Публичное одиночество Михалков Никита
Род Михалковых уходит в глубь российской истории. Первое упоминание относится к XIV веку. Были в роду и монахи, и воеводы… Больше было воевод. Очевидно, от своих предков (воевод) я унаследовал вкус к состязанию, азарт. Один из предков был постельничим при дворе первого царя из династии Романовых.
По материнской линии корни Суриковых – Кончаловских уходят в польские земли… (I, 31)
(1994)
Мой предок приходился троюродным братом первому Романову.
Недавно знакомый историк сообщил мне, что двое моих пращуров участвовали в Куликовской битве. И оба, между прочим, выжили.
Одна только семейная переписка сохранилась у нас за триста лет… (I, 57)
(2005)
Интервьюер: А территориально род Михалковых – Кончаловских далеко простирается?
Обширная география получается: Кострома, Рыбинск, Ярославль…
В Ярославле мой прадед Михалков был последним предводителем дворянства. Все Михалковы были Сергеи и Владимиры. Много было разных военных, воевод.
Недавно мне принесли духовные завещания моих предков времен Ивана Грозного. Такие трогательные бумаги… Что кому отписать: кому – саблю такую-то, а этому корову, шкуры какие-то. А тот еще остался должен, ну там, две штуки сукна. Да! Потом требовалось испросить чего-то у должников. Если он должен был, допустим, деньги, то можно брать не деньги, а корову… Ну, в общем, все серьезно… По-взрослому, как сегодня говорят.
А по маминой линии – это Сибирь, если говорить о Сурикове. И Франция, потому что жена у него была француженка.
А по отцовской линии в основном Волга, Кавказ…Так что с точки зрения истории и географии семья постаралась. (II, 51)
Родительские заповеди (2005)
Их очень много.
«Никогда не обижайся. Потому что, если тебя хотели обидеть, не доставляй этим людям удовольствия. А если не хотели, то их можно простить». Или: «Если тебе что-то катится в руки просто так и ты без всяких затрат можешь протянуть руку и взять, подумай, сколько из десяти людей от этого бы не отказались. Если насчитаешь больше пяти – откажись. Потому что идти надо в узкие врата».
«Счастье жизни – в самой жизни», – слова Толстого. «Делай что должно, и будь что будет». (1, 121)
Семейная обстановка (1998)
Надеюсь, я полностью соответствую той обстановке, которая царила в нашем доме.
Это была естественная жизнь в большой семье с сильной корневой системой. Я не мог понять, за что меня не любят в классе, когда я утром честно признавался учительнице, что опоздал, потому что Рихтер играл ло трех часов ночи и не давал спать. Я не понимал, что в этом особенного. А у нас за столом, когда приходил генерал Московский, Александр Александрович Вишневский, такие имена витали, что мало не покажется: Сережа Рахманинов, Паша Васильев. Велемир Хлебников, по рассказам мамы, спал у нас на рояле, а Маяковского бабушка спустила с лестницы, сказав, что отказывает ему в доме. Все это казалось естественным.
Во всем, что касалось быта, гостей, традиций, семью держала мама. У нас был духовник. Отец этому не мешал, хотя священник старался приходить на дачу, когда отца не было, чтобы никого не смущать…
Была еще бабушка, Ольга Васильевна Кончаловская-Сурикова. Вот уж крутейший характер был, сибирский. Я как сейчас помню: «Ах ты, па-а-кость!» Тебя сразу как морозом пробирает. Ее и мама моя боялась до последних дней. Но в самое тяжелое состояние меня ввергало, когда сама мама говорила очень тихо: «Никита, пойди, пожалуйста, сюда…» По большому счету экзекуциям нас подвергали за ложь, тут ничем нельзя было отмолить. (I, 76)
(1998)
Кстати, я только сейчас стал задумываться о некоторых вещах, связанных с детством, с моим отношением к семье…
Например, поймал себя на мысли о том, что не тоскую по своим детям. То есть они как бы всегда со мной, но в них нет воспитанной с детства необходимости держать друг друга за руки и заглядывать в глаза.
Да, клан Михалковых жив, но он существует сознанием, что мы вместе. Между прочим, для меня это принципиальный вопрос. Я могу отца месяцами не видеть (прости меня Господи!), но знаю, что он здоров, а он в курсе, что Никита занят монтажом фильма в Париже. Я чувствую семью за спиной, но нам не требуется произносить высоких фраз и демонстрировать на публике глубину чувств.
Надеюсь, что мои дети понимают все правильно и живут с ощущением, что у них есть отец и он всегда готов ради них… а дальше должны идти те самые громкие слова, которых я и хочу избежать… (I, 75)
(2002)
Вопрос: Когда Вы появляетесь дома, то родные разбегаются по углам? Вы тиран, диктатор?
Глупо ждать от человека, чтобы он признался в том, что он тиран, даже если это так.
В этом смысле, мне кажется, Вам следовало посмотреть мой фильм «Утомленные солнцем» и почувствовать мои отношения с одной из моих дочерей – с Надей.
Мои дочери рассказывают мне то, что они не рассказывают маме. Это показатель. Они предпочитают разговаривать со мной на темы, которые, честно сказать, и мне не хотелось бы слушать. (I, 90)
(2002)
Безусловно, мне нравится, когда семья большая!
Дочка Надя что-то спросила, сын Тёма пробежал, рядом жена Татьяна – все что-то делают, чем-то занимаются.
Это здоровая суета – дом живет!
Вообще, русская семья должна быть большой. К сожалению, именно несчастные обстоятельства нашей жизни не дают людям рожать детей. Они отвыкают от ощущения дома, семьи в самом благотворном понимании этого слова. Это же здорово, когда есть дети, внуки, бабушки, дедушки…
Прикрываясь какими-то проблемами в ущерб продолжению рода, продолжению себя, люди отдают предпочтение карьере, которой, кстати, добивается далеко не каждый. Годы идут, а тыл так и не создан. В результате человек порою остается у разбитого корыта: ни семьи, ни дома…
А семья – это, собственно, и есть то, что называется жизнью, она ограждает детей от всего, что может искорежить их существо. Это то, что они потом перенесут в свою семью, передадут своим детям.
Так было в семье моего деда, потом так было в семьях моих родителей, когда мы детьми варились во всем этом. (II, 41)
(2004)
Вопрос: Скажите, у Вас есть какой-то секретный рецепт семейного счастья?
У меня нет такого секрета.
Самое главное – это гармония, когда то, что ты хочешь, совпадает с тем, что ты можешь. И еще кажется важным, чтобы к детям относились не лучше, чем к ним относится Господь Бог. Дети часто на этом ломаются и оказываются незащищенными и не готовыми к жизни. (I, 105)
(2012)
Вопрос: Вы за патриархальные отношения в семье? Что для Вас ваша семья?
Я за патриархальные отношения в семье. По крайней мере, в русской семье. Но дело в том, что на сегодняшний день просто очень сильно ослабло понимание того, что такое мужчина. Это не только бицепсы и, так сказать, гордый взгляд или командные нотки в голосе. Это позиция, это слово, это держание слова, это возможность быть для других некой защитой, за спину которого можно спрятаться, ну и так далее, и так далее… В этом смысле я придерживаюсь патриархальных традиций.
Что касается того, что такое семья?
Вы знаете, я думаю, что об этом так много сказано, что я не хотел бы повторяться. Я знаю только одно, что президентом России не может стать человек, который никогда не нянчил своих детей, никогда не видел, что такое внутрисемейные отношения, который никогда не принимал участия в этих отношениях. Он может быть умным, талантливым, каким угодно, но это очень важно для русского человека, вот это вот – отцовство, потому что жить в России и не знать, что такое семья, – это очень большое обеднение собственной жизни.
То, что у тебя за спиной есть, те связи, которые тебя связывают с миром, то единственное для каждого и индивидуальное, – это вот ощущение того, что в твоих жилах течет кровь твоих предков, которых ты знаешь, и та же кровь течет в жилах твоих детей и внуков – это очень терпкое и очень сильное ощущение, о котором когда задумываешься, то берет оторопь и в то же время тепло становится.
Поэтому я думаю, что семья – это не просто ячейка общества, это нечто большее. Особенно если есть возможность проследить свой род как можно дальше (не только папу с мамой). Это вызывает очень сильное чувство, даже не могу объяснить какое… (XV, 64)
Семейные традиции
(2009)
Интервьюер: Ваш прадед – Василий Суриков, дед – Петр Кончаловский, отец – Сергей Михалков, брат – Андрон Михалков-Кончаловский, дети один талантливее другого…Сегодня ваша семья – это клан, мафия?
Думаю, Промысл…
Поверьте, мы никого не тянем, у нас нет и никогда не было круговой поруки, и если бы, скажем, Надя не имела способностей, которыми она обладает, я бы ни в коем случае не снимал ее в «Утомленных солнцем – 2», а тем более в первой картине.
С нее же и спрос больше – ведь правда?
Конечно.
Я, кстати, и сам бы там не снимался, если бы не она, потому что мог дать ей больше внутри кадра в качестве отца и партнера. То же и Анна – если бы она не была одаренной, не снималась бы у меня в «Сибирском цирюльнике»…
В этом смысле гармония – это когда то, чего ты хочешь, совпадает с тем, что ты можешь. Самая большая трагедия, связанная с выбором профессии, разыгрывается, когда человек считает, что он это может, потому что хочет. Возникает порой катастрофа, когда, предположим, отец – режиссер, мама – актриса (или же оба актеры) и сын или дочь идут по их стопам, а Бог не дал…
Предъявить нечего…
Начинается страшное разрушение, потому что вроде бы все условия и соответствующее окружение есть, а таланта нет, и вот тут важно точно понять, что дано и чего не дано. Почему я, скажем, не пустил Надю в театральный учиться? Она окончила МГИМО, при том что с точки зрения нутра и даже технической оснащенности актерской стоит очень высоко, но я понимал, что, если, допустим, Бог даст, открою свою Академию, то, что нужно, дочь доберет… Все необходимое актрисе она уже получила на съемочной площадке, а вот два языка, историю искусств и так далее в объеме, необходимом любому нормальному человеку, в театральном она не изучит.
А Вы в генетику верите, в то, что, если родители талантливые, у них обязательно появятся одаренные дети?
Нет. Я в Бога верю – точка ру.
В вашей семье блюли какие-то традиции, принципы: дескать, воспитывать надо именно так, а не иначе, или Вы росли с братом как трын-трава, впитывая атмосферу дома?
Воспитывала мама, но Вы правы: домашняя атмосфера значила больше, чем педагогические ухищрения.
Уроки дома, уроки семьи… Плюс определенные вкусовые традиции, довольно жесткие, потому что Василий Иванович Суриков был человеком крутого нрава – любил и не любил без полутонов. Слово «теплый» он вообще ненавидел (допустим, термин «теплые отношения»), говорил: «Теплыми могут быть только помои». Либо горячее, либо холодное, либо души не чаю, либо терпеть не могу – это впитала и мама. Она в этом смысле имела сибирский характер – такой же резко континентальный, как красноярский климат, правда, была при этом отходчивой.
Безусловно, основой была все-таки атмосфера в семье плюс воцерковление, пусть и негласное: мы были с детства крещенные, и священник приходил к маме постоянно. (I, 137)
Брат
(1979)
Интервьюер: Ваш брат тоже кинорежиссер. Помогает или чем-то мешает Никите Михалкову опыт Андрея Михалкова-Кончаловского? Совпадают ли ваши эстетики?
Поначалу опыт брата мешал, и мне было необходимо вырваться из-под его влияния.
Думаю, что этот барьер я преодолел.
Оставаясь братьями и друзьями, мы тем не менее разные (я имею в виду наши работы). И это очень важно, мы друг от друга не зависим.
А когда снимаетесь в фильмах Михалкова-Кончаловского, трудно приходится?
С одной стороны, мне с ним проще, чем с другим режиссером, потому что ощущаю его, наверное, все-таки лучше, чем любой другой артист. Но в то же время и сложнее, потому что я его знаю, и ему труднее меня «обмануть», равно как и мне его «обмануть» как режиссера труднее. Это обстоятельство требует от актера больших душевных затрат, большей душевной тщательности и внимания.
Только не подумайте, что у других режиссеров я халтурю. Но если какого-то другого режиссера я могу порой провести, что называется, «на технике», то в работе с братом наше общение доводится до той степени искренности и остроты, когда в результате начинает возникать истинное: то есть это уже нельзя сыграть, это надо прожить… Так, например, мы работали недавно на «Сибириаде». В этой картине, которая еще не закончена, есть куски, по-моему, совершенно пронзительные…
Мое отношение к брату как художнику прежде было, пожалуй, неосознанным. Однако шло время, и я начал отличать, что мне в его фильмах близко, а что – не очень, что «мое», а что «не мое».
Можно по-разному относиться к «Романсу о влюбленных», но кто станет отрицать, что этот фильм по-своему революционный, первый у нас в жанре мюзикла. И, ринувшись в новое, Михалков-Кончаловский обычно не использует уже найденное потом дальше, не выжимает его до конца.
В этом отношении мне бы хотелось быть похожим на брата…(I, 8)
(1989)
С Андроном отношения были всегда очень зависимые с моей стороны, с самого детства.
Представьте, старший брат в доме, занимающийся музыкой, его друзья, первые магнитофоны «Днепр», первые джазовые пластинки, американская выставка, первая в Москве. И таинственные шорохи, шепот, хихиканье под тихие мелодии за дверью, закрытой от меня. Все это притягивало.
Я очень любил брата и люблю. Всегда был ему верен, даже в самых, казалось бы, не детских ситуациях. Как-то я должен был его ждать, дозваниваясь по телефону с улицы. Был кошмарный мороз. Но я не мог уйти со своего поста и, абсолютно окоченев, привязал шарфом телефонную трубку к голове и продолжал в течение двух с половиной часов накручивать диск. Мне было сказано, и я должен был делать так, а не как-то иначе. Мы всегда железно, беспрекословно выполняем обещанное.
Словом, я был под несомненным влиянием брата. А когда начался его ВГИК и в доме появились Андрей Тарковский, Женя Урбанский, Эрнст Неизвестный, Люся Гурченко, Инна Гулая, Гена Шпаликов, притягательность мира Андрона и его друзей стала для меня просто огромной. Авторитет брата вырос до гигантских размеров. И его воспитательные уроки действовали на меня куда сильнее, чем порка отца (считаные разы, но я ее получал)…
Уже потом, еще до Щукинского училища, когда я работал в Театре имени Станиславского и учился там в студии, я пригласил брата на спектакль. Как сейчас помню, я играл в пьесе Крона «Винтовка 392116». Со сцены, не удержавшись, нашел глазами Андрона и, взглянув на его лицо, похолодел от ужаса. Я увидел мрачное, презрительное выражение, из которого было ясно, что ему все это откровенно не нравилось. И брат не скрыл от меня своего отношения.
Вообще моя судьба могла сложиться иначе: мог бы стать киномальчиком, дальше путь известный, тому множество примеров. Я не знаю, с чем связано, что этого все же не случилось. Наверное, я во многом должен быть обязан сопротивлению, которое во мне зародил брат. Это только с виду, в общем было все гладко. Отец вовсе не знал, куда я поступаю, потому никакого блата просто не существовало. Я абсолютно самостоятельно держал экзамен в Щукинское училище, стал студентом, играл на сцене, был достаточно модным и разбитным, с юмором. Думаю, что к сегодняшнему дню я мог бы быть тоже народным артистом РСФСР, но чем-то другим…
Все-таки мое положение несколько отдельное, я не примкнул ни к каким группировкам. Мне удалось в течение всех этих лет не снять ни одной картины, которая могла бы мне открыть, хотя бы даже временно, какие-то новые возможности, о которых я потом думал бы со стыдом, а может быть, наоборот, и бесстыдно: почему другие могут, а я нет?
Одно из самых пагубных оправданий: в конце концов, ты не хуже, чем делает кто-то. И называется уровень еще более низкий, чем твой.
Почему этого не случилось? Не знаю.
Возможно, потому, что рядом был брат. И кино его рядом, конечно же. И потрясшая меня картина «Ася Клячина». Я даже не представлял себе, как невидимо она оказывала влияние на огромное количество режиссеров, в том числе и на меня. Это как воздух, в котором есть какой-то запах, – ты можешь не хотеть его чувствовать, но он существует помимо тебя.
Потом я снимался у Андрона в «Дворянском гнезде». И тут я понял – думаю, и он тоже, – что мы идеальная пара для работы актера с режиссером. Ему очень трудно обмануть меня как актера, а мне его – как режиссера. Мы проработали эту картину, потом «Сибириаду», считаю, что это одна из моих удач. Тут не было ни одного момента пустоты.
Но вот за что я более всего благодарен брату: он сумел уберечься от соблазна – делать из меня себе подобного. Считаю, что это его серьезнейшая человеческая акция по отношению ко мне.
Мы с ним очень разные.
Наши дороги в искусстве идут параллельно. Он делает упор на философско-притчевую структуру, я – на погружение в атмосферу создаваемого мира. А вот возрастные грани между нами уже почти стерлись, ему – пятьдесят два, мне – сорок четыре. Однако иногда я чувствую себя мальчиком рядом с ним, иногда – зрелым человеком. Как ни странно, в каких-то экстремальных ситуациях я не раз оказывался сильнее его, защищал, брал на себя, в другой обстановке – он бывал более мудр, более тонок. Меня раздражает в Андроне то, что я ненавижу в себе в человеческом плане. Наверное, как и его во мне. То есть я иногда вижу в нем нечто такое, что во мне видят другие. И от этого испытываю чувство раздражения.
Но при всем этом с годами наша близость растет. Я никогда не терял ощущения его присутствия, где бы он ни был. Мы постоянно перезваниваемся. Причем по телефону говорим намного дольше и более искренне, чем сидя за столом рядом друг с другом.
Потому что ничто не отвлекает, когда я звоню ему в Лос-Анджелес или он мне в Москву – значит, для того и звоним, чтобы поговорить. (II, 19)
(1993)
Интервьюер: Что Вы думаете о творчестве своего брата Андрона?
Андрон – один из крупнейших режиссеров мирового кино.
Я на многих его картинах учился, скажем, «Первый учитель», «Ася Клячина», «Дядя Ваня». Не на всех, в основном на тех, которые он сделал здесь. «Асю» я просто считаю великой картиной, потрясающей. То, что он сделал там (за границей), для меня эти фильмы в большей степени стирали его лицо. То есть я могу уловить в них Андрона, которого я знаю и люблю, но монтаж… и вообще необходимость быть подчиненным желаниям продюсера у меня как-то выбивали из рук карты.
Я считаю, что из западных его картин лучшая, на мой взгляд, «Дуэт для одного».
Вы общаетесь с Андроном?
Не так часто, все-таки он довольно много живет вне России, нас разделяют расстояния.
Мы довольно разные люди, разные режиссеры, но я очень его люблю и очень люблю у него сниматься… (III, 2)
(1994)
Интервьюер: Есть ли у Вас идейные или творческие разногласия с братом, убежденным «западником»? Разногласий нет.
В кино хватит места всем, просто мы выбрали разные пути. Как сказал Островский: «Кто-то любит арбуз, а кто-то – свиной хрящик».
А брату я очень благодарен. И в первую очередь за то, что он не стал делать из меня похожего на себя. (I, 57)
(1998)
Вообще Андрон, будучи старше меня на восемь лет, воспитывал меня довольно жестко.
У нас с ним было много всяких историй. Он только часть описал в своей книге. А что за водкой для него бегал, так это с удовольствием, чтобы потом глядеть, как они там пьют и танцуют. Потому что пили, простите меня, Тарковский, Женя Урбанский, Смоктуновский, Юлик Семенов, Примаков, между прочим.
Так что я не жалею… (I, 76)
(1998)
Кстати, во взглядах на Россию, на то, что с ней происходит, ключ к пониманию разницы между мной и братом. Мы с Андроном воспринимаем факты, события абсолютно одинаково, но оцениваем их по-разному.
«Что русскому здорово, то немцу – смерть». Андрончик говорит: «Кошмар!» Я отвечаю: «Благо!» (II, 30)
(1998)
В молодости брат был для меня непререкаемым авторитетом, с годами отношения видоизменились, но кое-какие уроки Андрона помню до сих пор…
Другое дело, что мы с ним по-разному мыслим. Я двигаюсь от частного к обобщению, меня интересует небо, отраженное в росинке, а Андрон, наоборот – идет от общего к частному.
И я не знаю, что лучше, а что хуже. (I, 75)
(2000)
Интервьюер: Ваш брат недавно вернулся жить в Россию, как Вы к этому отнеслись?
Да брат – везде брат, ну чего же…
А Вы переживали, когда он уехал в свое время в Америку?
Переживал.
Не отговаривали?
Не отговаривал. Во-первых, бессмысленно, а во-вторых, я не мог и не хотел брать ответственность за его решение.
Но вообще его отъезд довольно крепко ударил по всей семье.
И Вам досталось?
Мне не давали снимать. Не дали снять «Дмитрия Донского». С огромным трудом я снимал «Очи черные» с Мастроянни…
Многие убеждены, что Вы всю жизнь старались «догнать и перегнать» брата… Вы согласны с этим?
Абсолютно нет.
Я собирался быть артистом, когда мой брат еще в консерватории учился. Потом, у нас настолько разные дороги, почти никогда не пересекающиеся, хотя я люблю у него сниматься и очень ценю его как режиссера…Но я никогда не хотел быть похожим на него. (II, 33)
(2000)
Интервьюер: Спрашивали Андрона, зачем он взялся рекламировать какие-то таблетки?
Я и так знаю, что он ответит.
Брат прекрасно представлял, какой резонанс вызовет его появление в рекламе, но раз пошел на это, значит, все просчитал.
Но ведь не бедный же человек, не на хлеб с маслом зарабатывает!
Выходит, предложили столько, что и не бедный согласился.
Получается, это лишь вопрос цены!
Давай не будем гадать за другого. Ты не в курсе обстоятельств жизни Андрона, и я не все знаю.
Если посчитать его расходы, вполне может оказаться, что деньги сейчас брату очень кстати. Он должен изрядную сумму бывшей супруге, строит по бракоразводному контракту ей дачу, у Андрона молодая жена, которая родила одного ребенка и ждет второго…
Конечно, можно и в шинельке бегать и ею же укрываться по ночам, но тогда нужно твердо знать, во имя чего жертвы. Каждый человек внутри имеет планку, ниже которой он не должен опускаться.
Вот и все. (II, 33а)
(2002)
Это неправда, что у меня непростые отношения с братом. Хотя они не могут быть простыми, потому что мы оба принадлежим к кинематографическому сообществу.
Потом, я никогда не завидовал Андрону. Приоритеты старшего в семье всегда были на первом месте, и завидовать ему было моветон. (I, 90)
(2009)
Интервьюер: Как Вы относитесь к книгам вашего брата «Низкие истины» и «Возвышающий обман», где он предельно откровенно обнажил свои отношения с известными и очень известными дамами?
Ну, это его дело…
Книжки Андрона Вы прочитали?
Конечно.
Понравилось?
Было интересно, другое дело, что это опустошает. Сказал же Достоевский: «Человек есть тайна», и дело не в том, чтобы что-то скрывать или прятаться, просто наша внутренняя жизнь намного интереснее, больше и выше внешней – это как раз то, чем человек живет. Именно она его питательная среда, а не тусовки, партии, обеды, наряды.
Брат спрашивал ваше мнение о своих откровенных произведениях, обсуждение было?
Он спросил: «Ты прочел?» – «Да», – я ответил. «И как?» – «Очень интересно». Вот, собственно, и все…
Друг друга мы стараемся не травмировать, у нас по всем поводам свои точки зрения, и порой они совпадают, а иногда – нет.
Василий Лановой мне сказал: «После прочтения этой мерзости Михалков-Кончаловский стал для меня руконеподаваемым…»
Это его право. Там же задета жена Ланового…
Ирина Купченко…
Совершенно верно, и я в данном случае ни одного, ни другого осуждать не могу. Есть вещи вкусовые…
Книги – это как бы исповедь Андрона, но есть у них одно существенное отличие…
В них задеты другие…
Дело не в этом, а в том, что все-таки исповедь не предполагает публичности. Ты исповедуешься перед Господом через священника, он тебе говорит, что по этому поводу думает, и ты должен сделать для себя какие-то выводы, а когда же ты, так сказать, обнажаешься перед остальным миром, должен быть готов ко всему.
Ваш брат талантливый человек?
Безусловно.
А как Вам его режиссерские работы?
Какие-то нравятся больше, какие-то меньше.
Это правда, что у Вас непростые отношения двух мощных художников?
Вы знаете, многим хотелось бы, чтобы так было, но нет, это исключено.
Я всегда его почитал, да и в семье культ старшего брата изначально был очень развит. Он меня, помню, лупил, я терпел… До какого-то момента я очень внимательно прислушивался к тому, что Андрон говорит, показывал ему свои фильмы, когда они уже были смонтированы и ничего нельзя было изменить
Но зачем-то все же показывали?
Безусловно, причем испытывал двойное чувство, когда он мне говорил, что тут нужно было бы сделать вот так, а там эдак. Часто я понимал, что его вариант лучше, но был счастлив, что переделать картину уже нельзя: это были мои ошибки, и я на них сам учился.
Еще я ему благодарен за то, что он никогда не пытался сделать из меня своего клона, то есть каждый из нас шел своей дорогой. В этом смысле мы, хотя и во многом сходимся, представляем совершенно разные направления в кино и в искусстве: в нем преобладает прагматик, западное представление о мире, а я, как он сам считает, в большей степени романтик…
Все это не мешает нам быть братьями: мы, собственно, и уравновешиваем друг друга в какой-то степени. (I, 137)
Дед
(1988)
Я хорошо помню деда (Кончаловского) – роскошного, огромного. Его ладони, мягкие и сильные, на которые он сажал внуков.
Это была удивительная личность.
Интересно, что их дача в Буграх до сих пор осталась за семьей. Там живет его сын – художник Михаил Кончаловский со своей семьей. Я помню остаточной памятью запах антоновских яблок осенью в этом деревянном доме, когда их складывали на зиму. Я помню окорока, которые коптил дед. Он делал сам ножи, даже делал бритвы… Это то, что называется семья… (II, 17)
(2003)
Есть глубоко врезавшиеся в память ощущения от дома деда, который жил в Буграх. Он жил жизнью совершенно помещичьей. Не было электричества (и до сих пор там нет электричества), керосиновые лампы, охота, свой мир, куры, свиньи, корова, запах копченых окороков и яблок антоновских, скрип половиц, постоянный запах краски, дед – живописец.
И практически все мои фильмы, в которых так или иначе действие происходит в усадьбе, даже географически навеяны этими впечатлениями из детства…
Вечернее сидение за фортепьяно с керосиновой лампой, когда дед играл Моцарта, читал наизусть Пушкина целыми страницами, пел арии из любых опер. Он был, я бы сказал, возрожденческого дарования и интересов человек. Эти сапоги болотные охотничьи кожаные, не резиновые, засыпанные овсом, потому что овес вбирает в себя влагу. Когда они возвращались с моим дядькой с охоты на зайцев, на уток, эти сапоги тут же ставились туда, где яблоки хранились и окорока висели, а засыпались ячменем кожаные ботфорты, еще до революции, я так думаю.
Бугры – под Обнинском. Там – не поселок, а просто стоял дом. Дом и огромный сад, где нужно было иметь все свое, чтобы жить. И самое-то главное, что совершенно стопроцентно на сегодняшний день рождает мои впечатления, когда я читаю, допустим, Чехова «Именины», «Обломова» – всего, что касается усадьбы, – это география дедовского дома. (XV, 25)
Прадед
(2005)
Интервьюер: В Красноярске есть Дом-музей вашего прадеда, Василия Ивановича Сурикова. Поддерживаете ли Вы связь с прадедовской Сибирью?
В первый раз я попал туда вместе с мамой и ее братом, моим дядькой, замечательным художником Михаилом Петровичем Кончаловским. Внук Сурикова, он ушел из жизни в возрасте девяноста четырех лет. Он пережил мою маму больше чем на десять лет, будучи младше ее на три года.
Так вот, в те времена, когда они вместе с мамой ездили туда, я тоже с ними ездил. Потом, уже осознанно, сам туда поехал. Я там бываю так часто, как могу. Всегда прихожу в дом прадеда.
Перед съемками «Сибирского цирюльника», например, попросил разрешения там переночевать. Ощущение, которое там испытал, потрясающе сильно. (II, 51)
Дети и внуки
(1991)
У меня четверо детей.
К сожалению, мало времени для того, чтобы часто быть с семьей. Но, например, последние четыре-пять месяцев, когда заканчивал свою картину во Франции, со мной была маленькая дочь, ей всего четыре года. Потом приехал средний сын – он еще учится в школе. Старший – на Высших режиссерских курсах, а старшая дочь только что закончила школу.
Есть ли среди них любимчики?
Нет, люблю всех одинаково.
Не могу сказать, что я ими всегда доволен, невозможно быть постоянно довольным своими детьми, но я не хотел бы их переделывать. Потому что вижу, что в них заложено практически все необходимое для того, чтобы быть достойным человеком и не стыдиться того, что живешь на свете.
Другой разговор, как это проявляется.
Возможно, у Вас есть своя система воспитания?..
Читать бесплатно другие книги:
