Тринадцатая редакция. Неубедимый Лукас Ольга

В конце концов, она должна проверить, как исполняют её желание. Может быть, Анна-Лиза вовсе и не поехала в кафе к Джорджио? Или поехала, но по пути перекрасилась в своей обычной манере — и все старания Алисы пошли насмарку? Или поехала, постояла на пороге, такая красивая и загадочная, — и тут же смылась? Или вдруг балбес Джорджио именно сегодня отлучился по делам — есть же у него дела за пределами этого пряничного домика? Не эльфы же его прямо на дому стригут, например?

Алиса собралась, вызвала такси. Таксиста рассмотрела в окно очень тщательно: нет, не похож на переодетую старуху. Можно ехать. Сейчас, когда Анны-Лизы нет рядом, очень бы не хотелось столкнуться с настоящими Бойцами — а эту возможность отметать не следует.

Вчера вечером, когда вымокшие шемоборы ни с чем вернулись в номер, вымылись, переоделись и отогрелись, у них снова зашел разговор о «странных старухах».

— А что всё-таки будет, когда я их найду? — поинтересовалась Алиса.

— Будут прятки со смертью.

— Они что, по-настоящему могут убить? — наконец дошло до ученицы. — Не обездвижить, не лишить умения — а именно убить, насмерть? Но почему? Мы-то не убиваем никого.

Молчание.

— Так, а можно без пряток со смертью? — не сдавалась Алиса. — Может быть, есть такой… музей… или лаборатория… Где в вакууме и под давлением хранится эталонная единица защиты? Чтоб рассмотреть её со всех сторон. Мне кажется, так я смогу понять лучше.

— В себя смотри, — строго сказала Анна-Лиза. Она не хотела углубляться в эту тему.

Да, такое место, где защиту можно рассмотреть и чуть ли не потрогать руками, в каждом городе обязательно есть, но его ведь надо искать. Учитель Эрикссон рассказывал что-то — про Хозяина Района? Владельца Места? Держателя Покоя? — забыла точное название, а также про места, где мунги и шемоборы могут сидеть рядом и вести переговоры без риска для жизни, но это было давно, напрямую не касалось способов легко заработать деньги, и Анна-Лиза мало что запомнила. Потому-то она, прожившая несколько месяцев рядом с Хозяином Места, в таком заведении, где защита струится под потолком, как дым ароматических палочек, так и не сообразила, с чем имеет дело.

Удивительно, но далёкая от мунго-шемоборской науки девочка Аня, влюблённая в загадочного владельца «Феи-кофеи», довольно быстро поняла, что здесь, под этими сводами, её словно накрывает невидимая маскировочная сетка. Иначе как объяснить тот факт, что «Любимое рагу Костыля» давным-давно съедено, она уже второй час сидит над одной (быстро опустевшей) чашечкой, свободных мест в кафе почти нет, охранник время от времени поглядывает на неё, но до сих пор ещё не вышвырнул на улицу. Ну, пусть попробует вышвырнуть, она будет брыкаться, кусаться и вырываться! И, может быть, Он придёт ей на помощь и скажет охраннику: «Руки прочь!», а Ане скажет: «Идём со мной, детка!» И они пойдут. Куда пойдут — непонятно, главное — вместе.

Открылась дверь, произнеся удивлённо, на иностранный манер: «Уы-ы-ы?». Вошла какая-то знаменитость (Аня несколько раз видела её портреты на обложках журналов).

Свободных мест не было совсем.

Охранник снова оглядел зал, задержал взгляд на Ане («Сейчас начнёт вышвыривать, а я буду визжать!») и, посвистывая, удалился в служебные помещения. Вскоре вернулся — принёс небольшой плетёный столик и два стула, втиснул их в угол и, довольный, вернулся на своё место. Знаменитость водрузила на столик ноутбук и приманила пальцем официанта.

Через некоторое время в кафе вошел мужчина в дорогом светлом пальто, тот самый, которого Аня приняла за сердечного друга хозяина. С каким-то даже ужасом он оглядел переполненный зал. Подошел к охраннику. Повернулся было, чтобы уйти — и вдруг увидел знаменитость за плетёным столиком.

Дмитрий Олегович всю ночь решал задачу Эрикссона, так, что под утро во сне к нему пришли Часть, Целое и Искомое, похожие на крошечных безымянных существ, нарисованных Туве Янссон. Они сказали, что долго искали его, и теперь замуруют в лошадь Медного всадника. Потом пришел сам всадник (без лошади) и просил оставить его в покое, так как из-за подобных дурацких снов у него бессонница. Потом был полёт над ночной поляной, засаженной огромными желтыми цветами, словно светящимися в темноте. Шемобор проснулся с мыслью «Мы, летучие мыши, питаемся на лету». Не сразу понял, что такое «налету», которым питаются летучие мыши, а когда понял, подмигнул красному бегемотику на скатерти и попытался поставить себе диагноз. Получилось что-то длинное, нескладное, на латыни.

Вчера весь день он ходил по добытым в Сети адресам и выспрашивал, выискивал, выпытывал. Из всех участников реставрации памятника только один — самый молодой — не покинул прежнее место работы и не ушел на пенсию. Но разговор с ним ясно показывал, что Медного надо оставить в покое, потому что это тупиковый путь. Сон только подтвердил эти предположения. Надо забыть про всё, что он придумал до этого момента, и начать сначала.

Едва только шемобор принял душ и пришел в себя, как в двери заворочался ключ и квартиру наполнил аромат духов Анны-Лизы, её голос, её воля и её сила. Она как будто никуда не уезжала и уже по-хозяйски распоряжалась в доме. Джордж светился, как новенький радиоактивный пятак и пытался развеселить друга, чтоб тому тоже стало понятно: наш мир — прекраснейший из миров. Дмитрий Олегович, измученный безрезультатными поисками, вяло огрызнулся в ответ на какую-то шутку и покинул поле боя.

Надежды получить завтрак в тихом, прохладном, полупустом кафе разбились о реальность. В окрестных офисах начался обеденный перерыв, и клерки жевали, грызли и кусали, как будто не ели до этого дня три. На фоне этих чревоугодников выделялась только испуганная девочка, которая сидела и чахла над чашечкой кофе. Костыль, осклабившись, сообщил, что мест нет, но он, из личного расположения, может принести из подсобки ещё один столик, предназначенный для летней веранды, да найти какой-нибудь колченогий табурет.

Дмитрий Олегович собрался ретироваться — и вдруг увидел Алису. Отшатнулся, наткнулся спиной на полку с настольными играми, чуть не уронил коробку с шахматами. Вспомнил, как упустил свой шанс этим летом. Повесил пальто на вешалку, взял в руки шахматы, неловко, как коробку конфет, которую у всех на глазах придётся вручить «нужному человеку», и подошел к плетёному столику, за которым сидела Алиса.

— Приветствую вас, — сказал он и без приглашения сел за стол. — Тут совершеннейшее столпотворение. Филиал Вавилона. А мне так хотелось попить кофе в приятной компании.

Он говорил сейчас ровно то, что думал. Но прозвучало это неискренне и неловко. От Алисы его отделяла крышка ноутбука. Он видел своё отражение на чёрной полированной поверхности и как будто говорил сам с собой. Но вот ноутбук захлопнулся. «Приятная компания» соизволила снизойти до него.

— Привет. Ты здесь так и живёшь? — равнодушно спросила она.

— Нет. Заехал в гости. Так совпало. Хозяин вот выгнал меня на улицу с утра пораньше. То есть я сам ушел.

— А разве ещё утро? — удивилась Алиса.

— Там, где я провёл почти полгода, — да.

Зачем он это сказал? Вот сейчас она начнёт расспрашивать его об экзотической стране, где утро начинается, когда у нас уже день перевалил за середину, а ему и соврать нечего. Но Алиса расспрашивать не стала. Она молчала и ждала, когда собеседник сам предложит ей тему разговора. А лучше — целый веер тем, на выбор.

«О чём говорить? О чём с ней говорить? Она же раскусит меня, если я ей буду голову морочить. А если напрямик пойти?»

— Может, в шахматы сыграем? Я хочу отыграться. Поддаваться не буду, — выдавил из себя Дмитрий Олегович и положил доску на край столика.

— Я ещё не придумала новые ставки. А старые больше не действуют, — последовал ответ. — Раньше я была как полководец древности. Видела хорошие земли и тут же завоёвывала их, присоединяла к себе. А теперь я турист. Вижу хорошие земли, смотрю на них — и, не останавливаясь, еду дальше.

— А если земли совсем ничейные?

— Полководцев не интересуют ничейные земли! — засмеялась Алиса. — Ничейным нужен Колумб. За этим, пожалуйста, не ко мне.

«Колумб, — застрекотали колёсики в голове Дмитрия Олеговича. — Часть и Целое. Америка Северная и Южная… С Эрикссона станется меня на другой континент отправить. Искомое — внутри. Капитан Америка? Капитан, капитан Очевидность…»

Последнюю фразу он, разволновавшись, произнёс вслух.

— Христофор Колумб — капитан Очевидность? — удивилась Алиса. — Это что-то новенькое.

— Да нет, это я — капитан Невероятность, — попробовал отшутиться Дмитрий Олегович. Ужасно неловко вышло. Зачем шутил?

— Понимаешь, — попробовал он подойти с другой стороны, — я уже несколько дней не могу разгадать одну загадку. Глаз замылился совершенно. Уже не отличаю годные идеи от бредовых.

Впервые с начала разговора — а может быть, и в первый раз с момента знакомства — Алиса поглядела на него с любопытством. Загадки она любила. Кроме того, ей надо было отвлечься. Сидя за ноутбуком, она не почту проверяла, не блог свой обновляла, как можно было подумать. Она, окончательно отчаявшись, пыталась вывести формулу защиты. Просто сидела и записывала в одной колонке «мысли и действия», в другой — «ощущения». Выходило и бессмысленно, и бессистемно, но она хотя бы пыталась.

— Загадки я люблю, — сказала Алиса вслух.

На свет был извлечён изрядно уже истрепавшийся листок.

— «Первая часть вмещает в себя всё, в том числе и вторую, — прочитала Алиса. — Вторая зачастую бывает больше целого. Искомое названо в честь того, что названо в честь него. Впрочем, то, в честь чего оно названо, непременно отыщется внутри».

Но откуда он знает про защиту? Так просто и так ясно. Первая часть — внешняя — укрывает собеседников и их доверительные отношения от посторонних глаз. Но сами доверительные отношения, тот микромир, который возникает под защитным колпаком, зачастую несравнимо больше «целого», то есть той цели, ради которой выставляется защита. Значит, устанавливая защиту, надо в первую очередь думать не о том, чтобы укрыться, а о том, ради чего создаётся это укрытие.

Хотелось поскорее проверить это озарение на практике, но для начала нужно было избавиться от этого скучного любителя шахмат.

— Ну, так что? — не выдержал любитель шахмат. — Есть какие-нибудь версии?

Алиса прищурилась — ха, так я тебе и открыла свою версию. Она поглядела по сторонам, скользнула взглядом по стене. Там был изображен плывущий по реке старинный парусный флот, причём корабли были сложены из кофейных зёрен, а паруса сшиты из чайных листьев.

— Нева, — сказала наобум Алиса. — Это река Нева. Сам посуди: Малая, Большая, Средняя Невка. И вдобавок ещё — Малая и Большая Нева. И все они — части целого, именуемого просто Нева. Где часть, что искомое, а что внутри — попробуй угадать.

— Нева, — как зачарованный, повторил шемобор.

Странная какая-то версия. Но, наверное, она права. Просто ему недоступен ход её мыслей.

Аня не верила своим глазам: здесь, на виду у всех, плетутся заговоры и интриги. Друг хозяина как бы случайно присел за столик к знаменитости с ноутбуком, показал ей шифровку и выбежал вон. Да ещё и шахматы оставил. Шахматы — это опознавательный знак, не иначе. Вскоре знаменитость, отодвинув шахматы, сложила в сумочку ноутбук и откланялась. Ну, правильно, информацию получила, понесла дальше. Тем временем где-то в служебных помещениях строят планы по захвату мира хозяин и женщина-политик. А вдруг и остальные посетители — никакие не посетители, и само кафе — лишь прикрытие для каких-нибудь бесчестных людей? Может, бежать отсюда, бежать, пока не поздно? Но, кажется, уже поздно.

— Алё, мадам.

Аня вздрогнула, как будто заговорщики схватили её и принудительно вербуют в свои ряды. Но это был всего лишь охранник. В руках он неловко держал вазочку с мороженым.

— Подарок от заведения, — хриплым голосом сказал он. — Короче, вам от меня. Чего сидеть просто так?

Когда целыми днями торчишь в полуподвальной каморке, когда выходишь на улицу только ночью, чтобы в одиночестве посидеть на набережной, да на обратном пути забежать в магазин «24 часа» — купить самой дешевой еды и курева, по сторонам особенно не смотришь. В комнате не заблудишься даже в темноте, цены известны заранее. Мир сужается, съёживается, весь помещается в твоей голове. Он не становится меньше — ты становишься больше. Но это ничего в твоей жизни не меняет, ровным счетом ничего. Ты не глядишь на этот мир, но вмещаешь его в себя и по ночам, в абсолютном безмолвии, наяву летаешь среди звёзд, сидя за столом в своей каморке. И это тоже ничего не меняет в твоей жизни.

Гумир шел по Невскому, щурился, озирался по сторонам. Казалось, что все люди здесь и сейчас — неспроста. И смотрят, как же они на него смотрят! Хотелось забиться в щель, красться вдоль стены, но тогда он доказал бы, что его подозревают не зря, и его живо бы скрутили. А если идти в толпе, быть как все, то можно и проскочить незамеченным.

Привыкнув к простору широкого проспекта, смирившись с необходимостью лавировать в толпе, среди зонтиков и сумок, Гумир понял, что не может разглядеть ничего, что находится от него на расстоянии дальше двадцати шагов. Огромный мир — какой же он огромный! Куда как больше склада банановой компании, где Гумир, кстати, давно уже не был. И намного, намного разнообразнее — и бананового этого склада, и книжного склада в подвале Тринадцатой редакции.

Он уже не озирался, он щурился, хотя солнца никакого не было, и злился на себя за то, что не видит вон тот дом, тех людей, то размытое пятно. Видимый мир, показавшийся было таким огромным, вновь съежился.

Дождь сменил направление — только что честно лил сверху вниз, теперь же швырял пригоршни воды несколько наискосок, так, что вскоре залил гениальному программисту очки, глаза, проник под дождевик. Гумир шел почти на ощупь — стряхивал капли с окуляров, оглядывал местность, пробегал несколько шагов, снова стряхивал капли. Вот теперь люди действительно оборачивались на него, но он уже не видел этих взглядов, да и ему было всё равно.

Кое-как добрался до Малой Морской, ощупывая стены, спустился вниз, в полуподвальчик букиниста.

Снова снял очки, встряхнул их, протёр, но надевать обратно не спешил. Лавка была словно написана акварелью, нежными пастельными тонами, несколько чересчур размыто. В акварельном пейзаже двигались какие-то тени. Пахло сливочно-мясным соусом, густым, вкусным — наверное, из ближайшего ресторана запах занесло. После антигуманных котлет из целлюлозы, которыми толком и не насытишься, вдыхать этот запах было приятно и немного грустно.

Тени продолжали перемещаться с места на место, одна из них подошла вплотную и беззлобно проворчала:

— Ну, ну, не стойте на проходе. Чуть левее отойдите и любуйтесь себе сколько хотите.

— Сейчас… я не вижу. — Гумир в доказательство вытянул перед собой руку, в которой сжимал очки. Чтобы тень не думала, будто он просто так тут стоит и глазеет по сторонам.

— Хорошие очки. Главное — прочные. Вот, протрите. У вас ведь в них стопроцентное зрение, верно? Мои чуть послабее будут.

Гумир нащупал протянутый ему кусочек замши, тщательно протёр стёкла, надел очки и уже открыл было рот, чтобы сказать: «Очки-то прочные, да вижу я в них уже плохо», и замер.

Акварель превратилась в чёткую цифровую фотографию. Гумир различал пылинки на дальней полке, мог прочитать надписи на истёршихся корешках тоненьких книжек. Как будто не очки он протёр чудесной тряпицей, а свои собственные глаза.

Перед ним стоял очень пожилой человек с густой седой шевелюрой. Его тёмно-коричневая верхняя одежда больше всего напоминала махровый халат, но Гумир решил, что это просто такая разновидность сюртука или какая-то специальная униформа букинистов. В том, что перед ним стоит сам хозяин лавки, сомневаться не приходилось.

— Вы пока оглядитесь, а мне нужно спешить к покупателям, — сказал старик и зашагал между полками.

Когда-то Гумир работал в видеопрокате и думал, что и букинистическая лавка — это такой же точно прокат, только с книгами, и публика в ней такая же.

Но, приглядевшись, он понял, что здешние посетители — совсем особенные, какие-то… букинистические.

Девочка в кремовом кружевном платье с тысячей оборок, воланов и бантиков, похожая на гимназистку-подготовишку, стучала кулачком по прилавку и то требовала, то умоляла дать ей «что-нибудь ещё про душеньку Базарова».

— Барышня, поймите, нет более ничего. Вы всё прочитали, — успокаивал её старик.

— Я не верю, я не верю, что нет! Как это — нет? Какой-нибудь приквел! Или не вошедшее! Или…

— Ничего нет, поверье. Возьмите «Дворянское гнездо».

— Ах, так! Тогда я сама… я сама напишу!

— Творческих успехов, — ответствовал хозяин и протянул руку, словно собираясь погладить любительницу Базарова по голове. Но девочка ойкнула и отскочила в сторону. Потом проворно сняла с крючка на стенке дождевик, тоже с оборками и рюшами, накинула его на плечи и убежала прочь.

Высокий господин, похожий на громоздкий антикварный предмет — несколько раз существенно уцененный, но по-прежнему самый дорогой во всём магазине, — снимал книги с верхней полки, не прибегая к помощи специальной стремянки-табуретки, и тут же ставил их на место, бормоча себе под нос немецкие ругательства.

Три человека в роговых очках, расхлябанной обуви и с немытыми волосами выбрали по пачке таких же точно неопрятных, как и они сами, книг и отчаянно торговались за каждую копейку.

Мелькнула женщина в чепце. Прошелся туда-сюда и скрылся среди полок господин в цилиндре. Звякнули где-то шпоры.

Трое неопрятных расплатились и теперь распихивали книги по безразмерным и бесформенным сумкам. Букинист смотрел на них неодобрительно, потом не выдержал и достал из-под прилавка три непромокаемых брезентовых мешка.

— Спасибо, спасибо, спасибо! — начали кланяться неопрятные, с каждым поклоном становясь всё более ухоженными. Выходили из лавки три моложавых интеллектуала среднего достатка. И волосы у них были вовсе не грязные. Просто так тени легли.

Гумир проводил их взглядом, покачал головой, подошел к прилавку поближе.

Изящная женщина, от которой пахло леденцами и мятой, наклонившись к букинисту, драматическим шепотом говорила:

— Дайте мне какую-нибудь хорошую биографию, но только без личности биографа. Я знаю, знаю, вы можете всё!

— В хорошей биографии всегда есть личность биографа, — отвечал букинист.

— А вы найдите, найдите другую!

— Я бы рад. Но так не бывает. Выбирайте: сухая справка, в которой цифр больше, чем слов, — без личности автора, да и того, о ком он написал. Или — действительно интересная биография, но в ней уж личностей будет предостаточно: и сам герой, и его окружение, и автор, конечно. Он не может не проявиться в тексте: он ведь выбрал этого персонажа потому, что увидел в нём что-то близкое, родное. И зацепился за это близкое, и вокруг него строит повествование.

— Это ложь. Это подтасовка фактов. Я хочу сама, сама найти что-то близкое, мне не нужно чужое.

— Могу знаете что посоветовать? — Букинист немного подумал и указал пальцем на полку: — Воспоминания разных людей, современников. В одной книге. Каждый из них тоже видел в человеке что-то своё, но у каждого это «своё» было разным. И вы наверняка сможете увидеть если не масштаб, то объём великой личности.

— О да, масштаб, объём! — обрадовалась леденцово-мятная дама и сделала несколько торопливых шагов в сторону указанной полки. — Современники-очевидцы, как ни странно, не видят ни масштаба, ни объёма — но передают его лучше, чем потомки.

— Увы, — кивнул ей вслед старик, и продолжал, словно уже разговаривая с самим собой: — Потомки считают себя выше, умнее. Нет ничего омерзительнее снисходительного отношения биографа к своему герою. Ладно бы по имени называл, хотя какой он тебе «Саша» или «Коля», он тебя на двести лет старше, постыдился бы. Но это ещё можно простить. Хуже — отношение свысока, как к ребёнку малому, неразумному. Биограф в глупой своей гордыне думает, что раз он знает наперёд, что случится с его героем через год, два, десять, то он, стало быть, и умнее, и лучше, и выше, и имеет право на панибратство и высокомерные выводы. Он чувствует себя уже автором, а не летописцем! А того не понимает этот человек, что он пишет о жизни другого. Что прошло двести лет, а ему и его читателям тот, другой, интересен. И это уже — объективная данность, против неё не попрёшь. Тогда как о себе самом биограф пока ничего не знает. Ни сколько он проживёт, ни будет ли он интересен потомкам. Ни даже — к каким последствиям приведёт вскользь оброненное на страницах «Саша» или «Коля».

Гумир вежливо ждал окончания монолога. Подошла его очередь, но он совершенно потерялся среди всех этих книг, запахов, чудаковатых посетителей. Хотелось дать задний ход и вернуться в своё уютное гнездо. Он даже начал медленно, на цыпочках, отступать в сторону широкого стеллажа, за которым можно было укрыться, но тут наконец хозяин заметил и его.

— Что-нибудь о кругосветных путешествиях хотите почитать? — спросил он. Гумир, который уже давно не испытывал желания почитать что-нибудь, не связанное напрямую с делом всей его жизни, внезапно почувствовал острое желание почитать — да, именно о путешествиях, о кругосветных.

— И чтоб это на самом деле случилось, а не из головы! — добавил он.

— На самом деле… Всё, что описано, происходит на самом деле — в момент написания. А потом — ещё неисчислимое количество раз, каждый раз, когда кто-то читает это. Но я вас понял. Да, воспоминания отважных путешественников, что может взволновать сильнее? Хочется вместе с ними… Но ничего не выйдет. На шкаф, в котором я хранил подобную литературу, на прошлой неделе напали книжные сеноеды.

— Гады! — разозлился Гумир, который уже представлял, как будут шуршать в его руках пожелтевшие страницы, на которых описано путешествие кого-то храброго куда-то за семь морей. — Надо было сигнализацию… их уже поймали?

— Трудно их переловить. Ничего не помогает.

— Надо было их! — Гумир сжал кулаки, показывая, как надо было нокаутировать каждого, кто посягнёт на книжные сокровища.

— Вы, видно, решили, что книжные сеноеды — это хулиганы такие, которые портят книги?

— Ну… — замялся Гумир. Примерно так он и решил. Портят книгу, а сами при этом жуют какое-нибудь одурманивающее сено. С особым цинизмом.

— Они в некотором роде хулиганы. И портят книги, конечно. Но это насекомые. Их ещё называют книжные черви, но лично я уже привык к тому, что книжные черви — это разновидность людей, не мыслящих своей жизни без чтения.

— Насекомые? — повторил Гумир. Ему вдруг отчаянно захотелось помочь этому славному дедушке, посвятившему свою жизнь любимому и важному делу. — Насекомые, да? Знаете… Около месяца назад я был в таком месте, где хранится очень много бананов, понимаете?

— Много бананов, — повторил старик. — Что ж тут непонятного.

— Там их очень, очень много, просто… — Гумир запрокинул голову, чтобы показать, какие высокие в этом месте стеллажи и все они заполнены бананами.

— Вы не волнуйтесь. Много-много бананов. Их ведь надо кому-то есть.

— Я их ем!

— Сочувствую. Я могу вам чем-то помочь? Хотя я не большой любитель экзотических фруктов. Разве что в овсянку из накрошить…

— Подождите. — Гумир потерял мысль, снова нашел и теперь уже двигался прямо к цели: — Там много бананов. Ими торгуют. Их ем не я один, если вы об этом. Но существуют банановые вредители. Всякие мошки, жуки, червяки. Не очень разбираюсь в этих тварях. Так вот с ними борются при помощи специальных мелодий. Вернее, даже не мелодий, а ультразвука. Можно даже на обычный мобильный телефон такую мелодию установить, вам ничего не сделается, а паразиты разбегутся. Смотрите, мы можем прямо сейчас поискать мелодию против книжных вредителей, установить на ваш телефон. Вы будете перекладывать телефон с полки на полку и так, постепенно, сладите со всеми!

— Прекрасная идея! Просто блестящая! Только вот незадача: мобильного телефона у меня нет, хватает этого, — букинист указал в угол, туда, где стоял стационарный дисковый телефон. Телефон вежливо тенькнул. — Можно я буду играть моим паразитам нужную мелодию на губной гармошке? Уверен, что можно. Я так отвратительно играю на губной гармошке, что разбегаются даже постоянные верные покупатели.

Букинист достал из-под прилавка губную гармошку, стёр с неё пыль, спрятал в карман халата.

— И как я сам не догадался! — воскликнул он. — Ведь столько книг можно было уберечь! Сделаю вам скидку, умопомрачительную скидку! Выбирайте, выбирайте!

Гумир пошарил в кармане, нащупал две монеты по пять рублей. Пошарил в другом. Нашел список Константина Петровича.

Вернулась леденцово-мятная любительница биографий с двумя томиками в строгом тёмно-синем переплёте с золотым тиснением на обложке. Услышала про скидку, спросила, нельзя ли ей тоже скидку, а то денег отчаянно не хватает.

— Это ведь одна книга, просто в двух томах, — начала фантазировать она. — То есть, как бы один том, просто разделённый надвое. И поэтому…

— Я всё понимаю. Но один и один — это обязательно два. И никак иначе, — развёл руками хозяин.

— Ну почему же, — вступил Гумир. — Один и один — это может быть всё, что угодно.

— Доказать сумеете? — усмехнулся старик.

Гумир вынул из кармана пять рублей и положил на стол.

— Это будет один.

— Ну.

Достал вторую монетку и положил рядом.

— Это — ещё один.

— Согласен.

— В сумме?

— Десять рублей, — хором сказали дама и букинист.

— Один и один — получается десять! — объявил Гумир.

— Нет-нет, можно я за один и один заплачу как за два? — заторопилась дама. Нужная сумма моментально обнаружилась в её портмоне. Букинист выдал и ей непромокаемый брезентовый мешок и велел заходить почаще.

Тени в чепцах и цилиндрах мелькали среди полок, но к прилавку не приближались.

— А можете ещё такую штуку отколоть, один плюс один — десять? — оглядевшись по сторонам, спросил старик. И глаза у него заблестели, как у ребёнка.

— Ну, давайте попробуем. — Гумир достал из кармана список желаний, развернул его, прочитал: — Молодая девушка. Везде, во всём, во всех видит красоту. А окружающие считают её страшненькой. От этого ей так горько. Кругом — красота, а она — страшненькая.

— Да, девушек часто заботят такие пустяки, — зевнул старик.

— Но это совсем не пустяк. Вспомните, что вы говорили про биографов!

— И что, я говорил об их красоте?

— Не о красоте. А о том, что каждый видит то, что есть в нём. Значит, в ней, в этой девушке, есть красота, очень много красоты. Ведь она её везде замечает.

— А окружающие все слепые.

— А в окружающих нет ни капли красоты. И они её просто не видят. Но девушка всё равно красива.

— Вы её любите? — усмехнулся старик.

— Нет. Но поверьте, она красива.

— Тогда верю. Если не любите — значит, в самом деле так. Занятно.

В этот момент одна неуверенная в себе барышня, работающая помощником младшего менеджера в огромной бюрократической конторе, отлучилась в туалет. Случайно посмотрела в зеркало. Она так устала, что сначала не поняла, что за красавица смотрит на неё из рамы. А когда узнала себя — и удивилась, и нет. Она в самом деле красива. Надо было дойти до ручки с этими бесконечными ведомостями и сводками, чтобы увидеть и понять это.

— А вот ещё, — Гумир спустился строчкой ниже.

Тени в чепцах и цилиндрах мелькали быстрее. Словно кто-то из озорства начал раскручивать пальцем стрелки часов, подгоняя время.

— Вот, смотрите, так и так. Да? Вроде не выходит. А если так? И предположить, что так…

— Верю! Верю! Верю! — восклицал хозяин лавки. — Как здорово вы умеете всё объяснить! Обожаю такие фокусы!

С каждым «верю» где-то в городе происходило маленькое чудо: исполнялось желание, не выполнимое при обычных условиях.

Стрелки начали уставать и постепенно вернулись в прежний ритм.

— Верю, — медленно сказал букинист и вдруг замер. Лицо его стало похоже на маску — разгладились морщины, но исчез и детский блеск в глазах. Словно пробудившийся от многолетнего сна памятник, он огляделся по сторонам. Вперил взгляд в Гумира. Тот ничего не замечал — он деловито расставлял галочки напротив выполненных желаний.

— А откуда вы узнали про мою лавку? — спросил старик.

— Да на работе адрес дали, — легкомысленно отвечал Гумир. — Кто-то к вам ходил, что-то у него не получилось.

— Да-да, ходил. И не один ходил, — кивнул старик, будто что-то припоминая. — Сегодня я уже устал, но вы — интересный собеседник. Знаете что? Приходите завтра все вместе. Всех-всех приводите. Будет ещё интереснее. Уверяю. А пока — примите в подарок.

Старик нырнул под прилавок, скрылся из виду. Что-то уронил. Тени испуганно метнулись в стороны. Гумир уже привык к ним и не обращал внимания.

— Вот! — Букинист вытащил свёрнутый в рулон кусочек холста, развернул его, оказалось, что это — вышивка, — Сам смастерил. Берите. На стенку повесите или салфетку сделаете. Или думочку. Ещё тут у меня кое-что завалялось. — Из-под прилавка был извлечён пёстрый бумажный прямоугольник. — Передайте самому первому, который здесь был. И не забудьте — завтра я всех жду!

Голос звучал всё тише и глуше. Слова «жду» было уже почти не различить. Ну а чем ещё могла закончиться фраза «Завтра я вас всех…»? Гумир стоял на улице, прижимался спиной к двери букинистической лавки. В одной руке у него был список желаний, в другом — подаренная вышивка. И он видел, он чудесно видел сквозь сгущающийся вечерний сумрак каждую деталь фасада, каждую капельку на оконном стекле дома напротив.

Алиса вышла из «Феи-кофеи». Теперь она не искала «странных старух»: для нового эксперимента годился кто угодно. Вот женщина идёт, в руках — сумка с продуктами, в глазах — скука. Что может объединить Алису с этой женщиной, ради чего она натянет защитный тент над нею и собой?

— Бездельница! — вдруг сказала ей женщина.

— Вы мне? — удивилась Алиса.

— А кому же? Шляешься в рабочее время, руки белые, маникюр.

— Маникюр в рабочее время запрещён?

— Я тебя по телевизору видела. Родителей бы не позорила!

— Вы знаете моих родителей?

— Кто ж не знает! Газеты читаю, за новостями слежу. Давненько тебя не было видно. Наверное, от алкоголизма лечилась?

— Нет.

— Напрасно! Пока молодая и деньги родительские не прогуляла, легла бы в клинику, подлечилась.

— Да мне не надо. Я не пью.

Алиса сама не поняла, как начала оправдываться и защищаться. Она свернула во двор. Женщина — за ней.

— Замуж бы вышла, да кто тебя такую, с такой биографией, возьмёт? Ну разве что ради папашиных и мамашиных денег. Ты не тяни с этим! Совсем сопьёшься — поздно будет.

Алиса прибавила шагу. Женщина тоже прибавила шагу. В её авоське звякнули бутылки. Так вот почему она так настойчиво уговаривает Алису полечиться от алкоголизма!

«Она видит в нас что-то общее. Хоть этого общего и нет. Но она — видит. И это роднит нас в её глазах»

Женщина продолжала что-то говорить.

Алиса остановилась и попыталась представить, что же на самом деле роднит её с этой злыдней.

Женщина продолжала нести какую-то чепуху. Найдя благодарную — как ей показалось — слушательницу, она изливала на неё содержимое всех прочитанных бульварных листков. Мелькали имена — известные и не очень. Кого-то Алиса знала лично — и могла с уверенностью сказать, что «подвиги» этого человека, ну, как бы это сказать, несколько преувеличены народной молвой.

«Сколько достойных людей — и про каждого можно что-нибудь сочинить. А если уж ты дал повод хоть раз — всё, готовься. К тебе не зарастёт народная тропа».

— … на деньги жены содержал трёх балерин и одну массажистку! — продолжала делиться сплетнями женщина.

«А ведь и про неё саму, наверняка можно придумать что-нибудь в этом роде. Да и придумывать не надо: стоит один раз услышать, как в сумке звякнули бутылки. И возможно, речь тут вовсе не об одиноком женском алкоголизме. Может быть, у неё праздник скоро, гости придут. Или в бутылках — пепси-кола, такая вкусная, не то, что в пластике? Или — овощной полезный сок. Или вообще — детское питание, а дома любящую и непьющую бабушку ждёт румяный внук».

Алиса улыбнулась своим мыслям — вряд ли этакая злющая тётка может быть любящей бабушкой, но почему бы и нет? Она представила защиту — на этот раз, не в виде кисеи или дождя. Солнцезащитное зеркальное стекло. Только укрывает оно не от солнца, а от чужих домыслов. Алису и вот эту тётку. Вот они вместе — под защитным колпаком. Р-раз — ударить пальцем о палец.

Тётка продолжала бухтеть. Алиса ничего не почувствовала — разве что окружающий мир вновь стал слегка размытым. Но, быть может, ей просто хотелось, чтобы он таким стал, она это очень хорошо представила — и увидела.

Алиса и её собеседница стояли во дворе, неподалёку от мусорных баков. Ничего не происходило, не происходило, не происходило. Потом прибежала с пакетом мусора девушка в спортивном костюме и домашних шлёпанцах. Швырнула свою ношу в дальний бачок.

— Что не здороваешься-то? — накинулась на неё злющая тётка, — Я твоим родителям позвоню, скажу, что ты по утрам скачешь и радио включаешь! Я всё-о слышу!

— Здрасье, ВанВанна, — повернулась к ней девушка, — Как самочувствие?

— Когда по дому скачешь — скачи над двадцать пятой квартирой, там дед глухой живёт, ему всё равно. А я слышу!

— Ну, я рада, что всё хорошо. У нас тоже.

— Что хорошо? Что хорошо? Ты меня слышишь? Прекращай аэробику над моей головой!

— Хорошо, передам. Вы тоже своим передавайте привет!

И улыбнувшись лучезарно, девушка убежала.

Алиса, прекрасно знакомая с принципом действия защиты, поняла, что у неё всё получилось. Девушка в костюме не услышала того, что на самом деле говорила ей соседка. Она услышала то, что ожидала услышать: добрый вечер, как дела, передавай привет родителям. И отвечала соответственно. Чем ещё больше злила свою несдержанную собеседницу.

Алиса отпустила защиту. У неё получилось. Просто у неё — получилось!

Снова пошел дождь и прогнал любительницу сплетен. А Алиса всё стояла, и ей казалось, что теперь-то она сможет вообще всё. Надо только немного потренироваться.

Она повернула назад — выйти из этого двора можно было только обратно на улицу. Мельком взглянула в окно первого этажа. И увидела свою недавнюю собеседницу, ту самую злющую тётку. Улыбаясь и что-то приговаривая, она кормила с ложечки румяного внука. Внук в слюнявчике с вышитым синими нитками дирижаблем сидел на высоком стульчике и послушно открывал рот.

Дальнейшее помнилось смутно: Алиса выбирала человека, или нескольких людей, представляла, как все они устали от сплетен, выставляла защиту. Снимала. И искала следующих.

Под вечер, вымокнув и проголодавшись, Алиса вернулась в гостиничный номер. К приходу Анны-Лизы она уже успела поужинать, принять ванну и снять сливки с отзывов на своей странице. Особо интересных сообщений не обнаружилось, все комментарии были похожи на ученические переводы с иностранного языка: суть одна и та же, формулировки разные, часто — очень корявые. Только одна чистая душа призналась, что её заветное желание — научиться печь безе. И тут же получила пять предложений о помощи, причём одно исходило от трижды орденоносного московского кондитера: Алиса была близко знакома с ним… когда-то… в прошлой жизни.

— Маешь бездеятельность? — нестрого спросила Анна-Лиза и плюхнулась на кровать. — Я твоё желание исполнила. Завтра буду учить тебя защитой.

— Я уже научилась! — был ответ.

Не сходя с места, Алиса ударила пальцем о палец, предварительно представив, что укрывает от сплетен себя и свою наставницу по шемоборскому ремеслу.

— Так — правильно? — спросила она.

Анна-Лиза не спешила с ответом. Она словно пробовала защиту на зуб. Наконец, распробовав её как следует и, как видно, найдя пригодной, снизошла до ответа:

— Так правильно. Так могло случиться пораньше. Я чуть не лопнула от терпения твоей медлительности!

— Не всем же схватывать налету. А ты когда первый раз защиту установила?

— Через пятый месяц обучения! — самодовольно ответила Анна-Лиза.

Алиса стала загибать пальцы.

— Не хочу тебя расстраивать, — произнесла она, — но у меня сейчас тоже как раз пятый месяц обучения.

— Видишь! А ты копала землю на свой талант!