Публичное одиночество Михалков Никита

Происходит пошлость…

Когда ансамбль Александрова в фуражках, в погонах, в офицерской одежде поет «Гоп-стоп» – это пошлость! Когда они поют с Борей Моисеевым – это пошлость! Я не против Бори Моисеева, но должна быть зона Бори Моисеева и зона ансамбля Александрова. Если бы покойный

Александров узнал и посмотрел бы, он бы поднялся из гроба с автоматом Калашникова, чтоб прекратить то, что он начал много лет назад! (V, 18)

ПРАВДА

(1992)

Правда, любая правда (жестокая в особенности) без любви есть ложь… (I, 45)

(1998)

Мы долгие годы жили во лжи, и среди картин замечательных было огромное количество картин, которые были лживы, говорили неправду, но помогали этим жить.

Но «Летят журавли», «Баллада о солдате» – правда. Романтические картины 1941-го – правда. И, что самое главное, люди, делавшие эти картины, имели сострадание.

Сегодня убивают на экране тысячи людей. За последние пять лет – я не помню точной статистики, – но из сделанных трехсот пятидесяти картин – более четырех тысяч убийств на экране. А ведь мы живем в стране, где был писатель, который написал шестьсот страниц о том, как молодой человек убил старушку. И весь роман (шестьсот страниц!) – это то, что происходит с человеком, который посягнул на чужую жизнь…

Да, замечательная, мудрая мысль – жестокая правда без любви есть ложь. (VI, 1)

ПРАВООБЛАДАТЕЛИ

Российский союз правообладателей (РСП)

(2013)

Интервьюер: Как родилась идея защиты интеллектуальной собственности правообладателей? Каковы были предпосылки?

В нашем обществе существует довольно большая несправедливость, связанная с тем, что авторы и исполнители, чьи произведения активно используются, ничего не получают. Это стало своего рода «доброй традицией», которая, в известной степени, развратила пользователей: сами они никакой ответственности не несут, а авторы теряют полагающееся им вознаграждение.

Была предпринята попытка все это урегулировать, консолидировать и привести к общему знаменателю – таким образом, чтобы ответственные люди помогали авторам получать причитающиеся им выплаты. Желающих заниматься этим возникло много, однако большинство думало не столько об авторах и исполнителях, сколько о тех возможностях, которые перед ними открываются. Для нас же принципиально важным представлялось сделать все совершенно прозрачно, открыто. Провели собрание, на котором был принят Устав, разработаны основополагающие принципы деятельности. На роль председателя была предложена моя кандидатура, ее поддержали единогласно. Свою задачу я вижу в том, чтобы все это носило цивилизованный характер, а главное – делалось справедливо.

Конечно, не бывает так, чтобы остались все довольны. Порой кому-то кажется, будто он получает недостаточно, обойден вниманием. Но каждое решение имеет законную основу, все подтверждено документами. Некоторые люди очень наивно, несправедливо, а иногда и заведомо клеветнически считают, что создание РСП – это либо моя инициатива, либо чья-то еще личная заинтересованность. Почему-то никто из этих людей не удосужился поинтересоваться требованиями закона, Гражданского кодекса. А существование и деятельность РСП – это именно требование закона. Более того, задолго до его вступления в силу у нас аналогичные системы защиты правообладателей много лет успешно работали в подавляющем большинстве цивилизованных стран.

Закон имеет под собой как сугубо юридическую, так и защитительную основу. И за его невыполнение придется нести серьезную ответственность, вплоть до уголовной. Для меня это гарантия того, что люди, которых мы уважаем, доверившие нам такую ответственность (за что я им очень благодарен), будут уверены: что заработали, заслужили, то и должны получить.

А почему столь правильное и благородное начинание, в принципе, может встречать неприятие со стороны некоторых СМИ, иных частных лиц и даже, в отдельных случаях, самих правообладателей?

У нас в армии была не совсем приличная, зато крайне выразительная поговорка: «В чужих руках… всегда толще». Бытует ведь мнение: «Скажи мне, где ты работаешь, и я скажу, что ты воруешь». Люди, которые пытаются нас опорочить, меряют других по себе. Они думают не о целесообразности и пользе дела, а о том, как сами, заняв это место, использовали бы его в личных корыстных целях. Мысль о том, что кто-то просто не способен воровать у товарищей, им в голову не приходит.

То есть налицо банальная человеческая зависть?

Да. Зависть, которая является двигателем всякого зла. В нашем обществе этот двигатель, к сожалению, очень мощный.

Почему замечательная идея – компенсировать творцам их труд – обрела осязаемые формы лишь два года назад? Что мешало обратить внимание на эту проблему раньше? Какие существовали препоны?

Дело в том, что я как раз два года назад и пришел в эту структуру. Меня пригласил занимавшийся тогда данной проблемой Сергей Федотов. Он подробнейшим образом обрисовал мне смысл, значение и механизм создаваемой организации, и для меня стало очевидно, что это преемник старого доброго советского ВААПа, Всесоюзного агентства по авторским правам, которое долго и успешно работало во благо отечественных творцов.

Посмотрев соответствующие бумаги и услышав веские доводы, я понял, что дело нужное, важное, и решил попробовать. Но у нас никогда бы ничего не получилось, если бы не было доверия к нам наших коллег, товарищей, тех правообладателей, кто доверил нам собственное благополучие. А их, поверьте, множество. В этом списке – ярчайшие представители творческих профессий, чьи имена составляют честь и славу российской культуры. Достаточно назвать Александру Пахмутову, Николая Добронравова, Андрея Эшпая, Эдуарда Артемьева, Юрия Башмета, Владимира Хотиненко…

Кстати, хотелось бы напомнить нашим оппонентам, что право на эту деятельность мы получили не благодаря административному ресурсу. Мы выиграли это право по конкурсу, в честной и тяжелой борьбе. Возможно, свою роль сыграло еще и то обстоятельство, что ни у кого, кроме нас, нет такой мощной, разветвленной сети в регионах. Что, на мой взгляд, очень важно, ибо гарантирует права людей, работающих вдалеке от центра.

Возможно ли начинающему творцу зарегистрировать свои права в РСП, если его вещи, в силу разных причин, известны только очень узкому кругу людей? Или для этого необходимо быть уже известным и состоявшимся в профессии человеком?

Одной из задач РСП как раз и является попытка помогать тем, кто только начинает свою деятельность, защищая их права. Наша работа не связана исключительно с теми, кто уже достаточно знаменит, а их произведения пользуются большой известностью, позволяющей получать отчисления. Человек может прийти к нам, зарегистрироваться, и соответствующие службы будут им заниматься.

Интеллектуальная собственность – тонкая материя. Ведь есть великие кинокартины и прекрасная музыка, а есть самопальные, сделанные, что называется, «на коленке» фильмы и наспех состряпанная при помощи компьютерной «мышки» музычка. Где проходит грань между подлинным искусством, которое должно быть вознаграждено, и любительщиной, имеющей целью срубить бабла?

Данный аспект в нашу компетенцию не входит. Мы не можем выполнять редакторские функции. Это ведь сугубо вкусовая вещь, как писал Островский: «Один любит арбуз, а другой свиной хрящик». «Мышкой» или не «мышкой» сделано, для нас не должно иметь значения. Если человек пользуется той популярностью, которая позволяет ему, защищая свои права, получать отчисления от исполнения собственных произведений, то наша задача – помогать ему в этом. Мы не вправе рассуждать таким образом: дескать, нам не нравится ваша музыка, и поэтому, несмотря на то, что вы должны получить деньги, отдадим их тому, кто нам нравится.

А вот состояние вкуса общества в целом – это проблема более серьезная, глубинная. Я бы приравнял ее к вопросам национальной безопасности России.

Известно, что помимо своих основных фукций РСП (на базе Национального фонда поддержки правообладателей) осуществляет общественную и благотворительную деятельность.

Об этом говорить еще рано – мы лишь начинаем набирать обороты. Но мы планируем активно заниматься благотворительностью, и эта деятельность опять же будет абсолютно прозрачна.

На данный момент уже помогли Министерству культуры приобрести архив Андрея Тарковского. Это было очень важно, потому что если бы он ушел за границу, то неизвестно, где бы в итоге оказался. По-моему, кстати, его хотел купить Ларс фон Триер. Но наследие вернулось в Россию и будет размещено в городе Юрьевец, в Доме-музее Тарковского.

Также у нас есть определенные идеи с молодежными фестивалями, всевозможными форумами, но до тех пор, пока мы четко не понимаем, чем располагаем, очень трудно планировать деятельность фонда.

Есть ли у РСП какая-то базовая стратегия развития, определенные планы на будущее?

Главным для нас является следующее: своей деятельностью дать понять людям, что существование таких организаций необходимо. Если общество все время будет жить мыслью о том, что кто-то частным образом собирает в свой карман деньги, мы станем заложниками развращенной лжи. В конце концов, всегда можно опровергнуть клевету с фактами в руках, продемонстрировать очевидные результаты. Но в атмосфере недоверия и зависти порой просто опускаются руки. Зачем мне всем этим заниматься, если так или иначе я вынужден выслушивать упреки и подозрения в свой адрес: мол, сам придумал, для себя собираю и все в таком же духе… Более того, это унижает не только нас, но и наших коллег, правообладателей. Поскольку они избирают свое руководство открытым голосованием, это их свободное волеизъявление, а не указка откуда-то сверху. Нужно уважать их точку зрения, а не отметать ее огульно, походя навешивая воровские ярлыки на тех, кого они избрали.

Основную задачу мы видим в том, чтобы отладить надежный механизм, который будет бесперебойно работать – вне зависимости от того, кто им руководит. Как хорошие часы на любой руке. Это должно стать залогом всесторонней защиты законных прав всех российских авторов. (I, 164)

ПРАВОСЛАВИЕ

(1994)

Говорят, что православие не уберегло Россию (от большевистской революции), а я считаю, что именно православие уберегло в этих условиях Россию.

Я не могу принять точку зрения Русской Зарубежной Церкви, которая взваливает на Русскую Православную Церковь, остававшуюся и в самые страшные годы в России, грехи за происшедшее. Выстоять в условиях запретов и гонений намного труднее, чем сожалеть об этих гонениях, находясь далеко, пребывая в безопасности.

Почему я так надеюсь на православную веру? А на что надеяться еще?! Есть ли какая-нибудь сила, которая на сегодняшний день может по-настоящему вселить в нас надежду? Где она?

Вера в героя, который спасет? Мы это уже проходили.

Главное, чтобы мы не занимались самоуничтожением. Я против того, чтобы православный священник освящал рестораны и казино, и это показывали бы по программе «Время», и против того, чтобы люди с лицами обкомовских работников тупо стояли со свечками, не понимая ни слова из того, что в храме говорят.

Я против всего этого, против превращения церкви в новый фетиш. Это раздражает народ, это вызывает усмешку, иронию, всеразъедающую ржавчину иронии. Я признаю иронию только по отношению к самому себе. Шутка по отношению к себе всегда спасает. Шутить над другими – занятие неблагодарное.

И все-таки почему я возлагаю надежду на православную веру?

Да потому, что все истоки русской культуры, все истоки русской традиции так или иначе, в корневом своем понимании завязаны на православии…(I, 64)

(1997)

Попытки учить русский православный народ христианству через английского переводчика по всем каналам телевидения, нашествие многочисленных, чуждых нашему народу сект свидетельствует о том, что западные идеологи лучше нас понимают главную силу и корневой источник могущества России.

Хорошо бы и нам понять, что любые реформы – политические, экономические, социальные – изначально обречены, если не учитывают национальный характер народов, их культурно-историческое своеобразие… (I, 68)

(1999)

Збигнев Бжезинский отметил: «Коммунизм разрушен, последним оплотом врагов Америки является православие»…

Почему?

Потому что православие на сегодняшний день, да и вчера, да и завтра – это единственная питательная среда, которая гарантирует русскому человеку и России бессмертие.

Принципиально важен вопрос: почему оно не исчезает? Почему, как трава сквозь асфальт, оно прорастает? Храмы разрушены, худые потолки. Но отдали храм приходу, еще не залечили, не починили – служба уже идет. Потому что это живая потребность нашего народа…

Сегодня происходит восстановление монастырей как оазисов культуры. Что такое монастырь для русского человека? Это было все: и обучение, и защита, и возможность спрятаться от врага…

На мой взгляд, самым главным является не помешать этому.

И в то же время мы должны оберегаться от тех, кто пытается использовать православие в своих политических интересах. Берегитесь этих людей. Как сказано: «Бойтесь напоказ молящихся». Потому что для них вера есть средство для достижения своих личных целей. Это кликушество, которое в результате приводит к разрушению внутренней духовной структуры православия…

Никогда Россия не сможет жить без того православного корня, которым питались поколения. Александр Невский не виноват в том, что не знал Карла Маркса. И тем не менее он был великим русским полководцем и великим русским святым.

Принципиально важно понять, что другой национальной идеи у русских быть не может. У нас это – самые простые вещи: труд, любовь, вера, благочестие. А далее – все по заповедям. И другого-то нет, и никогда быть не может, потому что Россия может существовать только в этой системе верховных координат.

Сегодня идет война в Сербии, но это не просто война против сербов. Это война против православия, против того, что на сегодняшний день является единственным оплотом духовности.

Вот почему мы должны быть бдительны, спокойны, глубоко дышать, мерно шагать и не суетиться.

И тогда все суетливые скажут: «А может быть, вы и правы». (VII, 1)

(2006)

Православие для русского народа – это и грамотность, и нравственность, и духовность, и основа отношений между людьми; православие – система координат, столь важная и нужная для человека и общества. Именно православие давало и дает людям ощущение равноправия, потому что все чувствуют себя равными перед нелицеприятным Богом.

Это – не призыв и не крик души, а констатация факта. (XV, 31)

(2006)

Господь так управил, что именно православие стало основополагающей религией России, которая по праву является единственным реальным мостом между Востоком и Западом…

Православная вера в России – из тех вещей, которые не исчезают, как бы их ни вытравляли. Можно выжигать веру каленым железом, можно сажать людей в тюрьмы, убивать священников, взрывать храмы. Но история нашей Родины показывает, что православие как основа нравственных устоев России – как травка сквозь бетон – все равно прорастет.

Православие сейчас благодаря России обретает второе дыхание, новую жизнь. А христианство на Западе уже не горячее: оно слишком привычно, слишком традиционно. Там все заканчивается семейным обедом у родителей на Рождество или открыткой на именины.

У нас – по-другому. (XV, 34)

(2006)

Интервьюер: Большинство ваших фильмов пронизано любовью к старому «бунинскому» быту дворянской усадьбы. В душе зрителя это вызывает сильный эмоциональный отклик, хотя для большинства это скорее лишь литературные ассоциации. Ведь большинство из них ходили еще в советскую школу и были воспитаны на романтике «комиссаров в пыльных шлемах», а не на подвигах преподобного Сергия Радонежского и не на образе неугасимой лампадки перед иконой…

Наверное, для большинства этот отклик действительно в первую очередь связан с литературой. Вместе с тем я глубоко верю, что есть вещи не исчезающие – как бы их ни вытравляли…

То есть Вы имеете в виду прежде всего русское православие?

Конечно. Притом не только ритуальную часть жизни в храме.

Я вообще сейчас говорю о православной культуре как таковой, о православной традиции. Следовательно, это то самое, бунинское. Нельзя представить себе того же Бунина или Шмелева без лампадки, которую Вы упомянули. Она была частью их жизни. А когда эту жизнь стали отнимать и разрушать, она стала основной частью их жизни: их болью, их страстью, их страданием…

Пока еще не было даже опасности истребления, об этой основе многие даже не думали. Как говорила одна из героинь Бунина, «я для тебя как воздух – без него не можешь, но его не замечаешь». И лампадка, пока горела – ее не видели. А вот когда она гасла – это замечали все. Это, наверное, и есть весьма точный образ православия: пока в силе, оно было как естественное дыхание. Но как только начинались гонения, сразу укреплялась вера, и сразу возрастало стремление вновь возжечь эту лампадку, так как без нее просто нет России. Вот и сегодня она горит с новой силой.

А как быть с таким вопросом: русская культура – это национальная культура, а православное христианство – наднациональная религия («во Христе нет ни эллина, ни иудея»). Как это сочетать?

Конечно, православие, даже русское православие, нельзя связывать только с кровью, только с национальностью.

Мы знаем из истории огромное количество примеров, когда татары принимали христианскую веру и служили русским князьям, воевали за Русь и за Россию. И немцы…

Здесь скорее обратная зависимость. Православие на нашей земле создало особый тип культуры, наше православие имеет особый вкус, что ли… Это все находится в почти неосязаемой сфере. Тот же Василий Васильевич Розанов очень точно это чувствовал. Посмотрит один русский человек на другого русского человека острым глазком – и все понятно. Вот чего невозможно с иностранцем. То есть посмотреть, конечно, можно, но не все будет понятно. А точнее, ничего не будет понятно. И дело не в нелюбви к иностранцам, а в том, что эта основа лежит вне рационального сознания: это метафизическая сфера жизни. Хотя, конечно, «загадочной русской душой» много и долго еще будут спекулировать – потому что это очень удобно для того, кто ничего не хочет делать.

И еще одно: православие, как мне кажется, это единственная религия, которая может примирить степь и лес. Поэтому Господь так управил, что именно православие стало основополагающей религией России, которая по праву является единственным реальным мостом между Востоком и Западом. Россия с одинаковой легкостью воспринимает и западную культуру, и восточную.

В детстве Вы вместе с будущими зрителями ваших фильмов ходили в советскую школу с ее «патриотическим воспитанием», вас учили, что советский – это звучит гордо. Вы в то время чувствовали себя патриотом? Если да, то патриотом чего: ушедшей России дома вашего деда, советской России или какой-то своей России?

Так сложилось, что я, как ни странно, имел редчайшую возможность не отделять одно от другого. Конечно, здесь сказалось воспитание мамы. Она была 1903 года рождения, на десять лет старше отца. Мама никогда не вступала в партию, всегда ходила в храм, у нее был духовник, дома висели иконы. Если возникали вопросы, отец говорил начальству: «Ну что вы хотите, она 1903 года рождения, пожилой человек».

Благодаря маме исповедь и причастие для меня были естественной частью жизни, хотя головой я понимал, что это редчайшее исключение, и был очень осторожен. Помню очень стыдную для меня историю, случившуюся на Пасху, мне было тогда лет двенадцать-тринадцать. В храме ко мне кто-то подошел и тихо на ухо сказал: «Крестимся-то под пиджачком!» Это была правда. Хотя вместе с тем это было такое чувство почти катакомбного христианства…

Поэтому, несмотря на такую «двойную» жизнь, для меня православие как таковое, культура исповеди и причастия были органичны. У большинства моих современников подобного опыта не было. И теперь, когда сброшены оковы и люди приходят в храм, многим не так просто обрести себя. Один молодой генерал ФСБ мне признался: «Когда я захожу в костел, буддийский храм или синагогу и чувствую себя там туристом, это нормально, мне большего не надо. Но когда я понимаю, что в православном храме я стою и ничего не знаю, что и здесь я турист, мне тяжело. Но не могу просто так осенять себя крестным знамением. Я должен знать, понимать, чувствовать, зачем это делать, но меня не научили. Я ведь служил не Брежневу или Черненко, я служил Родине. Защищал ее так, как я понимал эту защиту». И я понимаю, что это трагедия. Обретение веры для таких людей – весьма мучительный процесс. Но сегодняшний их приход в Церковь – это серьезное дело. Я убежден, что те, кто пришли и не отступили, кто, вопреки возрасту, вопреки своему всему воспитанию пытаются воспринять и воспринимают истинные ценности русского православия, – это люди, совершившие серьезный подвиг. И это и есть то молодое православие, о котором я говорил.

А много сегодня таких?

Очень много. Я могу называть и называть имена. И даже среди тех, кого нередко несправедливо называют «подсвечниками».

И когда Вы приезжаете, скажем, в Дивеевский монастырь 1 августа и встречаете там немало чиновников, политиков и бизнесменов, Вы думаете, что большинство из них искренне стараются понять и почувствовать радость литургии?

Я совершенно убежден в том, что те, кто пришли туда не для того, чтобы повидать губернатора, приезжающего к трапезе, и не для того, чтобы повидать начальство, а прошли крестным ходом или пришли с утра, отстояли службу, чтобы потом приложиться к открытым мощам батюшки Серафима, – даже если они не воцерковлены по глубинному счету, они находятся на пути к этому.

И я их путь очень уважаю и ценю. (II, 55)

(2012)

Вопрос: 1 февраля 2012 года участницы группы Pussy Riot осквернили храм Христа Спасителя. Что Вы по этому поводу думаете?

Я думаю, что сегодня православие – одна из самых молодых религий, молодых по энергетике, потому что никто не испытал того, что пришлось пережить Русской Православной Церкви в последний век. Но вот это истребление ее, которое, казалось, было абсолютно окончательным, не состоялось. Своим прорастанием, как травинка сквозь асфальт, Церковь доказала, что истребить ее не удастся. Недаром Бжезинский где-то, когда-то сказал, что коммунизм разрушен, теперь осталось разрушить русское православие. Потому что коммунизм был сдерживающей силой, вооруженной силой, активной силой, которая не давала проникнуть в то, что было непривычно (хотя своими же руками Православную Церковь уничтожала), и когда коммунизма не стало, то последним оплотом русского кода, генетического кода, русского ключа осталось православие.

И сейчас, конечно же, совершенно явно совершается эта атака, чтобы сразу со всех сторон – раскачать и расколоть. Я очень люблю и часто повторяю одну фразу Грибоедова про декабристов: колебание умов ни в чем не твердых. Пока эта вера наша не стала всеобъемлющей, как это было в прошлые века, конечно же, неверам хочется ее выдавить и раздавить, потому что это колебание умов ни в чем не твердых, которые все подвергают сомнению и обработке. Это один из путей разрушения нас как нации. Конечно же, прощение, конечно же, гуманность православия, то, о чем сегодня усиленно с другой стороны нам твердят: ну вы же православные, ну а как другую щеку подставить, и так далее… Но тем не менее в минуты опасности Сергий Радонежский дал в руки монахам мечи, что само по себе нонсенс. Это противу всяких правил монашеской жизни, но он дал им в руки мечи и послал их на Куликово поле. Он послал их как воинов Христовых. Поэтому я считаю, что мы должны понимать значение происходящего и никак не преуменьшать его. Его не надо преувеличивать и превращать в собственный страх, но и преуменьшать его нельзя. Вы понимаете, сбережение веры – оно требует иногда усилий больших, чем просто молитва. Покаяние, великая вещь покаяние, оно не является покаянием, если оно, после того что сделано, выражается только в короткой записке, вывешенной в Интернете. Покаяние – это значит человек понимает, что он сделал, и перед всем честным народом говорит: я виноват, или я виновата, я не понимала, что делала, я прошу меня простить. И за этим может следовать и прощение, но только после покаяния. Нельзя спекулировать гуманизмом и использовать основы православия – прощение и милосердие; нельзя этим пользоваться настолько, чтобы в результате тех, кто так или иначе призван прощать и призван призывать верующего к покаянию и прощению, доводить до состояния бессилия. «Мы не можем этого сделать, потому что мы всех прощаем…» Это не позиция, это неправильная позиция. Мы должны защищать себя. Мало того, мы не только защищать себя должны, мы наступать должны! И дело не в том, чтобы насильно загонять палками в храм людей, а дело в том, что мы должны отвечать на оскорбления, с которыми как с провокацией выступают наши недруги.

Если ты выходишь на ринг с боксером, который сильнее тебя, и думаешь, что ты скомпенсируешь свою немочь тем, что против него возьмешь дубину, ты можешь быть очень жестоко избит, именно за это. Если ты выходишь «на ринг», ты должен знать – на что идешь. Ты даже можешь говорить, что хочешь, но там, где это не становится оскорбительным для тех людей, для которых православие является единственным оплотом, особенно сегодня. Если ты это делаешь, ты должен понимать, что тебя ждет наказание. Оно может быть. И не надо жаловаться, если ты идешь на это. Это же не малолетки, которых опоили и забросили, и они, когда отрезвели, с ужасом не знали, как им быть, и просили прощения, плакали и говорили: мы не виноваты, мы не понимали, что делали. Да, именно тогда можно простить и сказать: «Эх, девочки, девочки…» А когда с таким гонором пиаровским, с призывами к свободе личности, – ну что же, тогда получите и распишитесь… Знайте – на что вы идете. Это есть правило жизни.

Я думаю, что время печальной улыбки – оно прошло. Той улыбки, которая говорит: ну что же делать, вот так вот… Я даже думаю, что это в большей степени может быть прощено светскому человеку, которому, допустим, лень эту борьбу вести, или, допустим, он всего этого не читает, ему наплевать на это, или у него нет сил, и он говорит: ну что делать…

Сегодня последним оплотом является Церковь, и я очень верю в то, что власть это понимает. (XIV, 4)

«Православная партия» (2000)

Недавно я был на открытии памятника императору Николаю II в Тайнинском и в очередной раз испытал это чувство – «чужой среди своих».

(Меня всю жизнь словно преследует название моего первого фильма: как тавро припечатано.)

Понимаете, я очень ценю Колю Бурляева за его стоицизм, ценю и талант скульптора Клыкова, ценю многих других православных людей. Но я не понимаю, когда православные люди в православной стране ведут себя будто сектанты.

Православие – религия мирная. Оно призывало верующих на ратные подвиги только во время войн, когда нужно было собраться, взять в руки оружие и даже монахов послать на поле брани.

Но когда я вижу, что сегодня весь этот религиозный стоицизм оборачивается, по сути, созданием православной партии (ее членам даже выдаются значки), я чувствую себя «чужим среди своих».

Само словосочетание «православная партия» – дикое и, безусловно, антихристианское. Вера – это сугубо внутреннее богообщение, а Церковь – соединение людей духовное, не призывающее постричь всех под одну идеологическую гребенку.

Православное христианство – это вера большого народа, сильного и широкого, и негоже этому народу вести себя мелко и завистливо, демонстрируя сектантские комплексы.

Интервьюер: А главный враг православной партии – либеральная интеллигенция?

Тут не противостояние чему-то конкретному, а просто противостояние.

Существует одна замечательная театральная история, правдивая или нет, не знаю. Во МХАТе был актер, у которого волосы росли дыбом. И чего он только ни делал: брил их, носил берет, кепку, но они упрямо росли вверх. Наконец он плюнул на все и решил ходить так, как есть. Пришел в буфет, встал в очередь, а перед ним Борис Ливанов, который обернулся, увидел его и поздоровался: «Здравствуй, Коля». Тот гордо кивнул: «Здравствуйте, Борис Николаевич». Ливанов выждал паузу, потом опять обернулся: «Ты что, обиделся, что ли?»

Приблизительно то же самое хочется сказать и некоторым православным деятелям. Ну что такого случилось? Вы ведь дома, вы у себя. К чему же это сектантство? (II, 34)

Православие и социализм

(1992)

Ни в одной стране социализм не был тем, чем стал в России – религией, потому что при разрушении православия как столпа национального исторического самосознания (а оно основывалось на православной ортодоксальной идее), при вытравлении его, ниша эта не могла долго пустовать – «свято место пусто не бывает».

И очень своевременно православная идея заменена была идеей социализма, оказавшейся привлекательной хотя бы уже потому, что в ней люди увидели очень многое от христианских заповедей, и это действительно так.

Другое дело, что эти заповеди большевиками очень удачно перетасовывались…(II, 25)

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

(2005)

Интервьюер: Что страшнее предательства?

Страшнее этого может быть только отсутствие Бога в человеке и отсутствие потребности в Боге.

Одиночество – это отсутствие потребности в Боге. (1, 121)

ПРЕДКИ

(2005)

Интервьюер: Вы из древнего дворянского рода, ваши прапрадеды осмысленно и целеустремленно строили страну, их никто не заставлял, не уговаривал, не агитировал служить – они сами придумывали, решали, кого куда вести. У Вас, наверное, это вызывает серьезные чувства?

Да, я горжусь тем, что мои предки много сделали для страны.

Одно из первых упоминаний о нашем роде есть в летописи XIV века. Два моих предка стояли на Куликовом поле, и оба выжили, кстати говоря.

Это вызывает у меня внутреннее ощущение причастности к истории страны. Это непередаваемое, горячее, живое чувство.

Входить в храм, куда ходили твои предки, видеть склеп, где их могилы. Когда приезжаешь в Тотьму – приятно думать, что твой предок был тотемским воеводой. Приезжаешь в Рыбинск – и выясняется, что твой прадед был последним предводителем ярославского дворянства…

Эта связь времен, на мой взгляд, носит характер метафизический в большей степени. Пастернак замечательно сказал: «Позорно, ничего не знача, / Быть притчей на устах у всех». И это не ложная скромность! Это, конечно, ответственность огромная.

Вот это все, когда в твоем роду Голицыны, Трубецкие, много всего намешано… Это больше является сдерживающим центром, нежели наоборот, когда «а во мы какие…».

«Во какие» – это участь как раз тех, кто не чувствует ничего, только декларирует. А для нас – собранность и самодисциплина. И осознание того, что играть в эти игры опасно. В том смысле, что если ты трезво смотришь на себя, то от сопоставления со своими предками можешь ужаснуться – тому, как ты деградировал, по сравнению с ними.

Не хочется даже думать об этом… (II, 49)

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ

(2005)

Я считаю, что преемственность для России – это единственный путь.

Преемственность!

Я монархист убежденный и убежден, что все равно для России лучшего нет. Понимаю, что мне сейчас скажут: «Да вы с ума сошли! Опять…».

Бог с ними.

Но я точно знаю, что, если не будет гарантий, что мы не будем все время менять лозунги и цвет знамен, мы не сможем нормально жить! (VI, 7)

ПРЕЗИДЕНТ И ПРЕЗИДЕНТСТВО

(1994)

Большинство людей, которые оказывались на этом месте, думали в первую очередь о том, как президентом стать.

Никто из них не думал, а как же перестать им быть?

Меня заинтересовал бы в первую очередь вопрос: зачем я туда иду? Что я должен сделать, чтобы достойно передать это место достойному, и самому уйти не вперед ногами, и не под зад коленом, и не с инсультом, и не в тюрьму. У тех же, кто рвется к президентскому креслу, одна задача – скорее занять его, а потом разберемся.

Потом не разберемся.

Ведь огромное число людей, которые пришли вместе с тобой, начинают, как снегоуборочные машины, грести под себя. Словом, вместо сытых, которых согнали, прилетели голодные, которые расхватают то, что осталось.

Поэтому передо мной этот вопрос никогда не стоял. Мое положение, мое имя, моя профессия, мои друзья, моя свобода мне намного дороже, чем лимузин, охрана, «девятка», дача, ядерная кнопка и все остальное… (I, 65)

(1996)

Сегодня президент может и должен твердо и решительно встать на сторону здоровых государственных сил, принять идеологию жертвенного служения и долга, взять под личное покровительство отечественную культуру и тем самым стать полноправным и единоличным представителем всего народа, жизнь и судьба которого Божией милостью даны ему в водительство.

А для этого, следуя завету русского патриота Ивана Ильина, должно считаться с двумя великими реальностями: с исторически данной Россией, только с ее целями и интересами; с верно понятыми и усвоенными аксиомами русского правосознания и государственности, взращенными в нас двухтысячелетним христианским опытом.

С этой точки зрения великая задача и главное задание президента России состоит в том, чтобы посредством преображения культуры возродить здоровый, изначально (не коммунистический!) государственный инстинкт России, которому чужды как противоборство гражданского общества и государства, так и вечно пребывающий парламентский кризис.

Гарантией процветания нашего общества является… братское служение: единение веры, чести и жертвенности граждан и президента. (I, 67)

(1998)

Интервьюер: Скажите прямо: Вы будете баллотироваться на пост президента России?

Мне все время задают этот вопрос. Я хочу, наконец, ясно объяснить, что я обо всем этом думаю.

Меня удивляет даже не то, что я как будто никаких поводов для таких вопросов не давал. Куда важнее другое – интонация. Знаете, об этом так примерно спрашивают: «Вы на фуршет в «Метрополь» пойдете? Завтра, к пяти? А в президенты пойдете?»

И никто так ставить вопрос не стыдится. Считается, что это вполне нормально – откровенно цинично относиться к президентской кампании, как к голой игре в карьеру. Деньги и рейтинги. Президентская кампания – самореклама, способ выбить какие-то льготы у власти, кому-то продать голоса, которые ты выдурил у избирателей.

Такой (торговый) подход к президентским выборам и со стороны прессы, и со стороны самого кандидата – он не просто циничный и постыдный. Он ужасно глупый. Ведь если даже здесь, даже на таком месте нет понятия «долг», даже здесь одна торговля, игра и кокетство, то на что же можно вообще в нашей стране надеяться?

Играемся в выборы. В законы. А в основе одно: «А что я с этого буду иметь?» Вот этот копеечный мальчишеский цинизм демократии – цинизм просто от недоумия. Он нас и погубит…

Так вот.

Я вообще-то давно уже мужчина взрослый. И к вопросу президентских выборов тоже отношусь вполне по-взрослому, без игр. Реклама мне, как понимаете, не нужна, а для шоу можно выбрать другую тему.

Президент страны должен быть и умным, и спокойным, и опытным, и волевым, и много еще других качеств у него должно быть. Но всему этому цена копейка, если главного нет. А главное – это одно: понимание, что такой пост – это не пьедестал для себя, любимого.

Быть главой государства – это служение. Служение не только народу и стране. Но и служение определенным принципам, идеалам, традициям, которые наверняка много старше, выше, много значительнее тебя. Ты – их слуга, их раб. Если у тебя нет понимания, что ты служишь, что ты – только звено истории, если ты этого не чувствуешь – не лезь. Будь кем угодно. Но быть главой государства у тебя нет никакого права. Ты только беду принесешь стране, да и себе в конечном счете…

А у Вас такое понимание президентства есть?

Для меня это религиозный вопрос.

Я бы решился на такое, только если бы чувствовал, что это угодно Богу, если бы мне это «приказал» внутренний голос; если хотите назвать иначе – моя совесть. (I, 72)

(2002)

Интервьюер: В «Сибирском цирюльнике» Вы сыграли царя, и я знаю, что ранее Вы имели некоторые претензии на пост президента. Эти два факта как-то связаны между собой?

Мне задавали подобные вопросы, на которые я отвечал: «У меня мыслей таких нет, но на все воля Божья!»

Как верующий человек, я допускаю любое изменение в моей жизни. Только и всего. С тем же успехом я могу оказаться, не дай бог, эмигрантом…

Мне очень симпатичен нынешний президент. Если нашему президенту интересно услышать мою точку зрения по той или иной проблеме, я абсолютно искренне ему ее высказываю. И это совершенно не значит, что я сижу и жду каких-то немедленных действий. Но мне дорого, что президент меня не только слушает, но и слышит.

И мне, в свою очередь, важно знать его точку зрения. Как режиссеру, как художнику мне особенно интересно психофизическое состояние человека, в руках которого сконцентрирована фантастическая власть в огромнейшей и величайшей стране мира.

Покуда президент руководит в стране, а не им кто-то.

А я пытаюсь быть ему полезен тем, что честно говорю то, что думаю.(II, 41)

(2007)

Я думаю, основное качество лидера страны – точное понимание дыхания этого огромного пространства…

Ощущение масштаба страны – одно из очень важных качеств. У нашего президента за восемь лет очень изменилось отношение к этому. Я просто это знаю, потому что откровенно общаюсь. Очень серьезная метаморфоза. Очень серьезная.

Я считаю, что это режиссура, по большому счету, только других масштабов. Других размеров, другого качества. А президент должен улетать на самолете во Владивосток и на велосипеде возвращаться домой, останавливаться, разговаривать с людьми, старушку за руку подержать.

Ощущение масштаба страны очень важно. (XI, 3)

(2008)

Когда президент моей страны, которая только-только начинает подниматься, выходит на трибуну в Мюнхене и смело говорит Америке: «У нашей страны есть свои интересы, и мы собираемся их отстаивать», – я испытываю гордость. И я вижу, что в зале сидят европейские лидеры, и чувствую, какие у них потные ручки, потому что они тоже так хотят сказать, только им страшно.

Мне это возвращает достоинство.

Надо быть больным, чтобы избирать того, кого ты не любишь и не понимаешь. Но если я почувствую, что то, чем я занимаюсь, не вписывается в какую-то параболу, я скажу: стоп, ребята, вот сюда не надо. Меня клеймили за «55» <фильм о Путине>. Но ведь после него я снял «12» – далеко не самую елейную картину для сегодняшней власти.

Я всю жизнь мечтал уважать тех людей, кто руководит моей страной. Не получалось! (I, 130)

(2010)

Вопрос: Если бы вдруг Вы стали президентом России, какими были бы ваши первые шаги?

Я отвечу словами одного из замечательных русских деятелей, не помню кого: «Всем оставаться на своих местах». Вот первая мысль, понимаете?

У нас в России в XII веке была замечательная летопись, в которой сказано, что что-то не получилось, потому что делалось с тяжким, звероподобным рвением. Мы все делаем с таким рвением. Мы пьем с таким рвением, мы боремся с алкоголизмом с таким же рвением и вырубаем лозу виноградную.

Поэтому человек, пришедший на место, тем более такое ответственное, первое, что должен сделать, – это чтобы действительно все остались на местах, а не разбежались, потому что страшно.

А потом уже надо принимать решение. (V, 24)

Будущий президент (1998)

Я убежден, в России наверняка есть человек, достойный этого во всех отношениях.

Возможно, он на виду, но ему еще предстоит выдвинуть программу, которую бы стоило поддержать. Возможно, его еще не знают, он молод и неизвестен, его надо искать и готовить. Но в любом случае для того, чтобы взять на себя этот крест, необходимы – душевное понимание и уверенность, что так думаешь не ты один.

Необходимо благословение Синода, ибо я убежден, что это будет человек православный. Наконец, он должен осознанно отказаться от строительства своей политики на отрицании предыдущей.

Задача того, кто занимает такой пост, – все время слышать и чувствовать народ. Триаду «православие, самодержавие, народность» не зря придумали! Самодержавие – ответственность Богопомазанника, православие – нравственная основа, народность – демократия. То есть когда самодержавие, стоящее на православии, являет собою прямую связь с народом. (I, 70)

ПРЕССА

(1984)

Вопрос: Как Вы реагируете на отрицательные отзывы прессы?