Публичное одиночество Михалков Никита

Довольно смешно и обидно за телевидение было слушать тот детский лепет, который лился с экрана в попытке скрыть истинную причину запрещения выхода передачи «Перекресток» в широкий эфир. А причина эта, и я повторю еще раз, чисто политическая. Просто художник осмелился высказать свое мнение, не совпадающее с мнением просвещенной толпы. И последовал строгий окрик – «Не пущать!».

И самое поразительное, что это происходит почти в тот же день, когда президент с трибуны съезда на весь мир объявляет о гарантиях свободы слова в нашей стране. Следовательно, напрашивается один из двух выводов: либо нашего президента специально подставляют (в который уже раз), либо о нем не думают вовсе, заслоняясь от него административным эгоизмом. И то и другое аморально, тем более по отношению к главе страны, избранному народом.

Прозвучавшая в передаче «Перекресток» мысль о неизменности дьявольских методов оболванивания толпы, положенных в основу переворота 1917 года и сохранившихся до наших дней, оказалась нестерпимой для некоторых наших новых «демократических начальников», поменявших «шило коммунизма на мыло ложно понятой демократии». И они сделали все, чтобы лишить меня возможности общения с широкой зрительской аудиторией: это и незаконный показ передачи в неудобное (не для меня!) для зрителя время, это и нелепое, если не сказать больше, «обсуждение». Нелепое уже потому, что на мое предложение принять в нем участие мне ответили отказом: «мол, будет оно очень поздно – и художника не хотели бы беспокоить». Этот оглушающий своей «гуманностью» аргумент был мне высказан одним из руководителей телерадиокомпании «Останкино» г-ном Г.А. Шевелевым.

Во всем этом я усматриваю откровенную провокацию против меня как гражданина и художника. Руководство телерадиокомпании «Останкино» продемонстрировало явный административный испуг за своих очередных «политических начальников», за честь, весьма сомнительную, своего телевизионного мундира. Лично для меня очевидно, что из-за всей суетливой кутерьмы, возникшей вокруг передачи «Перекресток», выглядывают не просто уши, но и хвост и копыта старого знакомого – необольшевистского кувшинного рыла (по меткому приговору бессмертного Гоголя), готового вновь, как и раньше, мордовать отечественную культуру.

И, как знать, не является ли вся эта фарисейская кампания с запретами отблеском грядущих времен, когда новый Жданов будет наглядно учить композитора, как надо сочинять «настоящую» музыку.

Я понимаю, что удел любого художника – вести борьбу за свои права в одиночестве. И это справедливо, особенно для тех, кто не любит и не умеет «петь в хоре». Но тут все должны ясно понять и трезво оценить: если сегодня, крича о правовом государстве, так поступили с нами, завтра не пощадят никого.

После всего происшедшего я заявляю, что прерываю какие-либо отношения с телерадиокомпанией «Останкино» и требую возмещения за принесенный мне моральный и материальный ущерб в результате незаконного выпуска в эфир в ночь с 29 на 30 апреля 1992 года моей авторской программы «Перекресток». Незаконен он не только потому, что противоречит воле автора, но еще и потому, что по сей день со стороны телерадиокомпании «Останкино» договор о создании цикла передач «Перекресток» еще никем не подписан.

Я запрещаю в дальнейшем использовать в передачах телерадиокомпании «Останкино» какие-либо материалы с моим участием как режиссера, актера, автора и участника телепрограмм.

В случае нарушения телерадиокомпанией «Останкино» этих требований я буду вынужден отстаивать свои права на интеллектуальную собственность через суд. Я оставляю за собой право распространить мою авторскую программу «Перекресток» как на территории СНГ, так и за ее пределами через альтернативные информационные каналы, где отсутствует политическая цензура.

От себя лично хочу выразить благодарность всем творческим и техническим работникам телерадиокомпании «Останкино», которые принимали участие в создании программы «Перекресток» и остались верны ей, а также всем тем, кто шлет в адрес моей Студии телеграммы и письма со словами поддержки и участия. Число их превысило все мои ожидания. Хочу выразить свою глубокую признательность российскому артисту Михаилу Боярскому за то, что он первый, выражая солидарность с моей творческой группой, отказался сотрудничать с телерадиокомпанией «Останкино». (IV, 2)

(1992)

Интервьюер: У всех свежо в памяти, как была снята из эфира руководством телерадиокомпании «Останкино» ваша передача «Перекресток». Какова ее дальнейшая судьба, и не значит ли, что так называемой гласности больше нет?

А ее и не было.

Вместо большевиков справа пришли большевики слева. Были неприкасаемые одни, сейчас неприкасаемые другие.

Что касается моей телепередачи «Перекресток», то пока я намерен распространять ее, оттиражировав в тысяче видеокассет. Готовлю и второй выпуск, который будет называться «Власть должна быть красивой», так что сдаваться не собираюсь. (I, 44)

(1998)

Интервьюер: Помните историю с программой «Перекресток», когда журналисты устроили судилище?..

Причем ночью, не позвав меня.

А когда я спросил: почему меня не позвали, мне ответили: мы не хотели беспокоить маэстро, было слишком поздно…

Это абсолютный стиль видимого айсберга сегодняшней журналистики, особенно столичной, стиль стаи.

Мою передачу «Перекресток», в которой я процитировал реферат «О коммунистическом воспитании» Бурбулиса, а он в то время был большим начальником, сняли с эфира. (Хотя я не хотел ничего плохого, я просто хотел понять, где же правда, и все.) После того как я поинтересовался, как же так – демократические времена, – передача была показана ночью. А после того, как она прошла, ко мне на Студию «ТРИТЭ» прислали КРУ. У нас забрали все документы и трясли, как только могли, чтобы хоть за что-нибудь зацепиться.

Слава богу, что у нас не было никаких нарушений… (VI, 1)

ПЕРЕМЕНЫ

(1986)

Вопрос: Как Вы ощущаете перемены, которые происходят в нашей жизни?

Мне думается, что время наступает замечательное. Попытаюсь объяснить по одной детали. Мы сейчас смотрим друг другу в глаза, стараемся говорить правду.

Давно ли, положа руку на сердце, нам действительно стало интересно смотреть программу «Время»?

Недавно, потому что возникла живая необходимость разговаривать с людьми на уровне доверия к этим людям. Потому что, когда мы говорили, что у нас с каждым годом становится всего больше и больше, лучше и лучше, возникал вопрос: а не честнее ли сказать, что что-то не так, чего-то не хватает, и попытаться сделать так, чтобы хватало, чтобы это было действительным делом, тем, к чему сейчас призывает партия.

Была такая безликая форма критики: «Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет…», и прекрасные, потрясающие по своей ясности слова сказаны когда-то Серго Орджоникидзе: «У каждой накладки есть имя, отчество и фамилия».

И мне кажется, наступило время, когда мы хотим знать: кто, где и когда. Верю, что мы узнаем. И это будет наша серьезная победа, победа нашего строя, победа нашего общества. (II, 13)

ПЕРЕСТРОЙКА

(1991)

Слово «перестройка» я нашел в бумагах императора Александра I, которые подготавливал ему Сперанский…

А мы считаем, что это слово… придумал Горбачев. (I, 41)

«ПЕСНЬ О МАНШУК»

(1969)

Мы с режиссером Мажитом Бегалиным работали <над этой картиной> с чрезвычайным доверием друг к другу, много импровизировали (атмосфера работы во многом напомнила мне съемки «Я шагаю по Москве»), делали основной упор не столько на коллизиях драматургической канвы сценария, сколько на самих характерах героев.

Старший лейтенант Ежов, которого я играл, кажется мне типом очень народным, соединяющим в себе юмор Иванушки-дурачка, легкость, нежность, спонтанность и в то же время в критических ситуациях оказывающимся совсем не таким уж дурачком: это человек верный, надежный, с ним, как говорится, можно пойти в разведку. (III, 6)

ПЕТЕРБУРГ

300-летие Санкт-Петербурга

(2001)

Грядет 300-летие Петербурга.

Казалось бы, это мало меня касается… Но, с другой стороны, боюсь, как бы все не превратилось в скоморошество с гигантским фейерверком и двухметровыми статистами в гриме Петра Великого на каждом углу Невского проспекта.

Я посоветовал добавить в юбилей некую духовную составляющую. Скажем, такую, как исполнение завещания Марии Феодоровны, супруги императора Александра III. Императрица хотела, чтобы ее похоронили в России, рядом с мужем, когда Россия станет другой.

Сейчас прах Марии Феодоровны покоится в Дании, но, по-моему, пришло время перенести его в Петропавловский собор…

Этот акт мог бы стать весьма символическим… (II, 37)

(2003)

Интервьюер: Весь год с экранов трубили о 300-летии Санкт-Петербурга. А Вы как-то обошли его стороной. Не боитесь, что Вас в этом обвинят? Мол, все поздравили, кроме Михалкова…

Все может быть… Но, знаете, на каждый роток не накинешь платок.

Я много езжу по стране и знаю, как люди подустали от петербургского юбилея. Да и запутали всех основательно…

Тут как-то смотрел телевизор. Потрясающий набор! На одном и том же канале в новостных программах сначала радуются, что город привели к юбилею в полный порядок, а в следующем сюжете выясняется, что в Питере рисовали фасады домов, строили такие «потемкинские деревни» и правительство будет разбираться, куда ушли юбилейные деньги, ну а в завершение показывают картину «Бандитский Петербург».

Да и потом – отметили юбилей, и хватит. Ну сколько можно?

Когда один из сибирских купцов послал депешу государю императору Александру II: «Третий день пьем Ваше здоровье», тот ответил: «Пора бы и кончить». (I, 95)

ПЕТР ВЕЛИКИЙ

(1992)

А Петр I был, по словам Максимилиана Волошина, первым большевиком, задумавшим Россию перестроить, вогнать эту страну силой и скоростью в чуждую ей динамику.

А самое главное, что он совершал это, как и большинство тех, кто насиловал и «улучшал» свою страну (исходя, наверное, из благих побуждений), пытаясь увидеть результаты своей «работы адовой» еще при своей жизни. Петр «поставил страну на дыбы» без того святого чувства, что любое деяние невозможно без религиозного ощущения прошлого, настоящего и будущего, когда понимаешь, что ты не вправе что-либо закончить, и поэтому твое «делание» сегодня не должно требовать немедленного результата. Иначе ты начинаешь нарушать эволюционный процесс и смешиваешь несовместимые понятия – равноправие и равенство, что является противоположностью, истребляющей национальное самосознание любого народа. (II, 24)

(1998)

Первым большевиком был Петр I…

Такую махину развернуть, да еще надо всем объяснить! А времени объяснять нет. Значит, надо страхом: не сбреешь бороду – в острог. И люди не понимают, зачем и что они делают. И ненавидят.

Русский человек, к сожалению, научен многое делать без объяснений. Но это до поры до времени. А потом он уже и объяснений не слушает… (I, 70)

(2002)

Обвал русской жизни начался намного раньше, чем нам кажется. Он начался с Петра I, который одним не объяснил, почему надо стричь бороды и пить «кофэ» по утрам, а других отправил учиться в Голландию, не объяснив, чему они должны учиться. И когда они вернулись, то многие начали занимать посты и должности только потому, что научились ходить в шелковых чулках…

Но глупо нам, конечно, сегодня осуждать Петра. Он ведь, в конце концов, действительно был великим реформатором и, что самое главное, человеком делающим, созидающим, пусть с перекосом, пусть с ошибками, но он не шифровал пустоту и не симулировал деятельность.

Самая главная его беда – это то, что он хотел все и сразу.

Но все и сразу можно попытаться сделать в отдельно взятом городе или нескольких городах, но не во всей России. Петр не рассчитал масштабов своих владений, как, впрочем, и многие политики после него и даже в наши дни.

Все, что связано с Россией, должно делаться с учетом ее огромности, иначе даже самые добрые намерения останутся только намерениями, если не принесут вреда, причем не обязательно современникам, часто – потомкам. (I, 92)

(2009)

Еще раз повторю: прав был Волошин, который писал, что Петр Великий был первый большевик…

Великий человек? Да. А что наделал? (I, 137)

ПЕТРЕНКО АЛЕКСЕЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

(2000)

В «Цирюльнике» я впервые столкнулся в работе с такой глыбой, как Алексей Васильевич Петренко, ярчайший представитель великой русской актерской школы.

Он все: темперамент, сумасшествие, неожиданность, эксцентричность, работоспособность, а самое главное – совершенное бесстрашие. Причем бесстрашие перед всем: пять стаканов водки в кадре выпить и затем их съесть – ради бога; с медведем в обнимку сниматься – пожалуйста; по-английски заговорить, ни одного слова до того не зная, да no problem!

Даже в проруби не дал снимать дублера! (XVI, 1)

ПИРАТСТВО

(2001)

Контролировали мы пиратов так же, как и они крали, по-бандитски. По договоренности с силовыми структурами.

После нескольких инцидентов, которые возникли, были разгромлены несколько ларьков, в которых продавали нелегальные копии фильма < «Сибирский цирюльник» >; спалили пару цехов, в которых шло изготовление пиратской продукции. И это, как вы сами понимаете, не возбудило ни в ком чувства социальной несправедливости, просто пираты тупо поняли, что с этим «мерзавцем» Михалковым лучше не связываться.

Совершенно робингудовская история.

Бабушке, работающей в лаборатории, где печатали копию, предлагали пять тысяч долларов за то, чтобы она разрешила увезти копию на три часа. Пришлось охранять бабушку. На каждом просмотре до выпуска фильма в широкий прокат дежурили вооруженные люди, отнимавшие видеокамеры, если они появлялись…

Задумайтесь – два миллиарда долларов утекает из кармана государства каждый год через пиратские копии. Но пока не работают законы, которых пираты будут бояться, пока пиратская деятельность будет кормить тех, кто обязан с ними бороться, ничего кардинально не изменить. (II, 36)

ПИТИЕ (2000)

Никто и никогда не видел меня пьяным, но на протяжении последних тридцати лет, практически ежедневно, я выпивал не менее полулитра.

Интервьюер: Так Вы пьяница!

Повторяю. Я ни разу не показывался на людях в нетрезвом состоянии, всегда крепко стоял и стою на ногах…

Организм у меня такой, не дает опьянеть, поэтому пьяницей меня никак нельзя назвать. Вопрос в другом: никогда не думал, что ритуал, связанный с выпивкой, отнимал в моей жизни столько времени. Каждый день заканчивался за рюмкой. Утром – сок, в обед – чай, вечером – ужин со спиртным…

Чтобы рюмку опрокинуть, времени много не требуется, однако сам ритуал… Подготовка к ужину начинается чуть ли не с обеда: куда пойдем, кого возьмем, что закажем. Прекрасное эпикурейское состояние, которое ежедневно сжирало у меня несколько часов…

Еще раз подчеркиваю: это не было банальной пьянкой, я весь день работал и за ужином продолжал общаться с друзьями, коллегами, партнерами, но разговор перемещался из кабинета или съемочной площадки в ресторан.

А что Вы употребляете?

Водку, виски…

Когда в Монголии снимали «Ургу», с водкой были проблемы, поскольку местную гадость, которую гнали из риса, я пить не мог… (II, 33а)

(2002)

Вопрос: Вы производите впечатление настоящего русского мужчины. Вопрос по поводу спиртного. Любите?

Да.

Много? Ваш рекорд?

Ну… я боюсь, Вы решите, что я солгал. Полтора литра водки я выпиваю в течение вечера, если есть такая необходимость.

Я выдам Вам один секрет. Если приходится много пить водки, я очень много кладу лимона туда неочищенного: цедра сжирает сивушные масла. Практически ты пьешь некий настой, его можно очень много выпить.

А лучшая закуска, по вашему мнению?

Если под чистую холодную водку и, как правило, зимой – это, конечно, пельмени сибирские из трех видов мяса.

Ваш любимый тост?

Чтоб не было лучше, чем есть. Лучшее – враг хорошего. (I, 90)

(2005)

Интервьюер: Я искренне порадовался за Вас, что у Вас такое крепкое здоровье, когда узнал, что в свой день рождения Вы за сутки выпили два с половиной литра водки. И Вам – ничего.

Если бы за сутки… Меньше, чем за сутки.

Ну там не только водка, а виски ж еще, два по ноль семь, а потом поехал на дачу и там с рабочими еще добавил…

И при этом Вы себя чувствовали великолепно. Утром встали…

И спортом позанимался.

Еще меня потрясла ваша статистика: Вы много лет выпиваете по бутылке водки в день. И при этом – в здравом уме и трезвой памяти, с невероятной работоспособностью! Что это, как? Научите же нас!

Знаете, я не могу этого объяснить… Могу только сказать, что я никогда не пил без удовольствия.

Может, в этом дело?

Я никогда не пил потому, что надо выпить. Но действительно, я в течение очень и очень многих лет ежедневно принимал как минимум триста– четыреста грамм водки или виски… И проблем с этим у меня нет.

Может, это от семейной традиции, от школы, которую я прошел в семье? У Кончаловских всегда на столе была «кончаловка» (водка, настоянная на смородине). И застолье всегда было обильным.

Много выпивали! Сейчас я подумал: ни родители, ни дядьки мои, братья отца, мамы – никто не напивался… Никогда я никого из наших не видел в непристойном, омерзительном состоянии.

Никогда! Генетика?! (II, 49)

ПЛАГИАТ

(2010)

Плагиат – это когда ты используешь эмоционально чужое, выдавая за свое. Для меня это просто неприемлемо совсем. Потому что я настолько эгоистичен, что представить себе, чтобы я взял чужое для того, чтобы удовлетворить себя, мне просто не позволяет мой эгоизм даже, а не порядочность, если хотите.

Интервьюер: Но ведь был кадр в «Утомленных солнцем – 2», абсолютно ассоциирующийся с фильмом «Титаник», когда трупы плавали в воде.

Ну а разве это не ассоциируется с картиной «Skammen» Бергмана? Финальная часть, финальный выход, киноведы должны помнить этот кадр. Я бы предпочел тогда, чтобы меня упрекнули в том, что я украл у Бергмана.

Украл, Вы уж тоже скажете. Я честно говорю, да, я увидел несколько моментов, которые мне напомнили те или иные картины, у меня было ощущение «кинематографического привета».

Нет, реальный кинематографический привет – это в картине «12» кисть руки в зубах собаки. Это Куросаве мой низкий поклон, и я этого не скрываю.

Все остальное – здесь можно искать сколько угодно. Мне же на слово не поверят, но я говорю уж так, в воздух – кто поверит, тот поверит: никакого отношения. Я даже не пересматривал «Титаник» с момента, как я его посмотрел много-много лет назад в Париже, и у меня даже мысли не было, что может быть какая-то возможность оттуда что-то сюда взять. Это совсем разные картины, совсем.

Как говорил Михаил Чехов, на самом деле все великие идеи носятся в воздухе над нами.

Конечно, тем более в кино, синтетическом искусстве. (VI, 9)

ПЛАН

Длинный план

(2005)

Длинный план важен для нагнетания эмоций.

Очень важно, чтобы все в кадре до миллиметра, до мельчайшей детали было выверено, чтобы зритель не смог разоблачить режиссера. Чем длиннее общий план, тем больше уверенность зрителя, что в этом есть некий смысл, и тем важнее план, который придет на смену. Им можно подтвердить ощущение, созданное до, или, наоборот, опровергнуть, создав новую эмоцию… (XIII, 2)

Общий план

(2002)

Театральная сцена сама по себе – это и есть общий план.

Вы можете заставить зрителя смотреть только то, что вам надо, и таким образом в театральную сцену вы вводите крупный план. И не обязательно при этом лучом света высвечивать того или иного актера или выводить его на авансцену. Как известно, короля играет свита, и на том, кто должен быть в центре внимания зрителя, вы концентрируете всеобщий интерес. Хотя, конечно же, в театре вы не можете влиять на зрителя до такой степени, чтобы он следил за тем, что вам важно. Он в любой момент, тем более, если он не очень увлечен происходящим действием, может начать рассматривать все, что ему захочется, – угол сцены, порванный задник, чья-то нога появилась из кулисы…

Длинный общий план на экране – это как театральная сцена. И режиссерский класс заключается в отсутствии в таком плане монтажных склеек.

Монтажная склейка – это всегда насилие. И гениальный Эйзенштейн своим «монтажом аттракционов», с одной стороны, превратил кинематограф в невероятное оружие, а с другой – предоставил полную власть над картиной продюсеру. Потому что посредством монтажа из любой картины можно сделать абсолютно противоположное тому, что режиссер хотел снять.

Поэтому без оперативного вмешательства в общий план с помощью монтажной склейки вы можете концентрировать энергию, но только в том случае, если вы сами этот общий план довели до такого состояния, что в нем нет ничего из того, что вы не хотели, чтобы увидели зрители. И за счет внутрикадрового монтажа вы сами заставляете зрителя следовать за вашим решением кадра. Но само движение камеры, ее самостоятельность – это уже определенная ответственность перед зрителем.

Почему?

Потому что я говорю: нет, дорогой друг, ты будешь смотреть это, а потом будешь смотреть вот то. Я тем самым делаю те или иные смысловые акценты, которые считаю необходимыми. Но если движение камеры сопровождается внутрикадровым движением, то я как бы перестаю волюнтаристски влиять на содержание кадра и сам слежу за тем, кто в нем движется.

Потому что каждая склейка после длинного общего плана имеет огромное значение. Чем больше длина плана, тем он сильнее. Чем длиннее действие эпизода (десять секунд, пятнадцать секунд, минута, две минуты), тем больше ответственности на режиссере. Если в следующем кадре после длинного плана вы показываете руку, которая берет бокал, это имеет гигантское значение.

И, следовательно, никакой укрупненный «психологический жест», никакая акцентированная атмосферная деталь не могут быть случайными. Но у вас здесь появляется возможность пойти по другому пути, как бы запутывая зрителя.

Вы говорите: опа! Он сейчас пойдет туда, что ложно, потому что главное – в другой стороне. Но, поняв, что он ошибся, зритель начнет искать единственно верный путь.

То есть вы, как карманник, хлопаете зрителя по левому плечу, а из правого кармана вынимаете бумажник. (XIII, 1)

(2007)

О качестве подготовленности эпизода можно судить по возможности как можно дольше видеть общий план.

То, что мы видим на сцене, – общий план. А сейчас в телевизионном направлении главное для режиссера – не перепутать направление, кто куда смотрит, чтобы «восьмерка» совпала, так как мы видим одни говорящие головы. Один в Костроме снимался, другой в Краснодаре, при современных технологиях им не надо общаться. Но и отношений нет: они никогда в жизни не возникнут, потому что атмосфера – это есть обмен энергетикой, взаимопроникновение энергетики.

Как правило, общего плана боятся – при нынешнем уровне подготовки он раскрывает халтуру. В театре этого нет. Открывается занавес, и вы сразу видите общий план, и уже там режиссеру нужно создать атмосферу таким образом, чтобы внутри спектакля появился крупный план – то, на что смотрит зритель. Если в спектакле пятнадцать минут жизни на сцене совпали с пятнадцатью минутами жизни в зрительном зале, это замечательный спектакль. Это значит, пятнадцать минут зрители не думали, что актриса живет с тем-то, а были там.

У актера кино – зрителя нет; его зрители – это группа, поэтому у меня никогда не будет работать человек, если во время кадра он посмотрит на часы и шепотом спросит: а когда обед будет? Все, он отнял у актера энергию, он не помогал ему, не болел за него. Он чужой. (XIII, 3)

ПЛАНЫ

(1988)

Как говорится: человек предполагает, а Бог располагает…

Планов, конечно, много, а как их выполнять?

Я считаю, что нужно прислушиваться к тому, что в тебе самом происходит, что происходит вокруг, и двигаться вперед, пытаясь быть как можно более органично связанным с тем, что тебе кажется, и с тем, о чем ты можешь честно сказать: вот это я хочу.

А на вопрос «почему?», заданный самому себе, ответ может быть лишь один – потому что я это хочу, потому что я это ощущаю. А не потому, что это может быть денежно, что обещает поездку за границу, что это престижно и так далее. Ибо, по словам Герцена, если импульс не в тебе самом, не в твоем сердце, а в чем-то другом, то ты раб при всех храбростях своих. Желание сделать это, а не что-либо другое должно рождаться внутри тебя.

А дальше, как говорится, Бог поможет, и все сложится. (II, 16)

(1995)

Планов много.

Давно ждет своего воплощения идея фильма о Грибоедове. Не охладел я и к сценарию «Сибирского цирюльника», написанному совместно с Ибрагимбековым. Волнуют меня также замыслы фильмов о Дмитрии Донском, о Николае и Александре, о русском офицерстве, в связи с этим я перечитал недавно «Поединок» и «Юнкера» Куприна, «Солнечный удар» Бунина. Есть замысел одного неожиданного театрального проекта…

Словом, много чего «варится» в моей так называемой творческой кухне, много разных идей кипит и выплескивается через край…(I, 65a)

(2000)

Интервьюер: Традиционный вопрос: когда следующее кино и о чем оно будет?

Не знаю.

Потому что, как говорил канцлер Горчаков, я собираюсь с мыслями. Это может быть война, или Грибоедов, или Дмитрий Донской, или невероятная притча про русских и испанских цыган вперемешку с фламенко.

Я не знаю.

Скажу почему. Потому что пытаться подладиться под так называемый новый киноязык нет смысла. То, что называется новым языком в кино в нашем отечестве (я рискую выглядеть старым ретроградом), либо самоудовлетворение по принципу «чем чуднее, тем лучше», либо просто непрофессионализм. (II, 32)

(2005)

Интервьюер: Какие именно творческие проекты ждут Вас в ближайшее время?

Мы отсняли два летних эпизода «Утомленных солнцем – 2», но это условное рабочее название. Фильм будет состоять из двух больших частей: «Предстояние» и «Цитадель», а общего названия пока нет.

Еще вот только что закончили сценарий ремейка «Двенадцать разгневанных мужчин», я хочу его снять за пять недель перед «Утомленными солнцем – 2» с теми же актерами, которые будут играть в «Утомленных». Так же, как было с «Пятью вечерами», снятыми между сериями «Обломова». Еще мы приобрели права на «Шпионский роман» Акунина: он сам выберет режиссера и исполнителей из тех, что мы предложим.

Я снялся у Балабанова в «Мне не больно». Мы там партнерствуем с Ренатой Литвиновой. Занятно так партнерствуем…

Ну вот, пожалуй, коротенько и все планы. Лет этак на шесть. (I, 120)

(2010)

Планов громадье: и Грибоедов, и «Дмитрий Донской», и «Солнечный удар» по рассказу Ивана Бунина.

Однако для меня сейчас первоочередная задача – завершить работу над дилогией. Потому что когда сделано самое главное, самая тяжелая работа, дальше очень страшно расслабиться. Тут как раз можно потерять полкартины. Уйдет эмоциональность, если тщательно не поработать над деталями. Если, например, звучит невнятная реплика, нельзя оставлять так, как есть. Надо переозвучить. Все должно быть до конца до-де-ла-но. Я перфекционист. Нужно доводить до ума все нюансы, потому что можно погубить ленту именно торопливостью на последнем этапе. Поэтому я стараюсь быть максимально сосредоточенным. Сейчас идет монтажно-монтировочный период второй части «Утомленных солнцем – 2», и еще будет пятнадцать серий со специально снятыми эпизодами, которых нет в фильме. Сериал выйдет к концу года.

Этот год пройдет под знаком «Утомленных солнцем – 2». Но мы, конечно, параллельно начнем что-то делать, готовиться к новому проекту, заниматься сценарием, потому что перерыв между картинами очень мучителен, слишком опустошаешься. (XV, 45)

(2011)

Интервьюер: Чем займетесь после «Утомленных солнцем – 2»?

Ближайший план, если Бог даст, это картина по мотивам «Солнечного удара» Ивана Бунина. Сейчас им и занимаюсь. Съемок пока не начали, готовим материал…

И, конечно, у нас лежит потрясающий сценарий, называемый «Жизнь и гибель Александра Грибоедова», я думаю, на двадцать серий большого телевизионного фильма, внутри которого будет два фильма. То есть разные ситуации: «Утомленные солнцем – 2» – два фильма и тринадцать серий, а теперь будет двадцать серий и два фильма.

Собираетесь ли Вы снимать что-то про постсоветскую Россию?

О последней двадцатилетке я бы хотел снять сагу вроде «Однажды в России» – смесь «Крестного отца» с «Однажды в Америке». Действие продолжается все эти двадцать лет от начала и до сегодняшнего дня. Это будет серьезная большая криминальная драма со всеми аксессуарами сегодняшнего дня. (XV, 51)

(2011)

Интервьюер: Была информация, что Вы собираетесь снять кино по Достоевскому?

Нет, не собираюсь. Не дорос я еще до Достоевского.

В моих ближайших планах кино по мотивам рассказа Бунина «Солнечный удар». Скажу вам, я просто влюблен в эту вещь – совершенно гениальная. И очень русская. Там есть над чем призадуматься. (XV, 58)

ПЛЕЙБОЙ

(1988)

Интервьюер: Многие считают: Никита Михалков – этакий плейбой международного класса. Вы привыкли уже к этой жизни на Западе, к образу элитарного советского человека, на которого смотрит весь мир?

Если бы я об этом думал, то, наверное, ничего бы не сделал. Потому что как только ты себя начинаешь оценивать со стороны, то теряешь реальное представление о том, что тебе делать руками.

Живя в Италии, я каждый день добирался до койки на четвереньках от усталости. Репетиции спектакля длились по восемь – одиннадцать часов в сутки, а потом беседы с художниками, осветителями. Жизнь Запада я вижу только тогда, когда появляюсь там в качестве туриста или члена делегации. А когда работаю, то на все остальное у меня просто нет времени, сил. За полтора года пребывания в Италии я только раз десять был в кино.

Поэтому западный образ жизни, как его представляет себе обыватель, считающий, что Никита Михалков – советский плейбой, – это миф, не имеющий ничего общего с реальной действительностью.

Как ничего общего не имеют с ней рекламные сюжеты, обложки журналов. Есть люди, которые в это играют и живут этим, они как бы поддерживают легенду о существовании такой жизни. Но я ее не видел. А видел очень деловую, замотанную жизнь, холодную в деловых кругах…

Как ни странно, живя и работая там, я думал о том, чт мы являем собою в нашей истории и в настоящем моменте, больше, чем находясь здесь. Многое можешь осмыслить на расстоянии. Потому для меня это была еще и школа определенного роста.

Поэтому пусть обыватель думает, что я являю собой советского плейбо, а я буду жить той жизнью, которую подсказывает мне моя совесть, воспитание, привычки, друзья, корни и то, что я хочу делать, то есть творчество… (II, 17)

«ПОДСВЕЧНИКИ»

(2009)

Интервьюер: Когда началась перестройка, у Вас, как у человека, по всей видимости нравственного, не вызывало отвращения то, что бывшие секретари ЦК и обкомов, а ныне президенты и премьер-министры независимых стран дружно пошли в церкви и начали там неумело креститься?

Ну не случайно же их называли «подсвечниками». Как говорится, «еще согрето сердце партбилетом», а уже в церкви.

Ну так и что?

Это меняет мое отношение не к вере или к церкви, а к конкретному деятелю. Тут вот действительно дело интимное, индивидуальное: если он идет в храм, чтобы его по телевизору показали, – это одно, а если строит церквушку там, где живет, чтобы возобновить в этом месте приход, – это другое.