Публичное одиночество Михалков Никита

Не должны главными ценностями быть лишь те, которые можно купить или потрогать руками. Об этом давно хотел сказать, и сегодня чрезвычайно счастлив, что Господь даровал мне шанс снять «12». В картине нет блеска, шика или постановочного масштаба, зато есть боль, которую я считал долгом донести до других. Пусть не все со мной согласятся, примут позицию, поймут ее, но хотя бы задумаются, и это будет много.

Вы ведь прежде уже обращались к «Двенадцати разгневанным мужчинам»?

Когда-то ставил в Щукинском училище спектакль по одноименной пьесе Роуза, делал инсценировку картины Люмета. Вышло забавно: из-за киносъемок во время учебного года, что в ту пору считалось серьезным нарушением дисциплины, меня выгнали из «Щуки», вымарали фамилию на афише, тем не менее ребята премьеру сыграли.

Говорят, получилось неплохо.

Но то действо не имеет почти ничего общего с картиной «12», которую даже нельзя считать классическим ремейком. По сути, совпадает лишь канва. Сходство можно найти в другом: сорок лет назад я делал спектакль по фильму, а теперь снимал по большей части театральных актеров. Я их всех очень люблю.

Хотя со многими работали впервые.

С Сергеем Маковецким, Романом Мадяновым, Виктором Вержбицким, Алексеем Горбуновым, Михаилом Ефремовым, Юрием Стояновым, Сергеем Арцибашевым.

Ни в ком из новобранцев не промахнулись?

Нет, все попадания в десятку! Добавьте к перечисленным Сергея Гармаша, Алексея Петренко, Валентина Гафта, Сергея Газарова. Двенадцатый заседатель – я.

Кстати, не отказался от идеи спустя время сыграть этим же составом спектакль «12». Скажем, на арене баскетбольного Дворца ЦСКА. Думаю, антреприза будет ломовая…

То, что актеры на картине подобрались театральные, помогало, мне не приходилось подолгу объяснять, что такое репетиции и как они важны. Иногда мы засиживались до четырех часов утра, люди, конечно, валились с ног, зато сколько находок обнаружилось в атмосфере коллективного творчества! Играли весело, азартно, импровизировали бесконечно, легко соглашаясь выходить за рамки образов, к которым привык зритель.

Случались по-человечески трогательные моменты. Валентин Гафт приезжал после вечернего спектакля, шел в съемочный павильон и оставлял букеты в моей машине, прося водителя: «Передай потом Сергеичу». Звезда, большой артист, как ребенок радовался нашей совместной работе. И я был счастлив от встречи с ним и со всеми остальными…

Отказники имелись?

Олег Меньшиков вышел из проекта за пару дней до начала съемок, хотя мы обо всем, кажется, договорились. Что-то его остановило. Такое бывает.

Крепко поругались?

Почему? Ты же видишь: Олег снимается в моей новой картине…

Конечно, я огорчился, да и ситуация возникла непростая, поскольку роль в «12» Меньшикову отводилась важная, ключевая. В принципе могу понять Олега, поскольку хорошо его знаю. Думаю, он пока внутренне не созрел к изменению привычного имиджа. Это штука опасная: когда-то все равно придется разрушать стереотипы, важно не пропустить момент.

С «12» же Бог управил так, что на место Олега пришел Сережа Маковецкий. Он как-то звонил мне, жаловался, что не снимаю его. Я нашел тогда отговорку и, честно говоря, почти сразу забыл разговор, поскольку, признаюсь, недооценивал Сергея. А тут заминка с Меньшиковым… Словом, теперь уже я позвонил Маковецкому и, не представляясь, спросил: «В Бога веруете?» Он не узнал мой голос: «Кто говорит?» Я продолжил: «Ответьте сначала на вопрос: в храм ходите?» Сергей ответил: «Да». Я продолжил: «Вас услышали». И только потом объяснил суть, сразу предупредив, что придется на время отказаться от других проектов и резко полысеть для роли. Маковецкий ни секунды не сомневался: «Я согласен».

Сережа сыграл блестяще! Считаю, сегодня он один из лучших в стране актеров…

Премьеру покажете в Грозном?

Если найдем зал с надлежащим звуком и экраном. Не хочу устраивать показательное шоу: мол, фильм о Чечне, поэтому и привезли. Мне про Грозный ничего рассказывать не надо, впервые я приехал туда в 1973 году, когда снимал картину «Свой среди чужих, чужой среди своих».

Венецию, надо полагать, Вы посетили позже?

В 1991 году получил «Золотого льва» за «Ургу». С тех пор в конкурсе там не участвовал, но прекрасно понимаю, сколь значимо участие в этом престижнейшем фестивале.

Олимпийский принцип ведь не про вашу честь. Вам мало быть одним из, непременно захотите стать первым.

Почему так решил?

Сами рассказывали о своем перфекционизме.

Брат, он заключается не в названии приза, а в качестве продукции! Да, я стараюсь добиваться абсолюта в каждой снятой сцене, смонтированном эпизоде. Ненавижу приблизительности и случайности, всегда ратую за профессионализм. В этом смысле я действительно перфекционист. Но не в наградах.

Михалков не может публично облажаться, уехать с конкурса с пустыми руками?

Опять с кем-то меня путаешь! Верно, не люблю проигрывать. А покажи, кому это нравится?

Тем не менее, повторяю, на фестиваль еду не за призами. Логика предельно прагматичная: для меня крайне важно, чтобы картину заметили, а Венеция – прекрасный трамплин для мирового проекта. Я не небожитель, творящий для вечности и не думающий о прозе жизни. Постоянно помню, что все средства, которые взял в долг на производство «12», придется возвращать. А ведь хотелось бы еще и какую-нибудь прибыль получить.

Ничего, что признаюсь в желании заработать, это не предосудительно?

Специально для любителей считать деньги в чужом кармане сообщаю: за «12» я не получил пока ни копейки. Ни как актер, ни как режиссер, ни как продюсер, ни как автор сценария. Ни е-ди-ной! Для меня важнее было рассчитаться с другими исполнителями. А сумма набежала приличная: за шестьдесят-то съемочных дней плюс репетиционный период! Артисты ведь все уважаемые, заслуженные…

Какой бюджет в итоге получился?

Пока не могу точно сказать, поскольку не все расходы сведены.

Неужели пришлось добавлять из тех полутора миллионов долларов, которые, по данным «Форбс», Вы заработали в прошлом году?

Опять двадцать пять! Откуда эти цифры берутся? Очередные фантазии на тему…

Хотя, строго говоря, при том количестве фильмов, которые я снял, и успехе, который они имели в стране и в мире, дом мне полагалось бы иметь хоть за пятнадцать миллионов долларов, хоть за двадцать. Заодно и годовой доход с семью нулями…

В этом смысле можно сказать: не там родился.

Впрочем, сегодня, повторяю, мои мысли заняты иным, не арифметическими подсчетами. К тому же, уверен, все и вовремя приходит лишь к тем, кто умеет ждать.

Вы научились?

Надеюсь, да. (II, 59)

(2007)

Интервьюер: Фильм «12» – о личной ответственности?

Абсолютно верно.

Очень счастлив, что сделал этот фильм. Вы правильно говорите – он именно об этом.

Пьесу американца Реджинальда Роуза «Двенадцать разгневанных мужчин» Вы ставили еще в студенческие годы в Щукинском училище. У Вас, похоже, давняя любовь к этому произведению.

Я не думал тогда о том, о чем думаю сейчас. Тогда мне была интересна метаморфоза, которая происходит с персонажами, вынужденными принимать решение.

Вообще рождение чего-то нового на глазах у зрителей – вещь очень терпкая, увлекательная. Мне этим нравилась пьеса. Но сейчас это не ремейк – потому что там история о том, как прекрасен и гуманен в Америке закон. Наш фильм совсем о другом.

Как шла работа над сценарием, который Вы писали втроем вместе с Владимиром Моисеенко и Александром Новотоцким? Как получилось, что в фильме «12» затронуто столько актуальных тем? Как будто Вы специально их собрали. Мол, поговорим об этой проблеме и вот об этой?

Да, именно так.

Я просто для себя выписал для начала на бумаге все важные моменты, больные вопросы. Публицистические какие-то вещи, разговоры, которые часто возникают практически у всех. Как сказал Маковецкий в фильме остальным присяжным: обвиняемый такой же человек, как и мы. Давайте сначала разберемся, что произошло, давайте поговорим. Не поболтаем, а поговорим. Русским людям важно хотя бы иногда не трепаться, а именно разговаривать. Тогда появляется нужное решение, философия жизни проясняется. Вся природа русская к этому располагает. Как Ключевский гениально писал: «Беспорывность русского пейзажа». Гениально абсолютно! Это не горы, не океан. Ровный, спокойный пейзаж рождает тягу к размышлениям.

У русского человека часто приятными разговорами все и ограничивается.

Точно. И в фильме есть слова об этом. О том, как часто у нас так все и происходит: пообсуждали, погорячились, а дальше ничего. Потрендели и разошлись. Ничего не можем довести до конца, потому и увязаем в своих проблемах.

Вы решились на рискованный шаг – у каждого персонажа фильма есть большой монолог. Для кино это очень смело.

А я вообще считаю, что это новаторская картина. Для меня по крайней мере.

И как актеры ни страдали, я не снял ни одного укрупнения в монологах, чтобы не иметь соблазна их вставить. Или будут слушать, как это в жизни бывает, на общем плане: когда человек ходит, говорит и его все слушают, потому что это волнует. Или не будут, тогда никакие крупные планы не помогут. Это риск огромный, но я на него шел.

В России всем понятно будет, о чем болит душа у персонажей «12». А за рубежом, как думаете, Вас поймут?

Честно сказать, в принципе, при всем моем огромном желании, чтобы в мире картину приняли хорошо, мне в тысячу крат важнее, чтобы «12» максимально много и долго смотрели дома, в России. Мне хотелось сделать фильм увлекательный и неожиданный для всех. Не то что я натужно морщу лоб, говоря какие-то умные вещи, мне важно, чтобы свой интерес нашли в нем и взрослые люди, и те, кто днюет и ночует в Интернете.

У нашей истории есть и повороты внезапные, и смешного хватает. Скучно не будет.

Чеченская тема, наверное, стоит на первом месте в вашем фильме. Может, по-вашему, художественное произведение каким-то образом повлиять на решение насущных вопросов?

Точно знаю одно: фильм должен заставить задуматься о том, что нельзя к этой сложной проблеме относиться как-то вообще, не дифференцируя.

О чем я хочу сказать?

Решить, допустим, иракскую проблему так, как ее пытаются решать, нереально. Потому что когда человек садится в самолет, сажает в него триста пассажиров и врезается в небоскреб, совершая таким образом чудовищный акт массового убийства, а его мать принимает поздравления за героический поступок сына и благодарит Аллаха за все, что случилось, – с этой женщиной решить вопрос путем ее экзекуции или расстрела невозможно. Нереально…

С чеченской проблемой то же самое. Привычным способом ее не решить. Путь один: надо сделать этих людей заинтересованными в том, чтобы Россия была нашей общей страной.

Русский офицер в вашем фильме воспитывает чеченского мальчика, взял его в свою семью. Наверное, не случайно зовут его дядя Володя?

Господь с Вами! Таких ассоциаций у меня и в мыслях не было.

Вот сейчас Вы на съемках «Утомленных солнцем – 2» столкнулись с разваленной нашей армией. Разве есть там такие идеальные офицеры, как в вашем фильме?

Есть. Они не идеальные, а настоящие.

И потом, где еще, как не в армии, искать такие понятия, как честь, долг? В гражданском нашем обществе честь отсутствует вообще как явление. В армии хотя бы есть эти два слова: «честь имею». По большому счету, тот персонаж, которого я играю, абсолютно железно выполняет то, что составляет смысл этих слов: «честь имею».

И он единственный персонаж, который в конце обретает имя, остальные ведь так и остаются безымянными.

Конечно. Потому что безликая масса равнодушна и бездеятельна. Имя есть у того, кто готов взять на себя личную ответственность.

Расскажите о двух чеченских мальчиках, которые сыграли подсудимого – в детстве и в настоящем времени.

Замечательные два братика Абти и Абди Магамаевы. Мама у них потрясающая. За несколько дней до съемок у них умер отец, я об этом потом уже узнал. По ней нельзя было догадаться – ни слезинки на глазах, такая же приветливая и ровная, как всегда. Очень внимательно и ревностно оберегала все обычаи, следила, чтобы все было точно. Героя в сценарии назвали Умарчик, она говорит – нет, неправильно. У нас звали бы Умарик. Я шел за ней просто след в след, прислушивался ко всем ее замечаниям. А мальчики ее танцуют в ансамбле. Когда мы закончили снимать последнюю сцену в Геленджике, был банкет. Старший, ему четырнадцать лет, подошел ко мне и говорит: «Я не знаю, какой получится фильм, но я хочу сказать Вам спасибо от всего чеченского народа».

Ксенофобия в нашем обществе – об этом тоже говорят герои фильма.

Наша картина очень русская. И патриотичная.

Но я уверен, что не может быть по-настоящему патриотичной картина, основанная на ксенофобии. Шовинизм и ксенофобия – это когда я люблю свое за счет других. Если утверждают: я лучше тебя. Эту тему я начал еще в «Урге», когда глазами русского шофера показывал совсем другой уклад жизни, непонятный для него мир.

Все иное, непривычное надо воспринимать с уважением, потому что так живут люди, это их выбор, их право.

Фильм предваряет эпиграф: «Не ищите бытового правдоподобия, ищите правду бытия». Как раз о правдоподобии я хотела бы спросить. В России – это известные цифры – всего 0,4 % оправдательных приговоров. Остальные – обвинительные.

Да. И в России не требуется единогласного решения суда присяжных – я это тоже знаю. Но так нужно для драматургии и для того, чтобы затеять большой диспут. Не только на экране, но и потом, после фильма. Я нутром своим чувствую, что эта картина очень важна для всех нас.

То есть Вы не будете очень огорчены, если в Венеции Вам не дадут приз?

Я буду огорчен, конечно. Но, так сказать, бытово огорчен. Получать призы очень приятно, не буду лукавить. Однако, по серьезному счету, никакие награды, независимо от того, получу я их или нет, не меняют моего отношения к этой работе.

Я уверен, что эта картина долгоиграющая. Мы ее делали душой, сердцем – не ради фестивалей, а для того, чтобы высказаться. Для меня принципиально важно, чтобы как можно больше людей ее посмотрело… (I, 127)

(2007)

Ведущий: Режиссер Никита Михалков, которого критики частенько обвиняют в самолюбовании и творческой нескромности, на этот раз удивил самого себя. Его фильм «12», получивший на Венецианском кинофестивале специальный приз, оказался «темной лошадкой», в которую не верил даже сам режиссер.

Жюри посмотрело этот фильм в последний конкурсный день. И случился переломный момент фестиваля, которого никто уже не ожидал. Чтобы соблюсти некоторые неписаные законы, «Золотого льва» нашему фильму дали с формулировкой: «За демонстрацию гуманизма и уникальную способность режиссера исследовать жизнь во всей ее сложности».

Но для меня стало открытием то, что чисто российская история о расследовании вины чеченского мальчишки, который убил своего приемного отца – российского офицера, найдет такой отклик в сердцах иностранных зрителей. (XV, 36)

(2007)

Интервьюер: «12» – картина камерная. Не боитесь, что привыкший к экшн-сценам зритель не сможет воспринять действие, в котором как бы не происходит ничего? Как Вы сами определяете жанр картины?

Я не даю серьезного определения жанра, в котором сделана картина. Скорее всего «12» – это психологический триллер.

Однако я точно знаю: если первые двадцать минут люди сидят в зале, значит, они досмотрят фильм до конца.

Этот фильм для Вас все-таки ремейк или нечто новое?

Картина Люмета «Двенадцать разгневанных мужчин» была лишь поводом для нашей истории… Если сравнивать эти две ленты, то они совершенно о разных вещах.

«12» – она более русская, для внутреннего пользования, и поэтому у меня нет больших надежд на то, что фильм будет глубоко понят и серьезно воспринят в мире. Особых иллюзий не питаю. «12» в большей степени понятна, ощутима и нужна нашему зрителю, чем какому-нибудь другому.

Но лично для меня эта картина очень важна, потому что мы в этой ленте сумели сказать столько по-настоящему волнующих вещей, что, если бы была альтернатива стать обладателем «Золотого льва» с любым фильмом, который получит эту награду, или остаться автором «12», я бы остался автором «12». Я считаю, что сегодня лента может оказаться очень и очень важной.

Убежден, что каждый, кто посмотрит эту картину, найдет в ней что-то свое, ценное именно для него. Это фильм для всех и про каждого.

В фильме Сидни Люмета мужской пол героев был предопределен тем, что в ту пору женщин не допускали в присяжные. Если ваш фильм претендует на полноту картины российского общества, почему в ней не нашлось места женщине?

Присутствие женщины крайне осложнило бы ситуацию. Я был бы вынужден стягивать драматургию к женскому персонажу. Либо должны были быть одни только женщины, это была бы совсем другая история, хотя и про то же самое.

Актеры рассказывали, что впервые столкнулись с тем, что кино снимали в логической последовательности, а не по сценам из разных частей истории.

Да, действительно. Это сделано для того, чтобы было последовательное развитие характеров. И мы достигли своей цели. Много диалогов было изменено в процессе репетиций. Вообще для меня сценарий – это лишь повод. Я очень ценю импровизацию и живое движение сюжета, когда актер проживает историю так, как если бы это случилось с ним. Все актеры в фильме «12» раскрыты по-новому. И каждому, как мне думается, хотелось получить опыт. Маковецкий даже пошел на определенные уступки в гриме. Но я не буду раскрывать всех секретов. Во всяком случае, не помню, чтобы в одном месте и в одно время было собрано такое количество звезд.

Такой звездный состав – ваша прихоть?

Я очень ценю, люблю и серьезно воспринимаю всех актеров, которые заняты в проекте «12». Я надеюсь, что это было обоюдным удовольствием – встретиться всем на съемочной площадке. Убежден в том, что по-настоящему интернациональным может стать только то, что по-настоящему глубоко и национально.

Наш актерский состав – люди разных национальностей и убеждений. И мне было важно, чтобы сама история отзывалась в каждом его личными переживаниями, мыслями, чувствами. В данном случае мы огромное количество времени тратили на то, чтобы сосуществовать в одном кадре. Я очень ценил, когда каждый из актеров привносил в роль то, что его волновало в истории своего характера.

Есть ли у «12» какой-то характерный аромат?

У картины аромат солнечной зимы за окном и спортзала внутри.

Работать над картиной было тяжело. Мы снимали по 12 часов, а потом еще репетировали, но иначе было нельзя. Другого метода просто нет. Мы должны были спокойно, ясно, скрупулезно разобрать все для того, чтобы сыграть то, что сыграли актеры.

Наверняка найдутся те, кто после просмотра фильма обвинит Вас в госзаказе…

Я никогда не снимал картины ради политики. Если они становились актуальными или кто-то видел в них политический заказ – это их видение, не более того. Вообще русский интеллигент – это человек, имеющий свою точку зрения по любому поводу. Я отношу себя к ним, хотя и не люблю слово «интеллигент». «12» – это мое видение того, что происходит с нашим обществом. И поэтому мне важно, чтобы фильм посмотрело как можно больше людей. (I, 128)

(2008)

Интервьюер: На днях о Вас распространился новый слух, связанный с фильмом «12». Говорят, есть проблемы с прокатом в США, потому что нарушены авторские права Сидни Люмета?..

Права на прокат картины «12» на территории Соединенных Штатов Америки приобрела крупнейшая компания Sony Classics. У нас подписан договор. Прокат начнется после «Оскара». Никаких проблем с этим нет. Но я не могу запретить людям выдавать желаемое за действительное.

Кто первый назвал ваш фильм ремейком и тем самым внес ненужную путаницу?

Я его ремейком не называл, но и не спорил, когда называли. А то еще скажут, что я украл все у Люмета и теперь тщательно это скрываю. Хотя у нас абсолютно разные картины – даже на уровне трактовки материала. Люмет рассказывает о фантастической мощи американской судебной системы. А я рассказываю о том, что при нашей судебной системе человека можно спасти только живым состраданием.

К «12» предъявляют много как идеологических, так и «технических» претензий. В частности: в фильме представлена судебная система, актуальная для Америки 1950-х и не соответствующая России 2007 года. В какой степени это Вас тревожило, когда Вы начинали съемки?

Ни в какой.

Возьмите картину «Гладиатор» и проанализируйте ее с точки зрения исторического соответствия реалиям Древнего Рима… Критики в юриспруденческом раже забыли прочесть начальные титры фильма «12». Там сказано: «Не следует искать здесь правду быта, попытайтесь ощутить истину бытия». Для меня единственно важен повод к разговору. А то, что этот повод и этот разговор для России 2007 года крайне актуальны, я думаю, никто оспаривать не решится.

«12» – больше чем фильм. Это мой, как теперь говорят, месседж, и если бы, чтобы высказаться, мне понадобилось усадить присяжных за стол в пижамах, я бы это сделал. «12» поняли люди, которые смотрели сердцем. Которые ощущают себя частью страны. Они увидели там главное – себя. Много ли у нас за последнее время вышло картин, про которые зрители в Интернете признавались бы, что этот фильм повлиял на их жизнь? Я сейчас не о художественном уровне говорю, а об уровне постановки вопросов. На одной руке хватит пальцев пересчитать. И надо отличаться не только отсутствием совести, но просто тупостью душевной, чтобы, не обсуждая толком саму работу, бесконечно трендеть, настоящий ли «Золотой лев», откуда столько «Золотых Орлов» и какие дураки сидят в Американской киноакадемии…

В фильме «12» есть точка, на которой подрываются даже те, кто до этого смотрел картину на одном дыхании. Когда ваш герой произносит: «Русский офицер бывшим…» – «не бывает» опущено, но угадывается – и роняет слезу. Я подозреваю, что на «дяде Николае» Вы просто сэкономили, у него должны были быть свои флешбэки, которые объяснили бы нам, что жизнь у него была непростая, отставка – вынужденная. Таким образом нас бы подвели к слезе через определенную историю…

В принципе вы правы, на Николае я экономил время, просто потому что не видел необходимости все это разъяснять. Мне кажется, и так очевидно, что он офицер, прошел Чечню, глубоко оскорблен и тем, что происходило там, и тем, что случилось в его собственной жизни. Когда выйдет четырехсерийный телефильм «12», конечно, это будет яснее. Но поразительно, что меня обвиняют и в том, что я слишком подробно все объясняю, и в том, что я чего-то недоговариваю. Видимо, неприязнь к моей личности застилает для некоторых людей все остальное.

Знаю зрителей, которым не понравилась назидательность финала, кого раздражает символическое присутствие воробья и иконки.

Воробей совершенно неожиданно прилетел ко мне на Иордане. Я там работал, правил сценарий. В ста километрах от места, где крестился Спаситель. Я понимаю, что опять подставляюсь, что найдутся люди, которые скажут, что все это – пошлая мистика, но другого объяснения нет. Мне нужен был воробышек как некое послание. Чтобы еще раз напомнить, что есть высшие силы, которые все видят. Если ты заметила, он вступает в дело только тогда, когда это необходимо.

Я сам знаю, что этот финал – точнее, эти финалы разрушают художественный уровень картины. Я это знаю. Мы об этом много говорили с моими соавторами Сашей Новотоцким и Володей Моисеенко. И все же решили оставить. Та девочка, которая пишет в Интернете, что она пришла в зал, набила рот попкорном, а жевать начала на улице – этой девочке еще кое-что надо объяснять в лоб. И ради нее, ради таких, как она, я готов пойти на понижение уровня. Хотя, на мой взгляд, многое утеряно и той аудиторией – образованной, начитанной, насмотренной, которая смеется над этими финалами и полагает их лишними… (I, 129)

(2010)

Интервьюер: В лице этих двенадцати присяжных, которые должны решить участь юного чеченца, обвиняемого в убийстве своего русского приемного отца, Вы показали срез нынешней России. И рассказали о ее бедах: антисемитизме, расизме, войне в Чечне…

Эти проблемы существуют во всем мире. Но о них не слишком любят говорить. Такое впечатление, что, когда начинаешь говорить на эти темы, нужно занимать совершенно однозначную и определенную позицию.

Я верю в эффективность диалога. Всегда можно найти общий язык. (XV, 46a)

(2010)

Да, я прекрасно знаю, что художественный уровень картины «12» был бы выше, если бы мы оставили недосказанность. Но просто мне очень хотелось… просто настала пора все договорить до конца, чтобы поняли те, кто не хочет понимать метафор.

Нравится вам, не нравится, но я хочу высказаться.

Интервьюер: Раньше эта потребность не была у Вас такой сильной. Почему она активизировалась именно в последние десять лет?

У меня не возникало этого желания, потому что общество жило своей жизнью, а мы жили своей. Но когда я увидел, что фуфло выдается за настоящее, когда одно подменяется другим…

Разве в советские годы было по-другому?..

Тогда решали за тебя, и это, в общем, устраивало. Ты был абсолютно уверен в том, что за человека, за которого ты голосуешь, проголосуют еще девяносто девять процентов населения. Ты понимал, что в Верховный Совет люди назначены, а не избраны…

А сейчас пришла пора, когда ты видишь, что, если ты не сделаешь что-то, это сделают другие и сделают совсем не так, как тебе хотелось бы.

«За нас все решено», «выберут без нас» – то же самое можно сказать и про нынешние выборы. Сегодня ведь тоже есть ощущение, что от тебя ничего не зависит…

Об этом фильм «12».

Что делает мой герой, когда понимает, что ему не достучаться? Он делает все сам. Я там говорю присяжным: «Ребята, вы чему радуетесь? Тому, что вы приняли классное решение и не посадите в тюрьму невиновного? Это хорошо. А дальше что? Он выйдет на улицу – и его сразу убьют». – «А что делать?» – «Надо посадить его в тюрьму, изолировать его, найти тех, кто убил его отца, посадить их – и тогда его можно выпустить». – «А кто всем этим будет заниматься?» – говорят очень добропорядочные люди…

И вдруг выясняется, что сострадание очень, так сказать, вымерено: я сострадаю ровно до той поры, пока это не приносит мне неудобств. А как только мне нужно подвинуться, отдать что-то, потратить время – все, хватит. (II, 64)

«Утомленные солнцем – 2» (2010) (2000)

Хочу сделать картину о Великой Отечественной. Полнометражную, большую, со всеми возможными спецэффектами.

Интервьюер: Новая эпопея «Освобождение» а-ля Юрий Озеров?

Нет, «Утомленные солнцем – 2». Четырнадцатилетняя девочка и война.

Надю снимать будете?

Обязательно.

И комдив Котов в картине появится?

Надеюсь. В штрафбате… Но о деталях рано пока говорить. Даже сценария еще нет.

А что есть?

Есть тяжелое погружение в материал.

Чем глубже я ухожу, тем сложнее вопросы, тем сильнее моя растерянность. Не понимаю, почему мы выиграли эту войну. То есть понимаю, что мы положили за победу двадцать восемь миллионов своих против семи миллионов немцев, но… Полтора десятка километров до Москвы – и ни одного нашего солдата! Гитлеровцы на мотоциклах доезжали до Сокола и разворачивались обратно, не в силах поверить, что Москву никто не охраняет. Одна винтовка на пятерых, а в атаку бежали все и ждали, пока убьют того, у кого оружие в руках.

Как это могло быть?

Ответы на трудные вопросы ищите у Виктора Астафьева!

У Астафьева, у других.

Я много сейчас читаю, много думаю. Благо время позволяет. Чем больше размышляю, тем крепче убеждение, что пришло время рассказать о войне так, как я ее понимаю. Рассказ будет очень тяжелым…

Хочу, чтобы те, кому сегодня пятнадцать и кто не видел «Звезду» и «Двух бойцов», знали, что не только рядовой Райан спасал мир от фашизма.

Когда начнете рассказывать?

Весной хочу встретиться со Стивеном Спилбергом, предложу ему стать продюсером картины. К лету должен быть закончен сценарий, а осенью рассчитываю начать съемки на натуре. Времени на раскачку нет – Надя очень быстро растет… (II, 33а)

(2001)

Интервьюер: О ваших новых проектах ходят самые невероятные слухи… Говорят, Вы будете снимать продолжение «Утомленных солнцем»…

Да, главное для меня сейчас – «Утомленные солнцем – 2».

Я действительно хочу эту картину снять. Хочу снять большую, я бы даже сказал, грандиозную по масштабам картину о войне. При том что в центре должна быть очень частная история.

Я с головой погрузился в военный материал – возможности совершенно невероятные! Остается только Бога молить, чтобы удалось поднять такой проект.

Кто из героев первых «Утомленных» будет действовать во вторых?

Кроме стариков, практически все: и Надя, и Маруся, и Митя, и Котов, и Кирик.

Я думаю, что как раз вот этот костяк может стать основой для невероятного сплетения судеб на фоне гигантской, страшной, абсолютно нечеловеческой войны.

Можете ли Вы, с вашим именем и вашим влиянием, найти российские, и только российские деньги на свой фильм о войне?

Очень хотел бы снять эту картину на наши деньги. Но боюсь, что техническое обеспечение в лучшем виде мы получим только на Западе.

Западные технические условия, собственно говоря, могут быть профинансированы и российскими деньгами.

Да.

И я попытаюсь убедить людей, имеющих такую возможность, в том, что фильм о Великой Отечественной войне, снятый на отечественные деньги, будет иметь совершенно другой вес в мире. (II, 35)

(2001)

Интервьюер: С продолжением «Утомленных солнцем» как дела?

Рассчитываю в этом году начать. Работаю над сценарием.

Комбрига Котова реанимируете?

Да, его по приказу Сталина решат вернуть из ГУЛАГа в армию, но к этому моменту Котов уже будет на фронте, куда попадает под чужой фамилией вместе с уголовниками из штрафбата. Искать Котова на передовую отправится Митя (Меньшиков). Герои встретятся…

Но все же главная линия фильма – Надя. Война через судьбу девочки.

Бюджет картины прикидывали?

Это костюмный фильм. Война, техника, оружие, массовки…

Бюджет будет зависеть от того, в какой степени в картине примет участие армия. Вопрос в том, поймут ли военные необходимость создания этого фильма. (I, 80)

(2001)

Мне бы хотелось снять картину, совершенно новую для себя – по масштабу, точке отсчета. Я хотел бы сделать фильм о войне, который будут смотреть молодые…

Это очень опасный путь – заранее думать, кто будет смотреть картину. Но я всегда делаю то, что меня лично волнует, в надежде, что это будет волновать и других. Меня сегодня волнует смена художественного языка. Это не значит, что я собираюсь снимать, изменяя себе, своему вкусу, чувству меры.

Нет, я собираюсь попытаться снять кино, в котором метод изложения не будет последовательно повествовательным. Ибо последовательно-повествовательно о войне рассказывать уже нельзя. Этот стиль себя изжил.

Как будет, я пока не знаю. Знаю только, что это – нечто собирательное. Как мозаика. Когда близко рассматриваешь, скажем, роспись Сикстинской капеллы, Троицкого храма в Троице-Сергиевой лавре, видишь крупно деталь. Ты не понимаешь, что тебя может впечатлить, как она написана. Только спустившись вниз, ты увидишь, что это, например, часть уха… (I, 84)

(2002)

Представьте хроникальные кадры безмятежного летнего утра довоенной Москвы. Полупустой автобус, политые улицы, солнце, блистающее в чисто вымытых витринах магазинов. Постепенно безмятежность эта нарушается слышными сначала издалека, потом все ближе и ближе душераздирающими криками. А затем окровавленные, изуродованные пальцы, судорожно зажав перо, разбрызгивая чернила и царапая бумагу, коряво выведут подпись под показаниями: КОТОВ.

Так должен начаться мой новый фильм… (II, 41)

(2002)

В этой картине было бы важно для меня провести через войну эту девочку, дочку комбрига Котова.

И это тем пронзительнее и сильнее, что девочка как бы не верит, что отец погиб, и он действительно не погиб; он где-то воюет. Он же убежден, что ее нету уже, но он все время к ней обращается, в самые тяжелые моменты своей жизни на фронте, так или иначе она все время перед ним возникает.

И вот эти – Вера, Надежда и Любовь, это движение их навстречу друг другу, и наконец их встреча…

В «Утомленных солнцем – 2» будет одна главная ситуация…

Вот Митя (Меньшиков) забирал Котова. Он его отвез и сдал. А в 1943-м году ему дают планшетку с генерал-лейтенантскими погонами, со всеми орденами, с партбилетом и с запиской от Сталина и говорят: ты его забирал, ты с ним знаком, давай отдай ему…

И начинается – то самое. Как только он их ему отдаст, в эту секунду он остается майором, а тот становится генерал-лейтенантом.

Поэтому он ему не отдает, пока…. А дальше вы узнаете из фильма, если Бог даст. (V, 8)

(2003)

Мы пишем сценарий.

На разных этапах привлекались разные люди. В основном я работал и продолжаю работать с Глебом Панфиловым, с Рудольфом Тюриным (замечательными сценаристами того поколения) и с Эдиком Володарским.

Надеюсь, к середине осени сценарий будет закончен, с тем чтобы зимой начать работать.

Почему же это не просто картина о войне, а продолжение «Утомленных солнцем»?

Я получал письма от людей, просивших о продолжении, но не хочу на них ссылаться… Просто мне кажется, что у нас есть абсолютно ясный гандикап перед другими идеями: выросшая актриса. Если актрисе было двадцать три, а теперь двадцать семь – разница на экране незначительная. Но нашей актрисе (Наде Михалковой) было шесть, а сегодня семнадцать, поэтому флешбэки, то есть возвращения в первый фильм, воспоминания должны действовать на зрителя, нам кажется, гораздо более мощно.

Вместе с тем мы понимаем абсолютно точно, что есть люди, которые не видели первый фильм. Поэтому второй должен быть самостоятельным произведением.