундович славился тем, что, во-первых, снимал каждый фильм по десять лет, а во-вторых, отправлял на свалку 90 % отснятого материала. Из того, что оставалось, делал очень концептуальную картину, весьма далёкую от оригинального сценария. Говорил тем самым новое слово в мировом кинематографе. Получал десять тысяч самых разных призов, от половины презрительно отказывался, другую половину раздавал своим ученикам, удалялся каяться в какой-нибудь монастырь, откуда возвращался через две недели с идеей нового фильма. И начинался следующий цикл его жизни.
— Сколько же ему лет? — удивился Виталик. — Он пляшет и скачет, как молодой.
— Так актёры жалуются, что он их кровь пьёт, — припомнила Наташа. — Я вчера перед сном читала в каком-то журнале…
Лёва посоветовал ей не читать таких журналов, ни перед сном, ни даже вместо ужина.
— Однако, — Константин Петрович демонстративно выставил защиту и вернул разговор в деловое русло, — у нас по-прежнему не решен вопрос с нашим букинистом. У меня кровь стынет в жилах, как я о нём вспомню. Такое ощущение, что побывал в гостях у людоеда в тот самый день, когда хозяин решил попоститься.
— А вчера он овсянку ел. Сказал, что очень её не любит, — вставил Денис.
— Ну конечно, какая уж там овсянка, когда человечинки хочется! — подал голос Виталик. Ему надоело страдать на диване в одиночестве, и он решил привлечь к себе внимание. Но всем было не до него.
— Может, отступимся? — предложила Наташа. — Дедушка умный. Непростой. Вспомните, что Кастор говорил. Он к любому из нас найдёт подход. Не добром, так злом победит.
— Вспомни, что Кастор ещё говорил, — буркнул Лёва. — Если выполнимые желания в городе иссякли, то они, — он ткнул пальцем в потолок, — могут решить, что им не нужна в городе такая здоровенная команда. Оставят Разведчиков на всякий случай, а остальных распустят.
Он замолчал, представив, как было бы заманчиво остаться вдвоём с Наташей в этом большом просторном доме. Но тут же отбросил эту мысль — может быть, оставят его одного, или Наташу, или Костю, или Шурика. Да и потом, какой смысл остаться здесь вдвоём даже и с Наташей, если всех остальных раскидает по разным городам, по разным командам и он больше никогда их не увидит?
Мунги задумались, и задумались всерьёз. О такой перспективе они не помышляли, а ведь она была вполне реальна. Щёлкнет клыками Кастор — и нет питерского филиала. А понадобится, так он новый наберёт.
— Кто бы нам зимой сказал, когда мы с ног сбивались, что осенью все желания закончатся, — покачал головой Шурик. — Я бы заначку оставил.
— Надо пробовать, — упрямо сказал Константин Петрович. — Смотрите, Денису он ничего плохого не сделал.
— И хорошего тоже, — ввернул Виталик.
Цианид, словно не слыша этой реплики, продолжал, обращаясь уже к одному только Денису:
— Может, ты к нему сегодня опять наведаешься?
— Я не могу, — отвечал тот. — Он уже мне как друг. А его надо обманывать.
— Зачем обманывать? — удивился Лёва.
— А что, можно всё честно сказать? — расцвёл Денис. — Подойти к нему и попросить — мне очень нужно, чтоб вы поверили вот в это и в это. Дереза так и сказала…
Денис замялся. Шурик кашлянул. Потом не выдержал и мягко объяснил Читателю, что все очень рады, что у него появилась такая замечательная девушка, как Дереза, но вряд ли стоит прислушиваться к её экспертному мнению в вопросе, в котором она не вполне разбирается. Денис подумал и согласился. Коллеги вздохнули с облегчением — меньше всего они хотели внушать влюблённому отроку, что возлюбленная его отроковица хоть и прекрасна собой и почти совершенна, но все же способна говорить глупости. Ещё меньше им улыбалась перспектива поступить так, как предлагала Дереза.
Снова повисло молчание. Из кухонного закутка бесшумно вышел Гумир с тарелкой, на которой горкой лежали два неаппетитных предмета условно-овальной формы. Мунги с надеждой взглянули на него. Обнаружив себя в центре внимания, гениальный программист отвёл в сторону руку с тарелкой и произнёс, обращаясь сразу ко всем:
— Вот скажите, если я купил шесть невкусных котлет по цене четырёх, я ведь прогадал? Надо было четыре невкусные котлеты брать за те же деньги. Быстрее съел бы.
— Котлеты со скидкой? Ну-ка, дай попробовать… — тут же подлетел к нему Константин Петрович, и, не прибегая к помощи вилки, ложки, ножа или даже рук, вгрызся в один из неаппетитных предметов. — М… ну если горчицы, кетчупа и майонеза сверху добавить… можно есть.
Читать бесплатно другие книги:
