Публичное одиночество Михалков Никита

Часто привожу слова отца писателя Бунина, который говаривал: я не червонец, чтоб всем нравиться. Не хотел бы, во всяком случае, дожить до того, чтобы обо мне кто-нибудь отозвался: его даже не любить не за что…

Когда недобрые люди хотят тебя обидеть – ни в коем случае не обижайся, ибо, обидевшись, ты создашь благоприятную почву для зла, и оно тем самым будет вознаграждено.

До чрезвычайности дорожу своим и чужим правом быть неправым. Унизительно, имея собственную правоту, признавать во имя каких бы то ни было целей чужую логику, которую по совести своей ты принять не должен. Прекрасно ощущать себя равным среди равных на нашей прекрасной земле. По-моему, это единственное, что дает человеку бесстрашие.

Стараюсь прислушиваться к мнению тех, чьему вкусу доверяю. Бывает горько и обидно, когда по торопливости, и чаще всего именно из-за нее, выдаешь за результат свое намерение, а кто-то умный заметит это. Начинаешь злиться и злишься до тех пор, пока не находишь выхода.

А он – в следующей работе… (II, 7)

(1993)

Моя позиция: ребята, пишите, отвечать вам не буду по одной простой причине. Не хочу разговаривать…

Почему?

На это есть два ответа, две причины. Первая: если бы я мог повлиять на вас моим общением с вами, то я бы это делал. Но это невозможно. Вторая: если вы так много пишете, значит, вам это выгодно; если вам это выгодно, значит, в какой-то степени я вас кормлю, а с тем, кого я кормлю, мне разговаривать не обязательно.

Я найду людей, с кем мне интересно разговаривать… (V, 1)

(1994)

Более ста журналистов обратились ко мне по поводу картины <«Утомленные солнцем», получившей Гран-при Каннского кинофестиваля>. Среди них не было ни одного российского, если не считать Шолохова из Санкт-Петербурга… (I, 59)

(1998)

Пресса с маниакальной настойчивостью продолжает вести борьбу со мной. Это становится уже доброй традицией.

Мне обидно не за себя. Жалко людей, которым приходится все время читать вранье… (I, 74)

(2002)

О прессе?

Не обижайтесь, но я скажу: пресса многие десятилетия жила, засунув язык в задницу. (Причем кто-то засунул его в свою, а кто-то – в чужую.) Когда язык разрешили вынуть, выяснилось, что ничего хорошего при помощи его сказать уже нельзя.

Настоящая свобода – это независимость от любых суждений, а не оплаченное бесстрашие. Так же и в творчестве: главное – это свобода внутренняя. Иные режиссеры снимали свои лучшие картины, когда были несвободны. (I, 87)

(2003)

Вопрос: Как Вы относитесь к тому, что в прессе постоянно появляются комментарии: Михалков с семьей был там-то, сказал то-то, был одет так-то, съел то-то…

Часто в газетах пишут совсем не то, что я говорил. А заголовки: «Вельможа на побоище»! Это о том, что я якобы охотился в заповедных озерах, где перебил тысячи реликтовых гусей.

Причем ложь так круто замешена на фактах!

Или когда я из газеты узнаю, что я-де вчера на съемочной площадке (так там было написано) застрелил корреспондента. Я читал это своими глазами: будто у меня в руках был револьвер, заряженный холостыми, и когда корреспондент подошел ко мне, чтобы взять интервью, я в него выстрелил, а он, обливаясь кровью, упал…

Протестовать против такого бреда бессмысленно.

Когда меня спрашивают, почему я не подаю в суд, я говорю, что не позволю газете, которая с легкостью может выплатить штраф на скандале, связанном с моим именем, увеличивать себе тираж. (XII, 9)

(2004)

Сегодня модно и выгодно ругать Михалкова, обвинять его во всех смертных грехах.

Но я вас удивлю: чем чаще обо мне ложь и пакости пишут, тем больше я, Божьей милостью, прихожу к выводу, что я не зря живу, значит, я делаю что-то такое, что раздражает тех, кто хочет разрушать.

Поэтому я отношусь к этому равнодушно и даже с удовольствием… (I, 106)

(2005)

Известно, что нет пророка в своем Отечестве, поэтому у меня достаточно сложная жизнь, и сложное ко мне отношение. Раньше это мешало, а сейчас даже стимулирует, и я совершенно не намерен никому объяснять, какой я есть.

Если пресса из меня делает монстра, а потом сама его и боится, пусть будет так, это уже не моя проблема. Нравится иметь дело с уродом – имейте.

Не отвечаю на неправду, клевету и оскорбления в мой адрес.

Не могу сказать, что я – идеальный человек, но есть вещи, переходящие границы. Для людей с психикой более нежной подобное бывает трагичным. Достаточно много художников в нашей истории было убито негативным мнением о них. А потом выяснилось, что мнение это неправильное.

Есть, правда, такие люди, что, скажи они обо мне хорошо, я бы действительно оскорбился. (I, 118)

(2006)

Интервьюер: Ваш автограф стоит под известным письмом против желтой прессы. А ведь Вы нечасто становитесь объектом слухов и сплетен.

Ну почему же? Обо мне ходят сумасшедшие, бредовые слухи. Будто я… не хочется даже повторять.

Вы поймите: я не против того, чтобы про меня писали. Я – за ответственность. Я говорю: ребята, давайте мы будем на равных. То есть ты написал ложь, я доказал, что это ложь, ничем не подтвержденная, и ты или твое издание должны заплатить так, чтобы это реально было невыгодно. А когда максимальная сумма иска – сто минимальных окладов, то есть в тысячу раз меньше того, что получает журналист за этот заказ, какой же смысл мне судиться и еще пиарить своим именем их газету?

Вы никогда не судитесь с прессой?

Нет, никогда.

Пишите, ради бога. Подсматривайте, если вам интересно, подслушивайте. Я буду защищаться, окружу себя охраной.

Это такая игра.

Если вы написали и вы правы, я молчу – а что мне остается? Я на вас подал в суд, а вы выиграли. И уже в ответ подаете на меня иск за клевету…

И мы содержательно проводим время.

Если на кону, скажем, полмиллиона долларов, не говоря уже о репутации, есть смысл бороться.

Пресса теряет вес, превращается в сплетню – это неправильно. Это обидно. (I, 124)

(2011)

Интервьюер: В прессе периодически возникают истории, связанные с Вами. Например, писали, что для съемок «Утомленных солнцем – 2» Вы лес вырубили в Новгородской губернии, и экологи с Вами поссорились.

Послушайте, девяносто восемь процентов того, что обо мне пишут, – это чистой воды ложь. Не хочу разбираться в том, кто ее заказывает. Читайте, анализируйте, делайте выводы сами. Но для того чтобы не быть ввергнутыми в пучину вранья, очень рекомендую все-таки пытаться реально соизмерять то, что вы читаете, с тем, что вы сами думаете.

Ну как можно серьезно относиться к информации о том, что я вокруг своей усадьбы раскидал «бойцовских» змей, которые насмерть жалят любого вошедшего в лес?! Бред.

Или последнее: я был приглашен Поветкиным Сашей на бой. Он мне позвонил и сказал: «Знаете, у меня недавно умер отец. Я бы хотел, чтобы Вы приехали меня поддержали. Я Вам доверяю». И я поехал в Германию. И Cаша, слава богу, выиграл. И потом он пригласил меня на ринг. Я его обнял. И что пишут? «Уставший после боя Поветкин, как от мухи, отмахивался от зачем-то выпрыгнувшего на ринг Михалкова». На что расчет? На то, что это может меня задеть? Ничуть. Человек, измазавшийся в испражнениях собственной лжи, – единственный, кто продолжает с этим жить.

Но есть вещи, в которых замешан не только ты. И тут ты обязан отреагировать. Например, история с Японией. Это ложь и провокация: будто бы я сказал, что Бог наказал японцев. Я бы и не отвечал, если бы так не любил Японию и не получил бы совсем недавно замечательную награду – приз Акиры Куросавы, с которым я дружил и которого очень любил… (II, 69)

ПРИБАЛТИКА

(1990)

Почему с такой яростью разрушают сегодня все построенное в Восточной Европе, сжигая, круша памятники Ленину, расстреливают генерального секретаря правящей партии братской страны как собаку…

Значит, в этом что-то есть? Что-то не так!

Это касается и Прибалтики.

Я не хочу влезать по этому поводу в политические дебаты. Если люди глубоко убеждены, что так, как жили, жить не хотят – нужно к их голосу прислушиваться.

Другой разговор: как они хотят жить. Какая-то должна быть система расчетов. Когда вы пожили в гостинице, уходя, надо расплатиться. Сказать: «спасибо». Если что-то сломал – оплатить, если что-то стащил – вернуть или пойти под суд. Но это должно быть по-человечески сделано.

Почему Прибалтика хочет выйти?

Да потому, что жив менталитет людей, которые знают, что такое другая жизнь. Мы ее не знаем. У нас за спиной семьдесят лет. У них – сорок. Там еще живы люди, которые помнят, что такое рыночные отношения, свобода слова.

А мы отметили тысячу лет христианства на Руси и все еще учимся демократии! Пети Трофимовы… страна из петей трофимовых. Учимся. Вечные студенты! И экспериментируем. (I, 31)

(2011)

Интервьюер: Какие точки соприкосновения Прибалтики и России Вы видите?

Прибалтика никогда не была органична в составе СССР. В отношении Эстонии, Латвии и Литвы в 1940 году была совершена экспансия – этим и объясняется та прохлада, которая всегда чувствовалась в наших отношениях. Но на данный момент заинтересованность Прибалтики в России очевидна. Потому что возникло понимание: Европе ни Эстония, ни Латвия, ни Литва не нужны.

Знаете, есть политики, а есть люди. Я всегда чувствовал себя в Прибалтике как дома, и делить нам сегодня нечего. И я не вижу другого будущего, как взаимовыгодное партнерство. (XV, 63)

ПРИВАТИЗАЦИЯ

Приватизация памятников истории и культуры

(2003)

Интервьюер: А как, интересно, Вы относитесь к предложению Минкультуры передать в частные руки подлинные исторические, культурные, архитектурные памятники?

Плохо отношусь…

Если подобное случится, никто и никогда уже не сможет контролировать процесс, государство навеки потеряет все эти имения, дворцы, усадьбы.

Скажем, на наших глазах медленно, но верно разрушается уникальный Дом Пашкова. В бюджете нет денег на его реконструкцию. Отдать здание в частные руки? Допустим. Что получим в итоге? Имярек приватизирует дом, реставрирует фасад, а потом выкидывает уникальные библиотечные книги, устраивает жилье для себя и близких, ставит у порога дюжих охранников и привинчивает к дверям табличку: «Частная собственность. Вход посторонним воспрещен».

Меня такая перспектива совсем не радует… Но, мне кажется, паниковать пока рано. Вижу, что я не одинок, многие разделяют мою позицию. Это вселяет надежду. Главное, чтобы решение, как у нас нередко случается, не протащили тихой сапой с черного хода, чтобы не поставили всех перед свершившимся фактом. Будем следить, чтобы этого не произошло, хотя, с другой стороны, понимаю: нет таких преград, которые не могли бы взять башлевики.

Как Вы сказали?

Башлевики. Те, кто башляет…

К сожалению, степень коррумпированности в нашем обществе столь высока, что за деньги можно добиться принятия практически любого решения.

При этом верю: хотим мы того или нет, но в нашем мире существует некий не зависящий ни от кого механизм, позволяющий оставлять последнее слово за тем, что естественно, логично и правильно… (II, 43)

ПРИЗНАНИЕ

(2001)

Признание – крест тяжкий. Его нужно отрабатывать… Меня раздражают люди, из кожи вон лезущие, чтобы добиться популярности, а потом с томной усталостью жалующиеся на настырность почитателей. Человек не хозяин своего таланта. Он только проводник между Господом, одарившим тебя, и теми, кто этого не умеет. И потому терпи, трудись, неси свой крест, а не то однажды проснешься бездарным, а сам и знать-то не будешь, что дар у тебя отобран, потому что ты решил, что он твоя собственность.

В нашем деле нужно понимать популярность.

Признание – это когда каждый человек имеет право считать тебя своим знакомым, потому что он тебя знает и он убежден, психологически, что и ты должен его знать, раз он знает тебя.

Другой разговор, когда к тебе: «Эй, стой, поди сюда, давай дерябнем», – тут нужно извиниться и сослаться на занятость… (II, 36)

ПРИНЦИПЫ

(2001)

У меня есть четкие принципы, которым я всегда следую. И привнесенные извне обстоятельства мало что могут тут изменить…

Я стараюсь жить по толстовскому принципу: делай что должно, и пусть будет что будет.

И еще. Моя мама, Наталья Петровна Кончаловская, никогда не разделяла людей по принципу «кто есть кто». Она с одинаковым уважением и интересом (именно интересом!) разговаривала и с министром культуры СССР Михайловым, и с печником Давыдом, ибо человек есть не средство, а цель!

Надеюсь, мама и нас научила такому же отношению к людям. (II, 37)

ПРИРОДА

(1992)

Мне очень трудно выразить мой личный опыт общения с природой.

Это как любовь.

Счастливые любовные истории неинтересны. Разговор о природе оставляет во мне чувство беззащитности. В степи, когда я лежу на земле, или еду на лошади, или любуюсь закатом, я чувствую что-то неизъяснимое, что-то, что не выразить словами, огромную благодать. Нечто неосязаемое, просто ощущение радости жизни. Как неуловимый запах духов.

Может быть, запах лаванды… (II, 22)

ПРИСЯГА

(1992)

Я давал присягу.

Мой отец мне сказал, а ему его отец: «Михалковы на службу не напрашиваются, от службы не отказываются». Это очень точно… Это присяга. И ты должен соответствовать нравственному знаку. (II, 23)

ПРИТЧА

(2000)

Есть замечательная притча про двух отшельников, которую пересказывал Владимир Соловьев.

Отшельники, долгие годы жившие в пещерах, пришли зачем-то к первосвященнику, но он их не принимал день, два, три. Они трудились, молились. Все впустую. Деньги кончились, они что-то украли, поели, выпили и… оказались в постели с блудницей. Потом снова пошли к первосвященнику. Он их опять не принял, и они решили вернуться домой.

Один идет и рыдает, а другой насвистывает. Первый говорит: «Как ты можешь? Мы ведь крали, блудили…» А второй: «Ничего, ничего». В общем, пришли каждый в свою пещеру. Первый рыдал и сгинул, а другой до старости что-то чинил, строгал и молился.

Я не к тому это рассказал, что верующий может себе позволить грешить, так как потом можно покаяться, а к тому, что в этой притче есть такое живое, такое пронзительное понимание человека. Если ты православный христианин, то не можешь купить индульгенцию и таким образом рассчитаться за свой грех. Но если ты каждый день начинаешь с молитвы «Отче наш», то ты ощущаешь себя как неразумное дитя и уже на опыте знаешь, что тебя, как в любой семье провинившегося дитятю, отшлепают и накажут, но не бросят.

И в этом есть не самооправдание или, по крайней мере, не только самооправдание, а совершенно удивительное в самом большом смысле понимание Отеческой любви к тебе. (II, 34)

ПРОВИНЦИЯ

(2003)

Вопрос: Что Вы понимаете под провинцией?

Только то, что само слово означает, – удаленность от центра.

Чем дальше от центра, тем чище. В человеческом отношении. Я намного себя легче чувствую в самом забытом богом углу, где говорят по-русски, чем в столице… (XII, 9)

(2006)

Интервьюер: Вы не раз говорили, что чувствуете себя в провинции больше своим, чем в Москве…

Я Москву бесконечно любил и люблю. Вот сегодня ехал и радовался: какой потрясающий город! Дело не в том. Как вам сказать?

Вот недавно мы возвращались из Нижнего Новгорода. Ночь. Поздно. И мы проезжаем Печорский монастырь. Я говорю: «Давай заедем!» Время – одиннадцать часов вечера. Как вы знаете, с заходом солнца любой православный монастырь закрывается. Мы туда приехали. Постучали. Я назвался и попросил открыть. И нас пустили. Незнакомый мне отец игумен дал нам возможность приложиться к открытым мощам – главе преподобного Макария Желтоводского. И потом мы уехали… С этим ничто не может сравниться – никакие мирские радости и высокие оценки моего творчества, – ничто не способно встать рядом с возможностью приехать в любой русский монастырь, и тебе откроют дверь. Все. Точка. Понимаете?

Этот игумен ведь лично меня не знает, он относится ко мне не как к артисту Никите Михалкову, а как к православному человеку, который чувствует, а точнее, пытается чувствовать то глубинное и главное, чем живет дух русского монастыря. Я прекрасно понимаю, как далеко мне до духовной красоты и чистоты православного монашества. Но я чувствую силу и значение их подвига.

Я был свидетелем такого отношения к Вам в Дивеево, когда люди подходили не просто к любимому режиссеру Михалкову, но к своему, к православному человеку… который верует так же, как они, и тоже к батюшке Серафиму пришел…

Вот это по глубинному человеческому счету абсолютно стирает все, что может раздражать, мешать или давать ощущение твоей ущербности в социуме городской жизни. Когда ты понимаешь, что эти люди, которые никак от тебя не зависят и никак с тобой внешне не связаны, проявляют такое доверие… Ночью открыть монастырь! Сами понимаете, это очень много…

Я не люблю не Москву, а московскую тусовку, которая проводит жизнь внутри Кольца. Но когда ты испытываешь то, что испытал я в этом Печорском монастыре, то все это вообще перестает иметь какое бы то ни было значение. И это не сентиментальность, это и есть то самое глубинное состояние души, которое называется русской любовью. Это то, что каждое воскресенье объединяется литургией, что под куполом единого храма – духовного купола нации. То, что называется семья в общенациональном понимании. (II, 55)

(2010)

Провинция – самое дорогое, что есть у России.

Если говорить про несчастья правления Юрия Лужкова, главное из них то, что провинция потеряла любовь и уважение к своей столице. Потому что столица потеряла интерес к провинции. Забыла про нее – со всеми своими гигантскими бюджетами и возможностями. Очень надеюсь, что Сергей Собянин, человек, вышедший из русской провинции, попытается вернуть Москву стране и страну Москве. Возродить ситуацию, когда ты впитываешь в себя соки, не вытягиваешь последнее, а впитываешь и сам в ответ даешь. (XV, 46a)

Города провинциальной России

(1984)

Я два месяца провел в Костроме, побывал в Ярославле, Плёсе, Андропове. И должен сделать признание…

Мне давно не доводилось испытать такого чувства, с каким прожил эти шестьдесят с лишним дней. Счастливо ощутил себя частицей монолитного покоя просторов. Один человек (с которым мы стояли на набережной) сказал мне: «А это – наша Волга». Сказал «наша», а прозвучало «моя»…

И мне стало завидно.

Возможно, мое настроение объясняется и тем, что это – земля моих предков. Та точка на обширной географической карте нашей великой страны, что именуется малой родиной. С годами корни притягивают человека со все возрастающей силой…

Вот уеду, нырну в бездну суеты, но у меня останется светлая надежда. Что есть где в случае чего утешиться, подлечить душу. Что существует на белом свете земля, которая заинтересована во мне, как и я кровно заинтересован в ней.

Нуждаться в этой земле, восхищаться всем, что в ней прекрасно, сознавая все ее несовершенства, – это, наверное, и есть высшая форма любви.

И к человеку тоже… (II, 7)

(1993)

Настоящее желание помочь возрождению малых городов может выразиться только в личном участии каждого.

Мой недавний приезд в Елец как раз и был обусловлен таким вот желанием – понять, ощутить, чем конкретно я и моя Студия «ТРИТЭ» можем помочь. Несколько дней назад мы перевели пятьсот тысяч рублей храму Явления Елецкой Божией Матери. Вообще, средства, заработанные Студией, мы направляем на развитие конкретных русских храмов. Но отнюдь не из желания сказать: «Я это сделал». Главное знать, что я это сделал. Любая благотворительность – дело частное и личное. Как личная жизнь.

Когда же на милосердии делается бизнес, это перестает быть благотворительностью. Остается одно делячество, которое никогда никому не приносило утешения.

Если же и вовсе говорить о том, чего нельзя потрогать руками, то любое такое путешествие (в Елец ли, в другой город) для меня – аккумулятор, подзарядка. Больше скажу: я всерьез стал ощущать себя частью именно этой страны, лишь побывав в российской провинции. (I, 47)

(1994)

Ну а теперь по поводу малых городов.

Понимаю вашу боль по поводу их вымирания, но есть и другое. Я последние полтора года много езжу именно по малым городам. Вижу иногда в уродливой, китчеобразной форме возрождение своей собственной гордости. Это что-то невероятное: купец Мамонтов сегодня, в городе Городце, на свои средства поставил памятник Александру Невскому. Мало того что он поставил памятник Александру Невскому, но еще договорился с летчиками ближайшей воинской части, и те во время открытия этого памятника пролетели эскадрильей истребителей так, что образовали из МиГов форму креста. Все вместе – это что-то невероятное. Одновременно МиГи запускали ракеты. Это было апокалиптическое зрелище…

Главное, что в самом этом желании (пусть оно уродливое, пусть оно безвкусное, пусть что угодно) зафиксировалась цель – поставить памятник, а не открыть магазин…(I, 64)

Российская провинция

(1993)

Наверное, настал момент, когда следует понять, что и политика, и история, и будущее страны рождаются не в Москве, не в Санкт-Петербурге, а в российской провинции.

И так было всегда.

Возьмем культуру России. Лучшие ее представители рождались не в домах творчества, не в Болшево или Переделкино, а в глубинке – и подмосковной, и ярославской, в Орле, Ельце… Да просто не было бы великой русской литературы, русской живописи, не будь этой самой российской провинции.

Мало того, мой опыт, опыт всех, кто так или иначе занимался этой проблемой, показывает: если есть какое-то настоящее здоровье, зерно истины, пульс живой, то сохранено оно и прорастает – с трудом, но прорастает – опять же в российской провинции.

Это раньше было. Люди рвались в Москву – в театры и за продуктами. Теперь и то и другое в провинции есть, а часто – лучшего качества.

Следовательно, желание приблизиться к центру, потому что там есть нечто такое, чего нет в маленьком городе, постепенно исчезает. Кроме того, становится понятным, что из центра ни помощи, ни поддержки ждать нечего.

Надо самим!

И вот из этого понимания и возникает, на мой взгляд, та самая национальная идея (не путать с идеей националистической!), которая есть в любом серьезном государстве – во Франции, США, Италии.

И заметьте: рождение нашей национальной идеи сейчас возможно именно и только в российской провинции. (I, 47)

(1993)

Россия сегодня поднимается с провинции.

Ни Пушкин, ни Толстой, ни Чехов не жили в домах творчества, не хватались за руки, не пели: «Чтоб не пропасть поодиночке».

Они творили Россию каждый на своем месте…

Поднятие культурного пласта провинции, ее региональной мощи – это главная задача. (I, 49)

(1994)

В центре все заняты дележом власти.

Этот деструктивный процесс разрушает и общественную, и творческую жизнь. Наглядным примером может служить Союз кинематографистов и «Мосфильм», где вот-вот вырубят сад, посаженный Довженко. Из-за кажущейся минутной выгоды люди готовы продать все, что угодно.

В глубинке, в провинции – по-другому. Там люди еще не утратили веры в высокие идеалы, в прекрасное. Они далеки от политической конъюнктуры и думают о будущем нашей культуры.

Поэтому сегодня Россия начинается не с Красной площади, не с чиновничьих московских зданий, а с ежедневного самоотверженного труда сельских учителей и библиотекарей, с мастерских художников в небольших городках, с далеких от суеты городских оркестров и театров. (I, 56)

(1994)

Все, что сейчас мы испытываем, – это просто возрождение нашего самосознания.

К этому нужно спокойно относиться. Не бежать никуда, не стоять, надо идти своим путем, ровно дышать, осознавать себя!

Москва делает свою политику, русская провинция создает подлинную Россию. Поэтому взоры наши должны быть обращены не к центру, а в глубь нашей России. Оттуда идет возрождение, как трава прорастает сквозь асфальт. Поэтому – все нормально и будет нормально…

Почему я сегодня за стабильность? Пусть будет, как есть сейчас, хотя бы еще какое-то время. Сегодняшняя провинция российская начинает набирать силу. Она только-только пришла в себя. Она только-только стала очухиваться от восьмилетнего потрясения. Взять сегодня бердан и застрелить врага – это не путь. Сейчас нужна, на мой взгляд, стабильность. Я говорю лишь от своего имени, говорю от своего знания малых городов, культуры провинции. Я делаю ставку на малые города, на провинцию.

Там уже сегодня из десяти человек трое с осмысленным взглядом. Я много езжу по провинции и знаю это из встреч, из переговоров и дел. И вот это знание дает мне надежду. Трое – с осмысленным взглядом, не с мыслью – чего бы продать, а с духовно-осмысленным. Поэтому я сегодня за то, чтобы мы не пытались ежесекундно все переделать так, как нам хочется.

Я за то, чтобы на сегодняшний день при той минимальной стабильности, какая еще есть, русская провинция, все окраины ее, отвернувшие свой взор от центра, поняв, что центр ничего путного никогда не решает, займется наконец возрождением русского регионального самосознания, возрождением малой родины.

Пушкин жил в Михайловском. Лесков жил под Орлом. Толстой – в Ясной Поляне… Они жили хорошо у себя там. И делали русскую культуру на местах. Им не нужно было собираться в Союзе писателей и выбирать Правление. Каждый из них занимался своим делом.

А это возможно, когда для тебя малая родина полноценна и полнокровна. Когда ты не должен ехать в колбасном автобусе или поезде в Москву за продуктами. Колбаса будет там своя – и дешевле, чем в Москве. А в Нижнем Новгороде будет играть свой симфонический оркестр, и тоже не хуже, чем в Москве. Им не надо будет вызывать какую-то столичную «штучку», у них будет играть свой оркестр. Есть свои музеи, свои картинные галереи. Только нужно относиться к этому как к живому, естественному и здоровому процессу.

Напротив Ростова Великого в селе Рыбачьем купцы построили колокольню на четыре метра выше колокольни Ивана Великого. Не для того чтобы Москву удивить, а чтобы возвысить свое, местное.

В Кяхте (не многие нынче знают, что Кяхта находится на границе с Китаем) чаевники, русские купцы, построили храм, который полностью воспроизводит Исаакий, с хрустальными колоннами. Они строили ощущением – это моя Родина, это будет здесь стоять.

А в Москву они приезжали покутить маленько, из бороды лапшу выбить, и опять домой – работать…(I, 64)

(1995)

Я сегодня был в мастерской, где золотошвейки шьют, в городе Городце.

Очаровательные художницы, которые вышивают изумительную совершенно ткань, в запале и в желании похвастаться говорили мне: вот это платье, что она сделала, в стиле Майкла Джексона?!

Ну просто сердце кровью обливается! При чем тут Майкл Джексон? Неужели это для нас критерий чего-то главного?

Да, потрясающий человек, гениальный танцор и певец – все правильно. Но не может быть он единственным критерием, когда мы говорим о своем, родном и близком…

Для меня будущее России – это только русская провинция. В ней надежда, ничего другого нет. Вы посмотрите, к чему мы, наконец, с большим трудом, в это тяжелейшее время пришли. Мы перестали смотреть на Москву, как на Мекку: Москва скажет, Москва придет, Москва даст или не даст… Происходит очень важная децентрализация, то есть теперь не Москва решает проблемы страны, Москва решает проблемы Москвы. Проблемы страны решает российское правительство…

Необходимо обрести достоинство, потому что провинция – это всего-навсего отдаление от центра, и больше ничего. Провинция, провинциал – это уничижение, которое было придумано специально для того, чтобы держать в кулаке всех и вся и раздавать пряники тем, кто заслужил пряники, и давать плетей тем, кто заслужил плетей.

Нужно вернуть провинции ее достоинство…

Если жить в одном месте, то хватает своих проблем: зарплату не заплатили, это не сделали, то не сделали – действительно тяжело, плохо, а если еще и телевизор смотреть, то хоть в петлю лезь! И в то же время я приезжаю в город Мышкин, или город Елец, или Нижний Новгород, или Городец, или Воронеж – живут люди-то, живут, братцы! Глядишь – что-то открывают, какие-то галереи. Вот портретная галерея неизвестных художников восемнадцатого века. Чудо! Счастье! Да – это не Рубенс. Но почему это должно быть, как Рубенс? Почему до сих пор русская живописная школа не стала той школой, к которой приковано внимание мира? А кто же тогда такие – Федор Васильев, Федотов…

А мы сами себя втаптываем. Мы говорим: «Вот это вот как у Майкла Джексона сделано»… Прости, Господи, не хочется говорить дурных слов… (V, 4)

(1996)

Хочу обратить ваше внимание на то, что сегодня необходимо дать возможность русской провинции самой искать свою дорогу. Не хватать регионы за уши, не заставлять смотреть на Москву…

Москва занимается своими вопросами. А провинция занимается вопросами страны. И вот это уважение к малой родине, возможность самим людям разбираться в своей судьбе стоит многого.

Большинство россиян поняли, что неоткуда ждать помощи. «Сникерс» Россию не накормит… (I, 66)

(2001)

Мне рассказывали реставраторы из Костромы о своей поездке за границу.

Они приехали в Финляндию, зашли в один музей, другой, потом вернулись в гостиницу… и запили.

Я их спросил: «А отчего так? Что-то не понравилось?» – «Да нет, – говорят, – чистенько, аккуратно… а смотреть-то особенно нечего. Жены-то, они по магазинам сразу, а мы так и просидели в гостинице, пока все не выпили, что с собой привезли».

И действительно, ну чем их, этих замечательных костромских реставраторов, годами восстанавливающих сотни квадратных метров купольных росписей костромских храмов и монастырей, можно было потрясти в музеях Финляндии?! Потому и квасили они в гостиничном номере, обсуждая то, что им дорого, то, для чего они призваны Господом в этот мир…

Для меня жизнь в провинции сама по себе необычайно важна… Вот, к примеру, есть поразительный музей в Великом Устюге, вологодском городе, ставшем недавно знаменитым тем, что оттуда к нам приходит Дед Мороз. Но это его сегодняшняя слава, а музей-то существует давно. В музее – Левитан, Шишкин; в музее – летописи, в которых, в частности, повествуется о том, что еще «во время оно» мужики из Тотьмы переплыли океан и открыли в Америке Форт Росс.

Вот вам и «С Новым годом»…

Зажатые нашим столичным менталитетом, ослепленные миром, где день за днем одна и та же тусовка и одни и те же лица, мы вспоминаем про нашу провинцию, если, не дай бог, что-то где-то случается. Говоря языком газетчиков, «когда есть информационный повод»… Леса горят в Хабаровском крае или в Ленске наводнение.

А провинция знает про Москву все. Все. Потому что там смотрят телевизор, а по телевизору «все в основном про Москву». Но мы не имеем ответной реакции провинции. У нас нет обратной связи. Мы не знаем, что там происходит.

Меня Михаил Прусак водил по великолепному, с любовью собранному музею в Новгороде Великом, расположившемуся в тщательно отреставрированном губернаторском доме. Или в том же Хабаровске – изумительный музей живописи…