Публичное одиночество Михалков Никита

А почему это – самое страшное?

Весь мир, счастливо изумленный демократическими переменами в России, забывает о том, что двести семьдесят лет Россия держала на себе Орду. Если бы двести семьдесят лет Россия не держала на себе Орду, Микеланджело был бы узкоглазым, а в Италии говорили бы сегодня на совсем другом языке.

И это – Россия. Она сдерживала на себе все это. Это была та Россия, которая веками создавалась…

Разрушать все это?.. А что в результате?!

Пятьдесят государств, пятьдесят ядерных держав. Каждая со своей армией, со своим институтом тюрьмы, со своим правосудием.

И что дальше?.. (V, 1)

Россия – Евразия

(1994)

Русские люди, люди российского мира – не европейцы и не азиаты. У нас был, есть и, думаю, будет свой путь – евразийский.

Мысль эта подспудно жила во мне давно. Но лишь сравнительно недавно (в процессе работы над моей картиной «Урга», которая получила главный приз на кинофестивале в Венеции – европейского «Оскара» и Государственную премию России) ко мне пришло понимание силы и мудрости «степного» евразийского сознания, которое удалось выразить средствами кино и которое поразило европейского зрителя.

Я почувствовал, что существует не только интерес к картине, но, главное, уважение к тому духу, который в ней выражен, и приятие евразийской философии как самобытной животворящей силы, представляющей тот мир, по законам которого жила и живет Россия.

В связи с этим вспоминаются слова одного из идеологов евразийского движения П.Н. Савицкого: «Не уходит ли к Востоку Богиня культуры, чья палатка столько веков была раскинута среди долин и холмов Европейского Запада?»

Думаю, что слова эти касаются не только культуры. Евразия как геополитическая, экономическая, историко-культурная общность есть не только судьба России, но может быть образующей линией геополитического развития для многих народов…

Надо помнить об этом, и тогда у нас будет не безликое «пространство» политических, экономических, культурных и иных зон, а конкретная государственно-национальная общность – Евразийский Союз.

Вот почему я думаю, что для возрождения центростремительных сил новой государственности необходимо выбрать именно этот путь социально-политического единства. Путь к новому континентальному евразийскому мышлению, по которому веками шли народы, собравшиеся вокруг России…

Вот почему я оптимист. (I, 62)

(1997)

Многие слышали, но мало кто понимает сегодня, что Россия – это уникальное геополитическое пространство, культурно-исторический материк.

Это шестой континент, называемый Евразией.

Евразия – тот центр, который органично впитывает и перерабатывает в себе и западную культуру, и восточную традицию, не теряя при этом собственного своеобразия…

Именно здесь пересекаются цивилизация и культура. Западная цивилизация здравого смысла и созерцательная культура Востока…

Россия – та же Америка, только византийская. В ней как в котле перевариваются вероисповедания, цвет кожи, разрез глаз, обычаи, традиции… (I, 68)

Россия и Германия

(2010)

И все же, что вообще связывало и может связывать русского и немца?

Из века в век – через Россию Германия получала дух Востока, превозмогая рыцарскую и римскую зависимость. В свою очередь – через Германию Россия получала то, чего ей всегда недоставало – стабильность отношений, честность и ясность задач, созидательную размеренность в деловых отношениях…

Сегодня – и правительствами наших стран, и гражданскими обществами, и бизнесом сделано много шагов навстречу друг другу – и в политике, и в экономике, и в социально-культурной сфере. Но я не случайно назвал последовательность этих шагов именно в таком порядке. Потому что на сегодняшний день приоритеты таковы: экономика, политика, культура; то есть все именно так, как нас немецкие коммунисты и русские большевики и учили (по Марксу) – сначала базис, а потом надстройка… Мы тянем газопроводы, качаем нефть, строим автомобильные заводы, торгуем, общаемся в Европарламенте. Мы сотрудничаем, и мы партнеры. У наc вполне рыночные и в этом смысле добрососедские отношения. Казалось бы, все хорошо, мы знаем ответы на вопросы «что и как делать», и нужно всего лишь что-то улучшить, кое-что подправить, от чего-то отказаться…

А вот как быть со стратегией? Как быть с общими вопросами, без которых вопросы частные просто бессмысленны? Можем мы без патетики, без суетливого подсчета прибыли спокойно осмотреться и поискать ответы на главные вопросы: «Зачем и ради чего живут сегодня русский и германский народы, русские и немцы» и «Зачем и ради чего они должны жить»? Что наши народы связывало и может связывать в глубинном, истинном смысле, превосходящем видимый уровень материального благосостояния и политической стабильности? Может быть, нам стоит поискать ответы на эти общие вопросы вместе? И в результате – не только получить удовлетворение от благоустроенности нашего быта, но и обрести радость и смысл от предназначения нашего бытия?..

Давайте поставим перед собой такую задачу…

А вот для того, чтобы эту задачу решить, нам нужно постараться себя и друг друга понять. Мы должны признать, что мы разные, и потому в поиске верной ноты во взаимоотношениях нам стоит опираться не столько на ум и власть, сколько на мудрость и силу. Вот тогда мы и сможем понять: в чем тайна и предназначение наших народов, в чем и где, у какой черты, на каком горизонте мы можем сойтись? И достаточно ли нам для этого только наших человеческих сил? Или нам нужна для этого Божья помощь?

Но прежде всего нам следует осознать, чт мы в лихолетье ХХ века утратили. А утратили мы два наших мира. Русский и германский мир исчезли в пожаре революций и мировых войн. Произошло отречение. Нас оставил созидательный дух. Восторжествовало яростное псевдонародное единение, основанное на отрицании и ненависти, на слове «нет». И это стало трагедией, трагедией двух наших народов, двух наших наций.

Нас пронзила война, горькую чашу которой наши народы испили до дна. (Я убежден, что ни один народ не может считаться воевавшим, если он не бился с внешним врагом на своей территории. Война – это не только солдаты, а все, что накрывает нацию. Война касается всего – пейзажа, речки, скамейки во дворе, неба над головой, родных и близких. Когда твои города бомбят вражеские самолеты, по ночам комендантский час и нельзя выйти на улицу, когда продукты отпускаются по карточкам, а в хозяйской постели спит чужой человек, говорящий на незнакомом языке. Такое генетическое ощущение беды может быть лишь у тех, кто воевал на родине. И такое генетическое ощущение беды у наших народов есть, оно у нас в крови.)

Как духовные и культурные миры в ХХ веке Россия и Германия были разрушены. Их больше нет. Подчеркиваю: я говорю сейчас не о политике. Это совсем другая история, и не мне о ней судить. Как художник и гражданин говорю и сожалею о народах, обществах и людях, которые утратили свою традиционную, многовековую культурную сердцевину.

Убежден, что именно здесь болевая точка, узел всех наших проблем. Поэтому с обращения человека и нации лицом к культуре, с возрождения традиционного мироощущения нам следует начать поиск той плодородной почвы, на которой могут взойти ростки бытия и события двух наших народов. (Особо подчеркну: я не рассматриваю это как сугубо церковную или конфессиональную задачу. Это вопрос не моей компетенции.) Я говорю о глубинной культуре, которая пронизывала собой русскую и германскую литературу, философию, музыку, живопись, архитектуру, рождала шедевры искусства, насыщала быт, постулировала нормы права, порождала образы «героев нашего времени», формировала правила обихода и устанавливала требования морали. Я говорю о совести человеческой, нравственной ответственности и предназначении человека – германца и русского.

России и Германии надо сосредоточиться. Остановиться на главном, глубинном, значительном. Поменять приоритеты. И начать строить свой мир и мир наших взаимоотношений с культуры, экономики и политики. Именно в таком порядке, а не наоборот. И тогда это будет на века, а не на время оттепели, после которой очень быстро, в силу господства материальных и политических интересов, моет вновь вспыхнуть и холодная и горячая война.

Созидательность и позитивность во взаимоотношениях нам надо иметь не только и не столько в экономике и политике, сколько в вибрациях тех пограничных точек, через которые проходят взаимотоки национальных культур: литературы, философии, музыки, живописи, театра, кино… Взаимоотношения перестают быть формальными только тогда, когда за ними стоит живой человеческий интерес поиска культурной и национальной идентичности, экономической выгоды и долгосрочной стабильности.

«Поверх нефти и газа» в российско-германских отношениях сегодня может смотреть и видеть только культурный человек и то общество, которое опирается на традиции своего народа и уважает традиции других народов. А «средний европеец», коммерсант-космополит, агностик и нигилист ничего, кроме марева, «поверх нефти и газа» увидеть не сможет…

Когда в качестве «точки отсчета» в наших взаимоотношениях мы примем «позитивное, национальное, культурное единение», тогда ясно и отчетливо поймем: зачем нам жить, почему нельзя воевать, во имя чего сотрудничать, для чего нефть и газ добывать и автомобили делать и даже как, с кем и когда водку и шнапс пить…

Я прекрасно понимаю, что нельзя сделать «все и сразу». Культурная революция нам не нужна! Нам необходимы – культурная эволюция и просвещенный консерватизм. Это путь долгий и трудный. Но это путь верный! По нему Россия и Германия спокойно, с ровным дыханием могут веками идти вместе. Путь культурной эволюции может реально консолидировать и объединить Европу. Скажу больше, на мой взгляд, иного пути к мирному сосуществованию для единой Европы в современном глобальном мире просто нет.

В связи с этим я предлагаю переформатировать процесс «российско-германских отношений» и вывести их на новый качественный уровень с помощью конкретного дела – образования в России и Германии социально-культурных и экономических пространств, где при поддержке государства и гражданского общества могла бы возникнуть благоприятная инвестиционная и инновационная атмосфера для развития культуры, творчества, бизнеса и быта.

Я имею в виду – возрождение «Немецкой слободы» в Москве и «Русского района» в Берлине. (Мне трудно предположить, как это может быть реализовано в Берлине, и в Берлине ли?) А вот что касается Москвы, то в Лефортове и в Басманном районе на основе развития современных культурных индустрий, социально-бытовой сферы, малого и среднего бизнеса может быть возрождена историческая «Немецкая слобода». Кирха, немецкий рынок, немецкая аптека, немецкая булочная, немецкие кафе и рестораны, немецкие лавки и мастерские, немецкий театр, немецкая библиотека, музей и архив, немецкий университет, филиал Гёте-института, немецкая школа и детский сад.

И все это – в атмосфере взаимопроникновения русского и немецкого языка, в атмосфере традиционной народной культуры, в атмосфере доверия и человеческого взаимопонимания… (VII, 4)

Россия и Европа (1994)

Я часто задаю себе вопрос, что происходит с Россией, с Родиной, которую все чаще поминают в средствах массовой информации как «среду или пространство для проживания человеческих масс»?

Больно слышать такое людям, помнящим свою историю, имеющим совесть, достоинство, честь… Право же, как быстро и неуклюже (подобно избушке на курьих ножках) мы поворотились «лицом к Европе» с открытым от ожидания ртом.

Накормят, помогут, подскажут?

Теперь мы не спрашиваем себя: «Что делать?» Это просто написано у нас на лбу на плохом английском языке.

Все активнее реанимируются знакомые разговоры о «Соединенных Штатах Европы», в которых нам уготована вполне «окраинная роль», а мечтания «среднего европейца» (о гибельной и гнилой сути которых для духовного здоровья России предупреждал в прошлом веке Константин Леонтьев) преподносятся нам как идеал будущей демократической России… (I, 62)

(1999)

Есть еще одна вещь, которую нельзя упускать из виду. То, что наша жизнь была так придавлена, а вера столь унижена, – не прошло даром. Копилась энергия, она должна найти выход. Но я говорю о положительной энергии.

Посмотрите, как вокруг все размыто. Европа объединяется, ликвидируются границы, национальные валюты. Похоже на вялую попытку дряхлеющих старцев взяться за руки перед молодостью нового тысячелетия. Европа напоминает континентальный завтрак – усредненный и маловкусный.

И лишь Россия варилась в собственном соку. По-моему, рубеж веков – самое время заглянуть под крышку. Там что-то есть… (III, 6)

«АНДРЕЙ РУБЛЕВ»

(1993)

Интервьюер: Что Вы думаете о «Рублеве»?

Великая картина.

Я где-то читал, что был третий – актер, кто все это придумал и задумал. И пока он был на море, Тарковский с Кончаловским быстро написали заявку, не включив его…

Все от первой до последней строчки было написано только ими двумя. Хотя я и слышал раньше эту историю. Это все абсолютная чушь. Такая же чушь и ложь, как и то, что я украл у Хамдамова «Рабу любви».

Бездарность в чужом успехе всегда хочет увидеть пошлую причину этого успеха. Так бездарности легче переносить свою бездарность.

Да, «Рублев» – фильм гениальный. Он оказал на Вас влияние?

Да. Замечательный фильм, замечательный.

Я посмотрел эту картину еще раз, когда служил на флоте, в каком-то маленьком клубе, пурга была, мы не могли двигаться. И я послал оттуда Андрею Тарковскому телеграмму, полную восхищения. (III, 2)

РУДИНШТЕЙН

(2004)

Мне вообще странен этот капризно-барский тон, с которым Марк Григорьевич раздает оплеухи направо и налево. Обычно это бывает с людьми, заблудившимися во времени и пространстве и почему-то считающими, что их обиды и проблемы должны интересовать весь мир. А за этим следуют обвинения «всех и вся», и назначение себя председателем жюри, и публичное прощание общественности вместе с телезрителями со своей собачкой.

Говорят, у Антона Павловича Чехова как-то спросили, как он бы мог одним словом определить состояние общества? Он ответил: «Пошлость».

Так и хочется повторить это определение сегодня… (I, 106)

(2005)

Интервьюер: Что Вы думаете о намерении Марка Рудинштейна организовать новый международный кинофестиваль «Золотой Ангел» в Петербурге?

Я убежден, что это не на пользу российскому фестивальному движению.

Во-первых, фестивалей класса «А» всего пять в мире, и не так просто войти в это сообщество. Во-вторых, чрезвычайно сложно найти временной промежуток, где бы новый фестиваль не сталкивался c другими крупными кинофорумами. Если, предположим, это июнь – то с Московским, если июль – то с Карловарским и так далее…

Что Вы думаете о намерении Андрея Кончаловского стать президентом Санкт-Петербургского кинофестиваля?

Флаг ему в руки. (XV, 22)

(2005)

Шифрует пустоту – вот что, мне кажется, сейчас делает Марк Рудинштейн. «Мы вот сейчас соберем международный фестиваль…» – такая маниловщина, на мой взгляд. Надо понять: для чего этот фестиваль? В пику Московскому? Тогда это такая политика удельных княжеств…

Я не против фестиваля в Петербурге. Как вообще можно быть против кинофестиваля? Но я против того, чтобы обманывать зрителей, руководство, рассказывая, что мы сейчас надуем щеки и станем самыми важными. Этого не будет. Ни при каких условиях.

На Дворцовой площади поставят туалеты и превратят ее в некий палаточный городок… Ну посмотрим, чем это кончится, и что после этого останется на площади, и как к этому отнесутся жители города. Пиотровский – человек сильный, и он жизнь положит за Эрмитаж, как только там начнется что-нибудь угрожающее…

Повторяю – это в принципе не мое дело. Не я это решаю. Но я абсолютно убежден, что это противогосударственно по отношению к фестивальному движению в России. Если бы фестиваль был в апреле или в сентябре, то это было бы правильно и удобно, это бы раздвинуло фестивальный сезон. А устроить его летом в Петербурге – это лихо. Понимаю, зачем это делается – из-за белых ночей, из-за фантастического обаяния Петербурга, который не спит ночами… и для всех это очень привлекательно. Но если говорить про нормальную логику… Кто туда поедет, где они возьмут картины?.. (XV, 24)

(2006)

Интервьюер: Подозреваю, о Рудинштейне говорить не пожелаете? Знаю Эйнштейна, Эйзенштейна, Рудина… а Рудинштейна, извините, нет. Человек пишет, что я его враг. Наверное, для него почетно как дружить, так и воевать со мной. Но я-то здесь при чем? Это не мой выбор. (II, 54)

РУСАЛКА

(2011)

Вопрос: Если сварить суп из русалки, то каким он будет, мясным или рыбным?

Судя по всему, этот вопрос задала женщина.

Поэтому она сама должна решить, кто она: рыба или мясо. (XV, 49)

РУССКИЕ

(2005)

Интервьюер: Недавно был всплеск такой легкой дискуссии, которая, в общем, пока еще не совсем закончилась: Россия для русских либо для россиян? Как бы Вы ответили на этот вопрос?

Это демагогия – для русских, для россиян…

Это такое, так сказать, в мягкое место вилами подтыкивать и ждать, что из этого получится. Это такой совершенно пиаровский ход для тех, кому это интересно.

Мне это не интересно.

Я живу здесь, и я счастлив, что я здесь живу. Я очень хочу, чтобы то, что испытываю я, находясь здесь, испытывали и другие люди.

Да, я переживаю и страдаю, и у меня много проблем здесь. Но тем не менее сказать так, что моя родина – там, где меньше налоги, я не могу.(V, 20)

Новые русские

(1995)

Вот посмотрите, сейчас повсюду строят дома. Вы едете за город и видите эти ужасные, пошлые пятиэтажные особняки. Их сажают, как грибы, прямо в полях.

Можно к этому отнестись так: «Ты где взял деньги? Ах ты такой-сякой! Отобрать дом – пусть будет государственной собственностью, разделить между нуждающимися!» Это будет как бы справедливо…

Но когда в 1917 году вот так же отнимали дома – разве их от этого стало больше?

Мы снова живем в эпоху болезненных перемен. Но если человек построил свой дом и хочет здесь жить, он рано или поздно начнет думать об окружающих и поймет, что необходим закон. Если не он сам, то его сын – обязательно.

Потому что ни десятиметровый забор, ни пятьсот охранников не защитят его, когда он захочет выйти из дома, от пули снайпера и ненависти окружающих. Он будет существовать в вакууме, среди голодных людей.

Выход один – распространиться, стать необходимым хотя бы в радиусе десяти километров от своего дома. Проведи людям воду, дай им электричество, построй дорогу, раз ты имеешь больше средств, чем другие.

Ну, а отнять дом, и разгородить его на коммуналки, и подсыпать потом соседям в суп нафталин – это мы уже проходили. Жажда равенства во всем не имеет никакого отношения к подлинному равноправию. Лучше жить по-разному хорошо, чем всем одинаково плохо. (II, 29)

(1998)

В конце концов, «новым русским» тоже нужны и закон, и защита…

Хотите безопасности – давайте разговаривать. Какая вам разница, у вас пять миллиардов или один, все равно вы уже не считаете эти деньги. У вас уже самолет, вилла здесь, вилла там, но одновременно везде вы быть не можете, остается тешиться сознанием, что у вас это есть. А человеку нужно не так много, и все равно все кончится двумя метрами земли.

И приходит понимание: не в том дело, сколько ты заработал, а в том, как заработанное использовал… (I, 70)

РУССКИЙ

(2002)

Интервьюер: Русский – это какой?

Русский… это собирательное понятие. Это ощущение того, что ты принадлежишь огромному и единственному целому.

Вы видели мою картину «Анна: от 6 до 18»? Помните, я там мою дочь Аню спрашиваю: «Ты уедешь за границу?»… И она вдруг неизвестно почему начинает плакать. А потом говорит: «Тут лучше».

Почему? Я же ее не учил этому. Это вот то самое внутреннее ощущение.

Мы с Лешей Артемьевым, моим замечательным другом, однажды ехали на машине. Остановились в поле: солнце садится, река сияет, церковь на горе – и заплакали.

Почему заплакали? Трезвые…

Но если начать все это объяснять (как за границей: это понятно, то понятно), то ничего не получится.

Вот она – загадочная русская душа. И дальше не нужно копаться, чего там копаться, когда человек, с одной стороны, может с легкостью украсть, а с другой – рубашку последнюю отдаст.

Ну как можно все это объяснить?! (V, 11)

(2010)

Русский…

Это не национальность. Это состояние души. (XV, 46a)

Русский интеллигент

(1999)

Если бы мне предложили выступить с лекцией о жизни муравьев на Северном полюсе, то я все равно бы выступил, потому что у меня на этот счет есть свое мнение.

Это вообще определение русского интеллигента, которое я нашел в одном из словарей: «Русский интеллигент – это человек, по любому поводу имеющий свою точку зрения»… (I, 78)

Русский стандарт

(1999)

Под русский стандарт, как мне кажется, подходят самодостаточные люди, которые научились в наше трудное время достойно жить в России.

Побывал я недавно на Путиловском заводе в Петербурге, посмотрел на тамошнего директора Петра Семененко: Путилов, он и есть настоящий Путилов! Мощный, уверенный в себе хозяин. Я всегда стараюсь обращать внимание на мелочи, они бывают красноречивы: например, туалеты в цехах такие же, как и в директорском кабинете.

На мой взгляд, этот штрих говорит о многом… (III, 6)

Русский человек

(1990)

Кто еще живет хуже русского человека на своей земле? (I, 31)

(1991)

Интервьюер: Могли бы Вы очертить портрет русского человека в вашем понимании?

Как-то трудно это сделать сразу, но я считаю, что нигде нет столько созерцательности, как в русском характере. По-моему, Мережковский сказал, что герой – это поэт действия, а поэт – это герой созерцания.

Созерцательность – это реально существующее и неотъемлемое качество, я его ощущаю в себе, я им живу. Оно, как и все остальное, несет в себе как положительные, так и отрицательные стороны.

Это вечный спор Обломова со Штольцем. (I, 37)

(1994)

Для меня любой человек – русский, если он чувствует, ценит и по-настоящему искренне расположен к России.

Любой!

У меня нет такого разграничения: русский – нерусский. Да какая мне разница?!

Как у Тургенева: «Поскреби любого русского – найдешь татарина»… (XI, 1)

(1995)

Достоевский сказал: «Русский человек без веры – не человек». Он сказал это более жестко, он сказал – животное…

Скажем мягче – не человек.

Потому что можно жить во Франции без Бога, потому что во Франции богом всегда был Закон, а в России законом всегда был Бог. Русский человек не любит законов, написанных другим русским человеком, тем более – не русским.

Вот открывает русский человек газету, а там новый закон… Первая мысль – опять меня накалывают, ну не может же быть, чтобы этот закон на меня работал, чтобы он был хорошим.

Потому в России и ходят поговорки типа: «Закон, что дышло…» Русский человек понимает: закон не перепрыгнешь, а вот обойти его можно… и нужно. И тут же ищут, как обойти, понимаете?

Закон в России без веры – филькина грамота… (V, 4)

(1998)

Кстати, я вывел для себя формулу русского человека, которую нигде в мире понять не могут…

Там есть одно непристойное слово, но ничего не поделаешь… Русским может быть только тот, у которого чего-нибудь нет. Но не так нет, чтобы обязательно было, а нет – и х… с ним.

«Хотите пять рублей?» – «Давай!» – «Но тогда вам придется сделать то-то и то-то». – «Не-е-е, раз так, то мне ничего не надо…» Мне кажется, все это потому, что для русского человека внешние проявления жизни имеют намного меньшее значение, чем внутренние.

За границей – наоборот. Во Франции, например, можно нахамить человеку, но если это делается с улыбкой, то и оскорбляться необязательно.

Вообще об улыбке – это интересно.

Сколько раз за границей, особенно во время первых поездок, я покупался на эту видимую приветливость. Но улыбка там ничего не стоит – это способ общения и… отчуждения. Для нас же улыбка значит многое. Русский на улыбку летит, как бабочка на огонь. А натыкается на стеклянную стену.

Это как вопрос: «How are you?» На него нужно отвечать: «Fine!»

И все.

А попробуй заговорить всерьез о своих делах – да тебя примут за идиота! Или за русского. Потому, чтобы не попасть в глупое положение, нужно точно так же улыбаться и ничему не верить. (I, 75)

(2002)

Русскому человеку чрезвычайно важно, чтобы его «коснулись рукой», рюмку с ним выпили, поговорили ни о чем. Это желание как угодно можно называть – патриархальностью, отсталостью, можно над этим иронизировать, но… мы такие.

Казалось бы, ничего особенного, но на самом деле внутри нас происходит что-то такое очень важное и нужное. (I, 92)

(2003)

Интервьюер: В известную фразу из «Сибирского цирюльника»: «Он русский, и это многое объясняет» каждый вкладывает свой смысл. Какой смысл вкладываете в нее Вы?

Упрямый, раздражающий, любящий, самостоятельный, в то же время нарушающий… Мне важно, чтобы каждый вкладывал в это свой смысл.

Но это как положительная оценка, так и абсолютно отрицательная. Видя человека в луже, хвастающегося нижним бельем, можно сказать: «Он русский, и это многое объясняет».

Но все дело в том, что стакан можно считать и полупустым, и полуполным.

Я рассматриваю его как полуполный. (I, 97)

(2003)

Вы знаете, как раз эта цитата, наверное, и объясняет больше, чем я мог бы сказать.

Он русский – и это многое объясняет; то есть он русский, и это так много объясняет, что не нужно даже пытаться понять. Достаточно того, чтобы сказать: он русский… и даже не вмешиваться и не пытаться понять – какой он.

Но это, в общем-то, красивая фраза.

Я думаю, что русские меняются, но только с точки зрения количества и скорости восприятия информации. Я не думаю, что эта информация реально меняет менталитет настолько, чтобы он стал другим. А если это так, то это очень плохо, очень плохо.

Потому что менталитет – это иммунитет, а без иммунитета национального абсолютно невозможно выжить большой нации – нереально. (V, 16)

(2003)

Интервьюер: Русский человек – ленивый человек?

Не в этом дело.

Русский человек никогда не будет работать только за деньги без какого-то еще смысла. Он не только хочет, чтобы ему хорошо платили, он еще хочет любить тех, кто ему платит, а если он не любит, то скажет: «Вы что, хотите, чтобы я еще и вкалывал за ваши вонючие деньги?»

Русский человек может вкалывать как никто, вот только ему нужна еще идея.

Помните, у Достоевского каторжников заставляли переносить бревна в одну сторону, потом в другую. Когда они узнали, что это просто для того, чтобы носить бревна, отказались. Вот если бы это делалось, чтобы построить гильотину для них же, тюрьму для них же или дыбу – если бы это имело смысл, они бы это делали.

Русскому человеку мало предложить деньги, ему надо иметь идею, иначе он потеряет силу, рабочую и жизненную. (XV, 25)

(2009)

Вспомните фольклор. Какова мечта русского человека? Скатерть-самобранка, Конёк-Горбунок, некрасивый, но очень везучий, по Щучьему велению, Золотая рыбка. Это живет в нашем сознании, заложено корнями.

Но вывод должен быть не таким, что не надо работать и ты все получишь, он должен быть другим: ум – это прекрасно, но доброта – она важнее, сострадание – оно важнее.

И еще – любовь. (XII, 15)

(2009)

Суть русского человека определяет, с одной стороны, расчет на чудо, а с другой стороны – убеждение, что все решает не сила, а сострадание, доброта, созерцательность, отзывчивость. В результате же все эти качества одаривают русского человека той самой необходимой силой, которая в соответствии с русским менталитетом никогда не будет направлена против слабого. Я понимаю, что это художественная гипербола, но в принципе любой вопрос, связанный с экономикой, политикой, с чем угодно, рассматривается русским человеком не только с точки зрения общепризнанных в мире рациональных постулатов, но и с точки зрения вот этого самого национального фольклорного характера. И рациональные позиции, условно говоря, хорошо образованных «гайдаров» разбиваются об изумительно-неожиданное понимание того, что происходит, возникающее в русских людях.

Знаете, почему Обама никогда не будет пользоваться успехом у русского мужика? Потому что это единственный президент, который привел жить в Белый дом тещу!

Интервьюер: Билл Клинтон ведь привел жену, и она работает вторым человеком в администрации США.

Жену – ради бога! Но – не тещу! Не тещу!!!

Я узнал этот факт от человека, который брал интервью у Барака Обамы. Для европейца, для американца это вроде бы нормально, а для русского человека привести тещу в Кремль… мама дорогая! Такое отношение к данному факту и есть образец нашего фольклорного мышления.

Что такое теща? Я расскажу анекдот про тещу… Муж говорит жене: «Лена, какого твоя мама приезжает?!» Жена переспрашивает: «Какого числа или какого хрена?»

Именно это фольклорное мышление народа часто путает все рациональные карты.

А Вам насколько свойственно это мышление?

В полной мере! Не знаю, на все ли сто процентов…

Приходилось в жизни таким образом от чего-либо отказываться?

Если для этого что-то надо делать?.. Очень от многого! (XV, 44)

Русский язык

(1999)

У нас на Урале есть столб, который символизирует прохождение границы между Европой и Азией. А ведь в одну и другую сторону от него на тысячу верст люди говорят только по-русски… И где бы русские ни жили – на Востоке или на Западе, – они говорят на одном языке.