Тринадцатая редакция. Неубедимый Лукас Ольга

— Так это уже расходы дополнительные. Вкусные котлеты можно есть без майонеза, горчицы и кетчупа! — ответствовал Гумир и с тоской принялся жевать оставшийся неаппетитный овальный предмет.

Цианид примолк, пораженный его логикой. Потом поманил пальцем Шурика и выдал ему адрес букинистической лавки:

— Ты следующий. На тебя пал мой выбор.

— А может, я ещё раз посуду помою? — заюлил тот. — Я сегодня так мало спал. Дедушка меня одним мизинцем уделает!

— Какой дедушка? — спросил Гумир, поставил тарелку на книжную полку и вытер руки о джинсы. Иногда — раз в месяц или чуть реже — у него возникало желание общаться с людьми. Всегда — не вовремя. Вот и сейчас.

— Дедушка какой? — переспросил Лёва. — Да уж такой. Труба и вилы, а не дед. Ни во что не верит. Никак его ни в чём не убедить. А надо убедить кое в чём — просто позарез. Три человека уже ни с чем вернулись. А я — не пойду. Я ему лавку разнесу, потом за всю жизнь не расплачусь.

— Не убедить? — удивился Гумир. — Любого человека можно убедить в чём угодно — из научного интереса.

— Ну так убеди Цианида, что тебе на пропитание больше денег требуется! — воскликнула Наташа.

— Это не научный интерес. Это — практический. Так я не могу. Нет, правда, что за дед такой? Может, я его хакну?

— Ой, не надо хакать! — испугался Виталик. — Кто знает, чем это обернётся? У меня предчувствия самые нехорошие!

— Это не предчувствия. Это трусость! — пригвоздил его взглядом Константин Петрович.

— Это разумная осторожность, — возразил Техник.

— Осторожность, — вмешался Лёва, — это когда ты видишь бурную реку, подходишь к ней и проверяешь, не слишком ли вода ледяная. И если нет, прыгаешь и плывёшь. А трусость — это когда ты при виде бурной реки стремглав убегаешь прочь.

— Так вот что я скажу о вашей бурной реке, друзья, — не сдавался Виталик. — Там не то, что вода — там ледяное крошево, как в хорошем «мохито».

— «Мохито» — неоправданно дорогой напиток, в котором больше пресловутого этого льда, чем самого напитка, — отрезал Константин Петрович. — А ты — трус. Иди, иди, Гумирушка, хакни старичка в челюсть. Финансовые издержки возмещу.

С дивана послышался тяжкий вздох зависти, переходящий в жалобный всхлип.

— Да-да, и тебе — тоже. Хоть ты и трус.

— Хорошо, если они будут только финансовые, — продолжал каркать Виталик.

— Хорошо? Финансовые издержки, по-твоему, это хорошо??? — взвился Константин Петрович.

— Всегда лучше штраф заплатить, чем головы лишиться, — пояснил Гумир. — Ну, мне скажут, что за дед? После этих антигуманных котлет я всё равно на высшую умственную деятельность не способен. И не буду способен ещё часов пять. Пока продукты распада этой дряни полностью не будут выведены из моего организма. Тогда я съем ящик бананов и утешусь.

— Хорошо, хорошо, убедил, — сказал Цианид. — Увеличиваем твоё содержание ещё на пятьсот рублей. А если справишься со стариком, две тыщи накину. При всех обещаю.

Гумир равнодушно воспринял эту информацию — куда интереснее был список невыполнимых желаний, который вручил ему Цианид.

— Ой, не дело это, не дело вы задумали, товарищи, — гнул своё Виталик.

Константин Петрович помахал в воздухе тетрадью с «не моим днём» и предупредил, что урок чистописания можно и продолжить. Техник примолк, но продолжал очень красноречиво жестикулировать. Но никто на него не глядел — сегодня был не его день, а день Гумира. Последний сложил список желаний каким-то хитрым способом, выспросил адрес, потребовал дождевик и, завернувшись в него, как в Гарольдов плащ, отправился на встречу с неизвестностью.

Но куда пропали сёстры Гусевы? В самом деле, волнуются уже не только их коллеги-мунги, но даже и товароведы из дружественных торговых предприятий. А всё потому, что и те, и другие на работе работают, а не сидят в Интернете. А вот если бы они убивали время в Сети, то непременно узнали бы… Но всё по порядку.

Осень — это такое специальное время года, когда у граждан активизируются способности к стихосложению. Великие поэты создают свои лучшие произведения, а простые люди с удивлением узнают, что и они могут мыслить в рифму. Тоже непонятно? Ну, ещё раз и с самого начала.

Вернувшись вечером с работы, сёстры Гусевы обнаружили, что в соседней квартире — той самой, где с лета шел ремонт с применением перфораторов, отбойных молотков и дрелей, жужжащих в тональности, особенно неприятной чувствительному уху, — празднуют новоселье. Сначала старушки обрадовались — не раз, и не два они, разбуженные среди ночи стуком и скрежетом, хватали всё самое ценное — сберкнижку, недопитую рябину на коньяке, ножи, топоры и прочий боевой арсенал — и бежали на улицу, полагая, что дом вот-вот развалится на куски. Но дом был построен на совесть, и никакие перепланировки ему были не страшны. Убедившись в тщетности тревоги, Бойцы возвращались на свой этаж, ногами распахивали дверь соседской квартиры (её почему-то никогда не запирали), но вместо толпы зомби с отбойными молотками обнаруживали лишь щуплого подростка, который, компенсируя плохое знание языка бурной жестикуляцией, объяснял, что все спят, а он караулит.

Наутро Денис, который жил рядом и тоже должен был страдать от ночного шума, уверял, что отлично выспался и ничего не слышал и что оздоровительная прогулка перед сном и успокаивающий чай — лучшее средство от бессонницы и ночных кошмаров. Ребёнок, что он понимает в бессоннице!

И вот — конец бессоннице! Закончился ремонт, ура, ура! Марина и Галина праздновали это событие вместе с будущими соседями, только по-своему и на своей жилплощади. Усталость, давившая на плечи весь день, уползла в угол и тоже что-то праздновала.

В девять вечера новоселье превратилось в концерт по заявкам — играла синтетическая музыка, и подвыпившие гости — по одному и хором — пели народные шлягеры. Бойцы, сохраняя остатки оптимизма, плясали посреди кухни кадриль, отбивая пятками такт и выкрикивая:

— Не будут больше сверлить!

— Не будут бурить!

— Перестанут стучать!

— Перестанут пилить!

Но часы пробили одиннадцать, а концерт и не думал заканчиваться. Старушкам надоело плясать, да и голоса за стенкой стали совсем уж противными.

— Может, пойдём и поубиваем всех? — лениво предложила Галина. — Инсценируем пьяную поножовщину.

— Ты погоди. Если мы этих убьём — новые въедут. И ещё ремонт на полгода! — рассудительно отвечала сестра.

Попробовали переорать соседей. Распахнули окно и спели «Мы жертвами пали в борьбе роковой», «Интернационал» и даже «Взвейтесь кострами, синие ночи», сильно переиначивая слова. Так, первая строчка в исполнении Бойцов звучала: «Взвейтесь кострами, белые ночи, мы озверели и всех вас замочим!»

Но даже такого намёка не поняли новосёлы и отвечали на него «Песней про зайцев», с особым цинизмом выпевая «А нам — всё равно!».

Когда на часах была половина второго, Марина достала из шкафчика нож для разделки рыбы и вздохнула:

— Ладно, переживём и второй ремонт. Пошли резать.

Распевая «Врагу не сдаётся наш гордый "Варяг"», Бойцы выбежали на лестничную площадку, привычно пнули соседскую дверь — она снова была не заперта — и с удивлением обнаружили, что в свежеотремонтированной квартире нет не только гостей, забывших о правилах общежития, но даже и мебели. В коридоре на перевёрнутом вверх дном пластмассовом ведре сидел знакомый уже щуплый подросток.

— Ты чего не спишь? — гаркнул на него Галина.

— Шумно очень у вас. «Варяг» всё не сдаётся, — ответил мальчик.

Бойцы попятились к двери и молча вышли вон. Трижды плюнули на порог подозрительной квартиры, нацарапали ножами на стене пару охранных знаков и на цыпочках вернулись к себе.

Но стоило им только улечься в кровати, как пропитой старческий тенор заблеял за стеной: «Цыплёнок жареный, цыплёнок пареный пошел по Невскому гулять». Бойцы вскочили на ноги. Тут послышались звуки выстрелов, и всё стихло.

На часах было четыре. Сон ушел, сказал, что вернётся завтра.

Бойцы, которым даже не на ком было выместить зло, выбрались на кухню, сварили кофе. Потом распахнули окно и, закутавшись в просторные шерстяные кофты с длинными рукавами, сели с чашками на подоконник.

Внизу, в чёрном холодном безмолвии, мигали красными и синими огоньками сигнализации автомобилей. Они загорались и гасли не одновременно, и казалось, что это перемещаются с места на места неизвестные науке светящиеся насекомые. Город тихо дышал во сне, как океан.

В пять утра с грохотом подъехал мусоровоз. Ночь стала ещё чернее. И в этот момент Галина, а может быть, Марина услышала тончайший звон крошечной арфы. Это к измученным Бойцам прилетела Муза. Вообще-то Муза летела в соседний подъезд, к одному поэту, но поэт, хорошенько угостившийся горячительным на каком-то литературном вечере, пренебрегал своим долгом и преступно спал, при этом храпел весьма непоэтически.

— О! — подняла палец вверх Галина. — Чувствую вдохновение!

Марина, как заводная кукла, слезла с подоконника и сходила в комнату за тетрадкой и ручкой.

Муза давно не встречала таких благодарных творцов. В половине шестого утра она улетела к следующим клиентам, а свеженародившийся ретродуэт «Два весёлых Гуся» уже репетировал свою первую — и пока что единственную, но очень забойную — песню.

В семь часов Марина и Галина поняли, что должны поделиться своим творением с миром. Поскольку окружающий мир только ещё просыпался и вряд ли был способен как следует оценить то, что привнесли в него гениальные Бойцы, было решено обратиться к человеку, ведущему ночной образ жизни.

Старый приятель Алексей, тот самый, что снимал свой фильм на «коктейльной вечеринке» третьей ступени, действительно бодрствовал и не собирался ложиться спать ещё часа этак три.

В восемь утра ретродуэт уже был у него и, отведав экзотического чаю, заваренного грустной нимфой (совсем, кстати, не грустной, а скорее спокойной и задумчивой), исполнил свою песнь.

— Это бомба, — уверенно сказал Алексей. — Мы порвём YouTube.

В десять часов Алексей уже закачивал в Сеть озорные частушки, исполненные двумя боевитыми бабульками.

В одиннадцать песня «Как на Ладожском вокзале всем желанья исполняли» стала хитом. А никому прежде не известный ретродуэт «Два весёлых Гуся» — самой обсуждаемой темой в Твиттере и Фейсбуке.

В двенадцать тридцать весёлые гуси получили предложение поехать на «Евровидение». В двенадцать тридцать пять они трезво оценили свои шансы и ответили, что пусть едет кто-нибудь другой. А песню они готовы отдать даром.

В час дня суперзвёзды вспомнили о том, что перед записью Алексей попросил их отключить мобильные телефоны. В час ноль одну они поняли, что опоздали на работу, и, что если они не подадут коллегам никаких знаков, то по инструкции через полчаса Виталик поднимет на ноги всех Бойцов в Европе. Профсоюз Бойцов — самый сплочённый и дружный, а «великие Гусев» — его легенда.

— Может, пусть ребята приедут? Давно не виделись, повода не было, — зевнув, спросила Галина.

— После того, как они уедут, ремонт придётся делать во всём городе, — предостерегла сестра.

— Опять сверлить? Ну нет!

«Мы живы. См. YouTube», — получили рассылку все сотрудники Тринадцатой редакции.

«Как на Ладожском вокзале», — насвистывал себе под нос Шурик. «Как на Ладожском вокзале…» — отвечало радио из припаркованного во дворе автомобиля. «Как на Ладожском вокзале…» — пиликал звонок мобильного телефона у курьера, притащившего пачку документов. «Как на Ладожском вокзале!» — пели где-то в соседнем дворе нетрезвые граждане. «Как на Ла… как же вы мне все надоели со своим вокзалом!» — то появлялась, то исчезала на стене в коридоре надпись, начертанная огненными буквами, в дореволюционной грамматике. Даже дом не в силах был терпеть эту вакханалию.

Лёва, получивший очередное срочное и невыполнимое задание от своего московского начальства, бился лбом об эту надпись, но ни ей, ни ему ничего не делалось.

— Опять Москва? — с сочувствием спросила Наташа, когда Разведчик, растерявший всё своё благоприобретённое спокойствие, пробегал мимо неё через приёмную.

— Р-р-р! — был ответ.

— Ты ж говорил, что начальник твой изменился, совсем хороший стал?

— Хороший начальник — мёртвый начальник! — гаркнул Лёва, притормозил и жестами изобразил, как он сперва душит, потом расстреливает, а потом разрывает на части своего московского мучителя.

— Видишь, как тебе со мной повезло, — раздался за спиной спокойный голос Даниила Юрьевича. Лёва взглянул на него, как пойманный на месте преступления второклассник, и сбавил обороты. Шеф усмехнулся и проследовал в свой кабинет. Его помощь больше не требовалась — теперь с яростным пиарщиком могли справиться и живые.

Из укрытия выбрались Шурик и Виталик, главные специалисты по переговорам сО взбесившимся Лёвой.

— По-моему, летняя операция тебе не пошла на пользу, — заметил Техник. — Ты всё такая же ярко-желтая ярость.

Лёва ещё чуть-чуть поутих.

— Мне хана, ребзя, мне хана! — рванув на груди рубашку, громким театральным шепотом воскликнул он. — Чтоб они там надорвались в этой Москве план продвижения каждую неделю переписывавши!

— Лёвочка, они обязательно когда-нибудь надорвутся, а ты успокойся, — подошла к нему Наташа. — Не ты же планы переписываешь, а они. Это они дураки, а нервничаешь зачем-то ты. Выпей лучше чаю, или кофе. Чего ты больше хочешь?

— Водки! И яду! — подпрыгнул на месте Лёва. — Ну не могу я за пятнадцать минут составить мнение о книге! Я отказываюсь говорить с журналистами о том, чего не читал!

— Ты уже пятнадцать минут бегаешь тут и кричишь. Значит, время вышло, а работать всё равно надо, — взглянув на часы, констатировала Наташа.

Лёва совсем скис. Виталик наклонился к нему поближе и заговорщицким шепотом предложил по названию и обложке определить примерное содержание и так выкрутиться.

— Я не собираюсь выкручиваться! — оттолкнул его Лёва, однако книгу предъявил — всё это время она, как верный кольт, торчала у него за поясом. — Я хочу нормально работать, в нормальном режиме!

— О, это ты не своим делом занят, — покачал головой Виталик, — Я слышал, на Галапагосских островах требуются черепашьи пастухи. Может, скинешь им резюме? Думаю, по-английски они разумеют.

— Кто, черепахи? — удивилась Наташа.

— Послушай, так это же «Тайна заброшенной хрущевки», — сказал Шурик, внимательно рассмотрев книгу. — Я её очень хорошо знаю. Я на неё внутреннюю рецензию писал. Только рабочее название у неё было «Удушенные».

— Саня! — Лёва прижал руки к сердцу, потом снова рванул на груди рубаху. — Всё, что хочешь, тебе отдам! Перескажи мне кратко!

— Ну изволь. Слабонервных просим удалиться, — откашлялся Шурик.

Лёва посмотрел на Наташу. Наташа посмотрела на Лёву. Виталик посмотрел сперва на Лёву, потом на Наташу, а затем взмахнул рукой — только что не сказал «Поехали!» — и Шурик начал рассказывать:

— В самом начале — хорошая заявка на триллер. Хотя ближе к концу — детектив. Сюжет захватывающий. Законы жанров выдержаны. Герои не шаблонные, но при этом в них можно увидеть знакомые типажи. Издавать можно в серии «Наш триллер» и отдельно вне серии. Аудитория…

— Сань, ты не внутреннюю рецензию пишешь, — остановил его Лёва. — Ты мне просто содержание скажи, а? Место действия, время действия… Что было, что будет. Чем дело закончится.

— А, ну да… — спохватился Шурик. — Дело происходит в Москве в наше время. В предназначенной на снос хрущевке, где даже бомжи брезгуют селиться, находят комнату. Отремонтированную, чистенькую, уютную. Мебелишка какая-то. На столе — ужин, сервированный на двоих. Не фарфоровый сервиз, конечно, но всё очень аккуратно, по-домашнему. Салфеточки там, прихваточки, то-сё. Кровать даже двуспальная стоит. Разобранная, но не смятая. За столом — изящный мужчина лет сорока. Задушенный насмерть. Через неделю в другом районе — такая же история. Тоже заброшенный дом, прибранная комната, удушенный мужчина такого же типа, что и первый. Два друга, один журналист, другой не помню кто, типа химик, что ли, обсуждают от скуки эту ситуацию и с хохотом отмечают, что они оба по приметам походят на жертв. У одного отпуск, другой без работы, делать им нечего. Они начинают расследование. Журналист думает таким образом поднять свой рейтинг. А от второго просто жена ушла, ему развеяться охота. Там постепенно появляются новые трупы и новые подробности. И вот друзья находят убийцу. Это тётенька-ремонтница, большая такая, неуклюжая, с лицом у неё что-то, говорит она тоже плохо. Друзьям её жалко, они думают — пусть полиция разбирается, это не наше дело, нас эта тётя не тронет. И на следующий день одного из них находят задушенным в заброшенном доме. И оставшийся в живых думает, идти ему в отделение или нет. Конец.

— Нулёвая идея у триллера, очень московская, — прокомментировал Виталик. — Наша бы, питерская ремонтница пошла убивать только во имя великой идеи.

— «Тварь я дрожащая или право имею?» — подхватил Шурик.

— И вместо ужина на стол — собрание сочинений Достоевского! — добавил Виталик.

— Только без первого тома, первый том она сама съела уже, а ему говорит — ешь второй, вот тебе вилка, вот кетчуп!

— А он такой — не буду есть! Второй том у тебя подгорел!

— А она — врёшь, врёшь, кобеляка! К Зинке небось с пятого этажа шлялся, она тебя подгоревшим Гоголем потчевала?

— Ладно, вы тут паясничайте, а я пошел, — забирая книгу, сказал Лёва.

— Проваливай, проваливай! А то мы тебя духовностью закидаем! — закричал ему вслед Виталик. Лёва обернулся, чтобы достойно ответить на это, но тут в приёмной, как всегда неожиданно, появился Константин Петрович.

— Та-ак! — поправляя очки, протянул он и внимательно оглядел всех четверых.

— Мы успокаивали ценного сотрудника Лёву и пересказывали ему содержание книги, а сейчас уже идём по местам! — вытянувшись в струнку, отрапортовал Шурик.

Ох, не надо было ему привлекать к себе внимание!

— Вы не думайте, я помню, кого назначил ответственным за распространение слухов, — смакуя каждое слово, произнёс коммерческий директор. — Лёва честно справляется. Одно ток-шоу чего стоит.

— Завтра ещё две публикации будут, — ввернул тот.

— Вот! — Цианид поднял палец вверх. — Завтра будут ещё две публикации. Потом Виталик. Втёрся в доверие к самому Порфирию Сигизмундовичу! Ну, это, считай, вообще вписал себя в историю мирового кинематографа. И нужную нам сплетню — тоже.

— Так Сигизмундыч этот режет свои фильмы и отснятый материал бракует то и дело, — напомнил Виталик. — К тому же сегодня не мой день.

— Сам факт важен! — Когда Константину Петровичу нужно поставить кого-то в пример, все прежние грехи забываются. — Про Марину с Галиной и говорить нечего — они просто… как это говорится… порвали танцпол! На европейский уровень вывели нашу тему. И только Александр Курманаев, ответственный, между прочим, не менее, чем Лев Разумный, и пальцем не пошевелил, чтобы сдвинуть это дело с мёртвой точки.

— Так оно и без меня двигается, — обезоруживающе улыбнулся Шурик.

— Это отговорка бездельника и лентяя! Вспомни о своих многочисленных знакомствах! И позвони хоть кому-нибудь, просто чтоб совесть свою очистить!

— Хорошо, — покладисто кивнул Шурик. — Уже иду звонить Мише Ёжику.

Легко сказать «иду». По пути на своё рабочее место Шурик набрал все три известных ему телефонных номера бывшего однокурсника, а ныне — главного редактора главного городского журнала. Ни один номер не ответил. Это была не новость.

Миша поступал так ещё в студенческие годы. Он первым на курсе обзавёлся громоздкой трубкой, больше похожей на рацию, и отключал её всякий раз, когда уходил на дно. Причины ухода на дно были самые разные: невозможность вернуть долги, кризис романтических отношений, творческий тупик. Что Миша делает на дне, никто не знал. Но возвращался он всегда бодрым, свежим, с новыми идеями. И только Мишин взгляд после каждого такого заныривания становился всё тяжелее и тяжелее. К четвёртому курсу этот взгляд не могли выдерживать не только однокурсники, но даже некоторые молодые преподаватели.

Шурик вздохнул и набрал номер редакции.

— Здравствуйте! — лучезарным голосом ответила женщина-робот. — Вы позвонили в редакцию журнала «Невские перспективы»! Ваш звонок очень важен для нас! Чтобы связаться с рекламным отделом, нажмите ноль!

Шурик ждал.

— Чтобы поблагодарить нас за нашу работу, нажмите один, — ласково пропел автоответчик.

Шурик ждал.

— Чтобы прослушать информацию о точках распространения журнала, нажмите два, — чуть менее восторженно сообщила трубка.

Шурик ждал

— Чтобы узнать об условиях льготной подписки, нажмите три, — будничным тоном сказал телефон, и стало понятно, что говорит не робот, а самая обычная, земная женщина из плоти и крови.

Шурик ждал.

— Чтобы сообщить о найденных опечатках, нажмите четыре, — с угрозой в голосе сказала гражданка из трубки.

Шурик вздрогнул, но не отступил.

— Чтобы поучить нас оформлять обложку, нажмите пять! — прорычала дьяволица, которой наступили на хвост.

Шурик был твёрже камня, к тому же не собирался никого ничему учить, он всего лишь хотел поговорить с Мишей Ёжиком.

— Чтобы узнать что-то ещё, дождитесь ответа секретаря! — нежным синтетическим голосом промурлыкал телефон. — И помните, ваш звонок очень важен для нас.

В трубке заиграл приятный летний джаз. Шурик ждал ответа. Ждал, ждал и ждал. Секретарь всё не отвечал. Видимо, очень устал. И с Мишей Ёжиком его не соединит. Раздались короткие гудки. Шурик перезвонил на другой телефон и ещё раз ознакомился с гаммой настроений автоответчика. Нет, всё-таки секретарь очень занят. Как жаль. Придётся топать в редакцию «Невских перспектив» самому.

Родители уличили Аню в прогулах. И попалась она совсем глупо, но отступать было поздно. С позором — хорошо хоть не с мигалками — её утром отвезли на учебу. Чтоб не шлялась где ни попадя с кем не надо, а училась, набиралась ума, стала хорошим управленцем. Аня была не против того, чтобы когда-нибудь — в будущем, отдалённом, невообразимом, — стать хорошим управленцем. Сидеть в дорогом кресле и управлять. Быть царицей, мудрой и справедливой. Внедрить внедрение по облегчению жизни офисных служащих. Чтоб раб судьбу благословил. Но это будет потом, зачем торопить события? Сейчас нет ничего важнее этих тревожных часов, которые она проводит в «Фее-кофее», сплетая невидимую нить между ним и собой.

Кое-как досидев до конца первой пары, будущая внедрительница внедрений устремилась — сквозь толпу медлительных, каких-то сонных, совсем не живых, будто никогда никого не любивших людей — туда, на набережную Обводного канала, где без неё уже могло случиться что угодно.

Охранник оглядел её, как людоед, который не так давно стал вегетарианцем и ещё не забыл своих прежних привычек, — только что зубами не щёлкнул. За барной стойкой опять маячила обладательница разноцветных косиц.

Аня сделала заказ, она уже вычислила самое дешевое и низкокалорийное блюдо, которое, вдобавок ко всему можно было смаковать хоть целый час. Этот шедевр выдумала Елена Васильевна, специально для Костыля. Когда ей надоел его дежурный вопль «Хозяйка, мечи на стол харчи, у мужика от голода портки спадают!» — она стала готовить — специально для него — рагу из продуктов, у которых истекал срок годности. Некрупный жилистый Костыль умудрялся съедать за один присест целую кастрюлю этого варева. Однажды Джордж по ошибке внёс это чудо-блюдо в основное меню. У Костыля появились конкуренты: главным образом те, кто, как и Аня, хотели подольше посидеть в «Фее-кофее», имея перед собой на тарелке законный повод.

Итак, Аня смаковала «Любимое рагу Костыля», а Костыль ревниво следил за тем, чтобы она не заказала вторую порцию.

Дверь открывалась и закрывалась. Кто-то входил, кто-то уходил, не докладывая о себе и не прощаясь. Разговоров почти не было — в это время кафе заполняли одиночки. Звенела ложечка о край фарфоровой чашки. Звучала музыка, под которую хотелось растянуться на полу и помедитировать в своё удовольствие.

Дверь в очередной раз распахнулась, но с каким-то жалобным и в то же время торжественным звуком, что-то вроде «Уиии-тадам!». Охранник-людоед, который от нечего делать изгрыз уже целую упаковку зубочисток — их трупики горкой лежали в пепельнице у его ног, — поднялся, раскинул руки так, словно собирался за раз унести на себе все сокровища из пещеры Али-Бабы, и, ухмыляясь, двинулся вперёд.

— Здорово, старушенция! — прохрипел он. — Права у тебя ещё не отобрали за езду без правил?

— Привет, Костылик. А тебя не запекли ещё под решетку? — с каким-то странным акцентом отвечала «старушенция».

Барменша с косицами уже махала ей рукой и посылала воздушные поцелуи. Из других залов спешили обычно неторопливые и расслабленные официанты. Даже повариха Елена Васильевна, которую Аня, по примеру многих посетителей, откровенно побаивалась, оставила свои кастрюли и сковородки, чтобы поприветствовать гостью.

— Елизавета, душа моя! — взвизгнула она. — Что у тебя с лицом? Ты заболела? Мы тебя вылечим! Жора тебя вылечит! Теперь ты снова дома и я могу быть спокойна!

Аня аккуратно переместилась на соседний стул, чтобы получше разглядеть бедную больную Елизавету. Посреди зала стояла крупная, пышущая здоровьем дама в брючном костюме цвета слоновой кости и того же оттенка замшевых туфлях. Не было никакого сомнения в том, что она передвигается по городу на автомобиле, а не на своих двоих, как Аня. Иначе бы забрызгала всё это великолепие осенней питерской грязью. Но почему Елена Васильевна решила, что эта женщина больна? Если так, то остальные посетители кафе умерли ещё до рождения.

Анна-Лиза (а это именно она произвела такой переполох в «Фее-кофее») была честным шемобором. А честные шемоборы всегда исполняют договора, которые подписали. Кто же знал, что Алиса сформулирует своё желание так: «Пойди в кафе к Джорджио в макияже, который сделаю я». Могло быть и хуже, конечно. Если бы Алиса расписала Анну-Лизу под клоуна из Макдональдса, или участников группы «Кисс» (всех разом), она всё равно пошла бы в таком виде в «Фею-кофею». А так — ничего. «Элегантный дневной макияж», как называет это Алиса, или «Полное отсутствие цвета», как увидела Анна-Лиза.

Нерадивая ученица долго колдовала над её лицом, где-то добавляла, где-то убавляла, извела уйму косметики — и всё ради чего? Анна-Лиза посмотрела на себя в зеркало — бледная бесцветная маска, не сразу и разглядишь, что у маски накрашены ресницы, про тени, румяна и помаду и вовсе не приходится говорить. Зачем вообще краситься, если этого никто не увидит? Да ещё и тратить столько времени и ресурсов!

Суета вокруг гостьи утихла. Все желающие засвидетельствовали ей своё почтение и постепенно разошлись по местам. Даже Елена Васильевна, нашептав прежде ей что-то на ухо, удалилась на кухню.

«Это, наверное, какая-то знаменитость. Может быть, писательница. Или политик. Да, наверное, политик», — решила Аня. Она совсем не интересовалась политикой, и никого не знала в лицо. Но тут же оставила свои догадки, забыла о них.

Потому что из коридора, ведущего в служебные помещения, вышел он.

Он вышел, остановился, сделал шаг вперёд, снова остановился, поправил волосы, собранные в аккуратный пучок, нахмурился, схватил салфетку и начал стирать с ближайшего стола видимые ему одному пятна.

«Ну же, решайся!» — подумала Аня. Она сама уже была готова помочь ему решиться, как вдруг он отвлёкся от стола, сунул салфетку в карман и сделал несколько торопливых шагов, но почему-то не к ней, а к женщине-политику.

— А предупреждать не пробовала? — спросил он. Потом наклонился к обладательнице светлого костюма и прикоснулся щекой к её щеке.

Аня уронила вилку.

Джордж и Анна-Лиза сели за свободный столик друг напротив друга и некоторое время молчали о последних новостях. Когда один из них прервал молчание, каждый снова знал о другом всё.

— У меня опять Маркин в гостях.

— А у меня вместо хвоста — Алиса.

И снова молчание. Поговорить они могли в любой момент — стоило набрать номер, написать письмо или послать сообщение. Но быть рядом — не падать друг другу в объятия, не обмениваться нежнейшими прикосновениями, а просто быть — гораздо важнее, чем сотрясать воздух словами. Настоящая близость — это необходимость и умение быть рядом, не произнося ни слова.

— Как будто я говорила не с тобой, а с твоим телефоном. А сейчас — с тобой. А ты? — почувствовала эту разницу Анна-Лиза.

— А я как будто сам с собой говорил о тебе. А сейчас — с тобой и о нас.

— Плохой телефон. Надо менять на распродаже.

— Ничего не надо менять. Просто слова, которыми мы пользуемся, не являются точным инструментом. Точным инструментом является понимание. Пониманием можно обозначить мысль или явление в трёх и более измерениях. Словом — только в двух. Вписав его в пропись между заранее начерченными линейками. Из-за этой двухмерности объём всегда ускользает. Ты зарисовываешь понимание словами — и вот опять это только его тень, в лучшем случае — подвижная. Но понимание нельзя передать другому напрямую, телепатически. Если он не понимает, приходится использовать слова. Потому-то они ещё не вышли из употребления.

— Это всё такие слова…

Постепенно молчаливое понимание между этими двумя стало объёмным, почти живым, и начало заполнять зал. Посетители вздрагивали, случайно поняв то, что им понимать было ещё рано, тревожно оглядывались по сторонам в поисках источника просветления, но, конечно, не догадывались посмотреть прямо перед собой.

Когда понимание грозилось выплеснуться на улицу, Джордж и Анна-Лиза разом поднялись на ноги и направились к чёрному ходу.

Джордж вспомнил о своих прекрасных концепциях и без всякой жалости вышвырнул их из головы. Находиться с кем-то в одном мире и находиться с ним в одном мире и вдобавок совсем близко — это не одно и то же. Находиться рядом — это вдвоём быть одним миром. Когда вы не рядом, можно обмениваться словами и утешать себя концепциями. Когда рядом — слова и концепции отступают, начинается жизнь, такая, какой она, должно быть, была в раю и какой она однажды снова станет.

Аня глядела им вслед. Что объединяет этих людей? Точно не любовь. Любовь — это крики, эмоции, объятия, особенно после долгой разлуки. Это напоказ, как у Алёнки с Ильёй из параллельной группы. Это сразу видно.

Но не слишком ли много в этой пьесе посторонних персонажей? Сердечный друг в пальто — раз. Но он, конечно, джентльмен и посторонится, когда поймёт, как Джордж и Аня подходят друг другу. Женщина-политик — два. Она не конкурентка на любовном фронте, но какую-то власть над ним имеет. Надо выяснить. Барменша в косицах — три. Вот за ней стоит проследить отдельно. Она-то и внушает главные опасения.

Шурик умчался в редакцию «Невских перспектив», на ходу выдумывая повод для разговора с Мишей Ёжиком. В кабинете стало пусто-пусто и тихо. Денис с удивлением отметил, что в тишине работается труднее. Без шуршания конфетных обёрток, шелеста страниц, разговоров запросто, наполняющих кабинет, когда там хозяйничает Шурик, — совершенно невозможно сосредоточиться на монотонной работе.

Денис отметил этот факт как курьёзный, решил, что всё дело — в привычке, и вышел в приёмную. Там-то тишина бывает разве что ночью.

Наташа, сидя за своей конторкой, тихо говорила по телефону, прикрыв трубку рукой. Она была словно журчащий ручей или, скорее, нимфа этого ручья.

Денис заварил чай и отошел к журнальному столику. Посмотрел на часы. Надо дать напитку настояться около пяти минут, после чего можно будет присесть на диван и выпить пару чашек.

Прибежал Виталик, без спросу приподнял крышку заварочного чайника, понюхал содержимое. Кивнул одобрительно, но всё-таки направился к кофейному автомату.

— Вредно для сердца так много кофе пить, — сказал Денис, обращаясь скорее в пространство.

— Для сердца вредно — страдать от разлуки с объектом обожания. А я уже час, если не больше, разлучен с моим любимым напитком! — был ответ.

Денис лишь снисходительно хмыкнул. Виталик слишком уж высокого мнения о своих коммуникативных навыках, а на деле — трепло гороховое. Вот и с букинистом не смог найти общий язык, тогда как он, Денис… Впрочем, постойте-ка. Денис так же, как Виталик, позорно провалил это задание. Отличие лишь в том, что хозяин по-разному отвлёк каждого из них от главной цели визита.

«Вот! — прокомментировал внутренний голос. — Он же сказал, что дело попалось трудное. А ты: «отвлекаться на мелочи», «думать о чём угодно», а сам хорош ли?»

Денис растерялся — внутренний голос прежде никогда не нападал на него так яростно. «Так ты раньше всегда сам исправлял свои ошибки. Ну-ка извинись!» Денис скрестил руки на груди, вцепился пальцами в предплечья так, что побелели фаланги. Нет, никогда, ни за что. Он умеет признавать свои ошибки. Уже признал. Внутреннему голосу это известно. Но извиняться перед Виталиком, тем более в присутствии Наташи, он не станет — слишком унизительно!

Словно услышав его мысли, Наташа закончила разговаривать по телефону и понесла документы на подпись шефу.

Техник отошел от кофейного автомата с полной чашкой кофе, сделал щедрый глоток, поперхнулся, закашлялся, слёзы брызнули у него из глаз. И перед таким человеком — извиняться?

Виталик подошел к Денису, поставил свою чашку рядом с его заварочным чайником, снял очки, вытер глаза подолом футболки, надел очки и тихо сказал:

— Как честный человек. И исключительно в рамках гуманитарной помощи отсталым племенам. Короче, я тебя прощаю.

— Прощаешь — за что? — высокомерно спросил Денис.

— Ну, я вижу, что тебе хочется попросить у меня прощения за букиниста. Ты-то думал, что дело пустяковое, просто я — дурак с мороза. А дело оказалось посложнее. Может так получиться, что и я, например, не дурак, а даже не хуже тебя. Но извиняться ты не станешь, так и будешь носить этот груз на сердце. А для сердца это вреднее, чем пить кофе вёдрами.

— С чего ты взял, что я не стану извиняться? — растерялся Денис. И даже руки расцепил.

— С того, что ты никогда не ошибаешься. А я, напротив, только и делаю, что ошибаюсь. Потому что я живу, а ты оцениваешь чужую жизнь. Ну, это не относится к теме нашего сегодняшнего урока.

— Урока?

— Конечно. Люди нужны друг другу либо для радости, либо для учёбы. Моё существование радости тебе явно не приносит. Значит — вариант номер два. Поэтому я прощаю тебя, и закроем тему. Ты по-прежнему правее меня на десять или двадцать ситуаций. Ты потерял только одно очко — это же чепуха, если принять во внимание тот факт, что скоро я снова по-крупному облажаюсь в твоих глазах. Но видишь, какое дело. Если бы ты не попросил у меня прощения — ты ведь попросил его у меня, верно?

— Будем считать, что да, — процедил Денис, но тут же поправился: — Я хотел сказать — прости меня. Букинист оказался действительно крепким орешком.

— То ещё орешище этот дед! Не представляю, как там бедный наш Гумир. Ну вот, ты попросил прощения, а я тут же тебя простил, потому что я милый и незлопамятный.

— А если бы я не попросил?

— А если бы не попросил, то завтра ты был бы впереди меня уже не на десять, а на девять ситуаций. Послезавтра — на восемь. А через некоторое время счет пошел бы в минус.

— А если бы я попросил прощения, а ты меня не простил?

— Тогда бы отсчёт минусов пошел у меня. Но и этого не случилось. Потому что для хорошего человека мне ничего не жалко. Даже прощения!

— Иногда мне кажется, что я тебя понимаю. А иногда…

— Это потому, что мы говорим на разных языках. Причём, заметь, их придумали не то что на разных планетах, а в разных галактиках. Они настолько отличаются друг от друга по смыслу, что кажутся схожими по звучанию. И в этом главная опасность.

— Это как «ложные друзья переводчика»? Одинаковые по звучанию слова двух языков, обозначающие разные вещи? Понимаю, понимаю.

— Возможно, это понимание — такая же иллюзия. Каждый человек — отдельная вселенная, и говорит он на своём собственном языке. Другой понимает его тем лучше, чем больше хочет понять.

— А если другой хочет, чтобы поняли его самого?

— Дохлый номер. Тот, кого ты сам не хочешь понять, вряд ли поймёт тебя в ответ. Ты повернулся к нему тёмной стороной. Его телескопы бессильны что-либо увидеть.

Денис почему-то вспомнил Дерезу. Как бы ни перепрыгивала она с темы на тему, с мысли на мысль, он всегда понимает её. Даже если она начинает говорить на невообразимой смеси молодёжного сленга и интернет-жаргона. Наверное, потому, что он хочет понимать её так же, как самого себя.

— Теперь я тоже начал опасаться за Гумира. — сказал он вслух, — Если книжный орешек нашел управу на каждого из нас троих — а ведь мы такие разные, — то и четвёртый вернётся ни с чем. А если старик бывает добрым через день, то дело может принять и вовсе скверный оборот.

— Теперь уже поздно опасаться. Он, наверное, уже там. — Виталик схватил чашку, залпом допил кофе и воскликнул: — Сегодня на ринге — книжный орешек против компьютерного терминатора! Вселенная замерла и ждёт результата битвы века!

Денис не улыбнулся, и вообще никак не отреагировал на эту фразу. Шутка не удалась. Да Виталику и самому было не смешно.

Анна-Лиза уехала в «Фею-кофею», а её ученица осталась в номере — отдыхать и готовиться к новой встрече с Бойцами.

Отдыхать — р-раз. Отдыхать — р-раз. Отдыхать, ну же!

Но уж больно интересно — как они там? Эти двое, которые подходили друг другу, как никто из тех, кого встречала в своей жизни Алиса. Да, она вмешалась в их историю. И не слишком удачно: обычно она не разрушала чужих отношений, напротив, привносила в них нечто новое. Появлялась, исчезала. А пара оставалась. В этом был особый шик: слизнуть с торта кремовую розочку, да так ловко, чтоб никто вокруг и не заподозрил, что розочка там когда-то была. А теперь напоминание об этой розочке мешало ей сосредоточиться. И, может быть, именно из-за этого она так до сих пор не врубилась, как всё-таки работает защита. Ей не было стыдно, разумеется: скорее, неловко. Как будто она выбежала на улицу в домашних брюках, без макияжа и с растрёпанными волосами, и попала на первые полосы газет.