Публичное одиночество Михалков Никита

Ильин был классическим просвещенным консерватором. Всю жизнь он держался монархических убеждений. Соратник П.Б. Струве, сотрудник газеты «Возрождение», друг И.С. Шмелева, товарищ К.И. Зайцева, будущего архимандрита Константина, Ильин был общепризнанным идеологом и «певцом» Белого Дела. Блестяще владея европейскими языками, он много ездил и выступал с лекциями по Европе. В эмиграции, продолжая дело П.И. Новгородцева, Ильин много потрудился на ниве русского права, в первую очередь публичного права. В 1938 году им был составлен «Проект Основного Закона России», текст которого, к сожалению, остался вне поля зрения как участников нашего Конституционного совещания (1993 года), так и разработчиков ныне действующей Конституции России. Конечно, наивно думать, что текст этот сегодня мог бы стать основой Российской Конституции, но понять и почувствовать, что думал по этому поводу один из русских провидцев, было бы, на мой взгляд, не лишнее.

Ильин был человеком глубоко верующим, по-настоящему близким кругу духовенства Русской Зарубежной Церкви. Обладал он и удивительным пророческим даром. Работая на перспективу, для будущей России, он всегда «бил точно в цель» и, надо сказать, делает это до сих пор…

Его замечательную работу «Что сулит миру расчленение России» мне удалось издать (в составе книги «О России») в 1991 году. Это была первая публикация книги Ильина в России после его эмиграции. Небольшая книжечка, увидевшая свет в 1950 году, в виде бюллетеней Русского Обще-Воинского Союза, была написана человеком, который жил Россией, не живя в ней. Он, как Ванга или как старцы, не видя, предсказывал. В 1950 году написать такое! Страна выиграла войну, была на подъеме, культ Сталина достиг апогея. Казалось бы, разговор мог быть один: СССР – великая держава… А Ильин пишет о его распаде! И о том, как распад этот должен произойти, и о том, к чему он может привести; причем предупреждает о реальных опасностях, которые таил в себе развал СССР, в котором он был уверен уже в 1950 году.

И все это произошло через сорок с небольшим лет. Как по нотам! Причем именно так, как Ильин и предрекал. И многие ошибки и неправильности, о которых он предупреждал, к несчастью, были совершены. Увы, тогдашняя номенклатура подобных книг не читала. Мало того, они были запрещены…

Надеюсь и верю – теперь время Ильина пришло…

Ну а для тех, кому Розанов и Ильин станут родными и близкими по духу, сегодня открыта широкая дорога. Уже изданы и доступны собрания сочинений и письма этих великих авторов. Великих, потому что они первыми поняли и завещали понять нам, что кризис, охвативший Россию в XX веке, является в основе своей не просто политическим и не только хозяйственным, а духовным.

И воистину – только в духовной сфере кризис этот может и должен быть преодолен. Преодолен – в нас и нами.

Верю, что так и будет! С Богом! (III, 4)

(2004)

Я недавно выпустил книгу. Она называется «Азбука парадоксальных истин». Это Василий Васильевич Розанов и Иван Александрович Ильин. По буквам там: «а», «б», «в» и так далее…

На букву «с» Розанов пишет: «В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал». Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается». Или, скажем, Россия: «Сто топоров за поясом. Лес рубим, щепки летят. Пни выкорчевали. Поле чисто. Надо засевать. А за поясом только сто топоров».

Это очень серьезно. И это очень похоже на сегодня. (V, 18)

РОМАНТИКА

(2012)

Интервьюер: Скажите, а в век виртуальной реальности осталось ли место для романтики?

Смотря как к этому относиться. Если сидеть все время в Интернете и только читать, что пишут про тебя или еще кого-то, внутренне этому сопротивляться либо соглашаться – какая тут романтика? Тут идет постоянное агрессивное самоутверждение. Интернет действительно великая вещь, потому что нет ничего более удобного и стремительного, чтобы получить информацию.

А романтика – это ведь не только смотреть на горы, заходящее солнце, леса, но мне кажется, что самая большая романтика – когда человек существует и его желания не иссякают. Я не имею в виду желания того, что можно потрогать руками, а именно само желание, интерес. На мой взгляд, романтика – это интерес к жизни.

Какой последний романтический поступок Вы совершали?

Я их совершаю ежедневно, едва проснувшись. А вообще, человек, который может вспомнить свой романтический поступок – он не романтик. Не знаю, можно ехать в машине за троллейбусом, а там, на руках у мамы, будет сидеть ребенок. И когда ты будешь пытаться обогнать троллейбус, он начнет плакать, потому что исчезает предмет его интереса. И ты будешь ехать вровень с троллейбусом столько, сколько будет ехать в нем мама с ребенком, чтобы этот маленький человек, которого ты так заинтересовал, не был огорчен.

Это романтический поступок?

Бог его знает, но в этом есть живое… (I, 162)

РОММ МИХАИЛ ИЛЬИЧ

(1980)

Режиссуре я учился у Михаила Ильича Ромма.

Его лекции (сами по себе поразительные) для меня, например, важны были не столько своим значением собственно учебного материала, сколько той органичной связью, какая существовала между личностью Ромма и его творчеством.

Всякий раз, завороженные, мы наблюдали этот удивительный, ни с чем не сравнимый процесс чудесной трансформации бесконечно милого человека в блистательного профессионала, но постичь таинство молниеносного превращения нам никак не удавалось. И тогда мы сами с головой уходили в учебу, стремились больше читать, видеть, знать.

Думалось: а вдруг и у нас что-то выйдет?!

К сожалению, мы не всегда получаем столь сильный импульс к творчеству, учась в институте. Как часто, сами того не подозревая, мы устремляемся к некоей профессиональной усредненности, страшась выбраться из общего ряда, не быть «как все»…

Вот почему бесконечно благодарен моему учителю, который исподволь, казалось, одним своим обаянием помогал нам проявлять собственную индивидуальность, освобождал от обидного комплекса «похожести».

А главное – заставлял учиться, заниматься самовоспитанием.(II, 4)

(1986)

Наш курс был последним во ВГИКе, который Михаил Ильич довел от начала до конца. Уже не очень здоровый, он приходил на лекции реже, чем в прошлые годы, и это обстоятельство вызывало у нас еще большее волнение перед каждым его приходом.

Он был удивительно прост и доступен в общении, но вне зависимости от этого каждое его появление ожидалось студентами так, словно «великий маэстро» появится сегодня в первый раз – столько было волнения и нетерпения в ожидании его.

Лекции Михаила Ильича были поразительными. Это были даже не лекции. Это было общение с человеком, который не пытается кого-то чему-то научить, потому что научить режиссуре нельзя – это или есть или нет в самом человеке. Как мало было в этих лекциях общих слов, общих фраз, как много было упругого, напряженного пульса мысли, как зримо, живо, образно и чувственно он говорил. Всякое явление, даже не относящееся непосредственно к теме занятий, Михаил Ильич умел заставить работать именно на эту тему, причем делал он это с такой легкостью и изяществом, что никто не мог понять, как это делается и из чего состоят те стыки, где соединяется тема урока со всем остальным. Из любой жизненной ситуации, из любого состояния духовного, сиюсекундного он выстраивал тему, которая вдруг заставляла думать о крупности плана, о цвете, о звуке – обо всем, из чего складывается кинематограф.

Его лекции, вернее, размышления вслух с примерами из литературы, кино, театра, могли касаться узкопрофессиональных проблем, но разговор всегда выходил на общечеловеческие темы. Получалось это оттого, что Ромм не отделял профессию от человеческой точки зрения на мир. Не проводил границы между профессионалом и личностью, которую он пытался пробудить и воспитать в каждом из нас. Режиссером для него был тот, кто мог выражать свою позицию средствами кинематографа.

«Режиссер не тот, – говорил Михаил Ильич, – кто хочет или «как все», или «как угодно», но «не как все». Режиссер тот, кто хочет сказать «вот как я себе представляю то или иное». И за это свое представление о мире режиссер должен нести персональную ответственность! За каждое свое слово! Тогда с ним можно соглашаться или не соглашаться, но только тогда ему можно верить».

Ромм ненавидел потребительство во всем, и особенно в искусстве. Мол, я пришел, а вы мне показывайте, или я пришел, а вы меня учите. Он заставлял нас все время быть в упругом состоянии, не давая ни минуты на расслабление. Может быть, так было оттого, что его лекции в последние годы были более редкими, чем раньше, и он не хотел, чтобы мы теряли время, которого у него оставалось все меньше.

Ромма любили. Любили очень. И это было совершенно искренне, без тени подобострастия или просто общепринятого уважительного отношения к худруку курса. Его любили и старались делать это незаметно, деликатно, чтобы не поставить его (человека удивительно скромного) в неловкое положение.

Он умел всегда быть самим собой. На фоне этой естественности мгновенно проявлялась любая фальшь. Становилось ужасно стыдно от сознания того, что всего пять минут назад на перемене ты говорил какие-то слова или совершал какие-то поступки, чтобы казаться не тем, кто ты есть.

Что самое главное – Михаил Ильич никогда не стеснялся разбирать перед студентами те или иные свои картины, в которых, как ему казалось, были допущены те или иные ошибки. И эта откровенность обескураживала и влюбляла в него еще больше.

Невозможно было не попасть под всепокоряющую силу его обаяния. А как замечательно он смеялся! Замечательно! Причем, оценив смешную ситуацию, он начинал ее развивать и своим блестящим острым умом доводил до такого драматургического совершенства, что аудитория грохотала, а сам он просто плакал от смеха.

Ромм не просто шутил. Чувство юмора было неотъемлемой частью его натуры. Мне даже казалось, что он очень трудно переносит общение с людьми, у которых этого чувства юмора не было.

Михаила Ильича не боялись. Он очень редко сердился, и в основном на оплошности и накладки. Самым же страшным наказанием для нас была убийственная роммовская насмешка. Всегда тонкая, точная и попадающая в суть явления, в самую его сердцевину. Испытавший на себе эту насмешку запоминал ее на всю жизнь. Но на Ромма не обижались никогда, потому что в его словах, пусть даже в самых язвительных, никогда не было просто желания обидеть, не было той злости, которая живет в людях самоутверждающихся. Он был столь же ироничен к самому себе. Это обезоруживало и создавало на курсе во время его лекций атмосферу общей доверительности и благожелательности.

Многие его фразы, рождавшиеся прямо во время лекций или частных бесед, становились афоризмами.

На курсе нас было довольно много, около двадцати человек. И каждый считал, что лекция читается именно ему. И тем не менее все стремились возможными правдами и неправдами попасть к Ромму домой. Летом на дачу, где наконец-то Михаил Ильич мог сосредоточиться на своей работе и не видеть всех наших физиономий, бесконечно приезжали студенты. Привозили груды литературы, которую в лучшем случае написал кто-нибудь другой, а чаще всего они сами сочинили. И Ромм терпеливо беседовал с каждым.

В последний год нашего обучения мы видели Михаила Ильича все реже… С одной стороны, работа над фильмом «Мир сегодня» отнимала много времени, с другой – давали уже себя знать болезни.

Он был всегда всем нужен, а сил у него оставалось все меньше… (II, 11)

(1986)

У нас была такая традиция – всегда его встречать. Когда приезжал Ромм (мы узнавали об этом заранее), кто-то из студентов, кому выпала честь, шел вниз и потом сопровождал его до аудитории.

И вот однажды эта радость выпала мне.

Он пришел усталый какой-то, видимо, уже очень больной. Я помог ему раздеться, и мы стали подниматься по лестнице на четвертый этаж. Все куда-то бегут, кто – вниз, кто – вверх: «Здрасьте, Михаил Ильич», «Добрый день, Михаил Ильич, как Вы себя чувствуете?». Он отвечал, улыбался, вежливо со всеми раскланивался. В руках у него все росла кипа бумаг, которые без конца ему суют «только посмотреть». А я про себя восхищался: «Как же это интересно!»

Так мы добрались до четвертого этажа, подошли к дверям нашей аудитории, и вдруг он, повернувшись ко мне, спокойно сказал: «Господи, как же мне все это надоело. Когда все это кончится?» В том, что и как он сказал, была жуткая усталость, нечеловеческая усталость. Я никогда не забуду этой фразы: «Как же мне…», не забуду по сути, по существу, по пронзительности, простоте и серьезности, с которыми она была сказана.

В этот день была назначена его лекция. И я очень волновался, как же он будет ее вести: ведь только я знал его страшный секрет, он был только мой, только я слышал эту фразу, слышал, как она была сказана.

Ромм вошел в аудиторию. Сел. Помолчал. Вздохнул и начал так: «Я болею, был сегодня в больнице».

Я думаю: «Господи, боже мой. Что будет? Что же он дальше скажет? Неужели лекцию отменит? Неужели действительно так плохо себя чувствует?»

А Ромм тем временем продолжает: «Ну, сижу я, жду своей очереди к врачу. По коридору идет медсестра. Прошла мимо меня. Я проводил ее взглядом: она шла с общего плана, потом поравнялась со мной и стала уходить на общий план, уже в спину. И пока она приближалась, я пытался представить, о чем она думает. Приблизилась, и по ее лицу я понял – нет, не о том… А провожая ее взглядом, уже по спине я понял…»

Трудно передать мое изумление: из рассказа о нудном сидении в клинике перед нами стал вырастать блестящий образ внутрикадрового монтажа. «Она шла издалека… вот о чем она думает… приблизилась… вижу ее лицо… ошибся, она думает не об этом… и вот уже со спины…» – и так далее.

Вся лекция оказалась посвящена внутрикадровому монтажу, одной из основ нашей «чистой» профессии. И строилась она только на личном, личностном опыте.

И в этом тоже Ромм… (III, 6)

(1987)

Ромм был человеком удивительного ума, иронии и ощущения формы. Его лекции были напрочь лишены какой-либо назидательности. (I, 25)

(1993)

Интервьюер: Во ВГИКе Вы попали в мастерскую к Ромму? Ромм был главный учитель в кино?

Профессионально – да…

Лекции его мне очень много дали в основном с точки зрения кинематографического ощущения. Кинематографическое мышление он вынимал из жизни и нам сразу показывал.

Он был классиком для всех, и на его лекции собиралось громадное количество людей. (III, 2)

«РОССИЙСКИЙ АРХИВ» (1992)

Сегодня, когда существует огромный разброс мнений, суждений, взглядов, когда многие не понимают, что же есть ценности истинные, издаваемый нами альманах «Российский архив» дает некие нравственные ориентиры. Читатель может встретиться с подлинной историей, а не с ее суррогатом.

А выводы пусть делает сам… (II, 24)

РОССИЯ

(1991)

Интервьюер: Так почему же в России все-таки интересно жить?

Не знаю!

Я не могу этого объяснить. В России все гигантское – гигантские пространства, гигантские глупости, гигантские таланты, гигантское хамство и гигантская нежность.

А выедешь из Костромы в Финляндию – все есть, а удивляться нечему. Можно удивиться один раз, очень быстро понять – и все.

А дальше только технология, технология, технология… (I, 41)

(1992)

Что такое Россия?

Языков сказал: что русскому – здорово, немцу – смерть.

Дело не в том, чтобы быть лучше других. Просто мы – другие.

Мы – не хуже и не лучше.

Но когда я, раз за разом, слышу фразу: что вот Россия по сравнению с цивилизованными государствами… Да что же это за диво такое – цивилизованные государства? И почему надо сравнивать Россию с Францией?

У России был свой путь, совершенно другой, чем у Франции. Россия была аграрной страной, с мощнейшим крестьянством, со своими традициями, со своей культурой. С мощнейшим купечеством, которое держало государственность и было тем самым балансиром, что уравновешивал правых с левыми. И развитие капитализма в России тоже шло совершенно другим путем, чем в Германии или Америке…

Кстати говоря, и социализм в России образовался совсем другой, нежели в той же Польше или Чехословакии…

Россия другая! Здесь… все перемешано и все стократно увеличено – красота, нежность, глупость, коварство, наивность, разврат… (II, 25)

(1993)

Русский философ Ильин сказал: «Обыватель ценит ум и власть, но ненавидит силу и мудрость».

Это гениальные слова.

Власть может быть подлой, ум – коварным. А сила – это здоровье; умноженная же на мудрость – это такая сила, которая не обидит слабого, не совершит зла…

Изначальная Россия – это была сила, умноженная на мудрость. Сейчас же ставка делается на ум и на власть… (I, 48)

(2005)

Интервьюер: Почти все ваши картины о России. Менялось ли ваше отношение к стране от фильма к фильму?

Отношение к России не менялось.

Менялось мое отношение к населяющим ее людям: сегодня это были Обломов и Штольц, завтра – Ильин из «Пяти вечеров», потом герои из «Родни» или «Утомленных солнцем».

Но все равно в основе моего отношения к ним и к земле, на которой они живут, всегда была и, надеюсь, останется любовь.

Какие люди нужны России, чтобы она процветала, – Обломовы или Штольцы?

Что касается России, Обломовых и Штольцев….

Знаете, у женщины есть то самое сокровенное место, где плод вызревает. Вот это как раз то место, которое у России занимает Обломов. Со всеми дурными сторонами своего характера он в определенном смысле хранитель огромного духовного наследия, веками передающегося и основанного на любви. (II, 51)

(2010)

Интервьюер: А какой сегодня видите Россию, свою страну Вы?

Честно говоря, я не могу охватить одной фразой все.

Если говорить про истеблишмент, то это пошлость. Страшная, звенящая пошлость. И любительщина, когда теряются реальные представления о том, что такое владение профессией. Грубо говоря, что такое хорошо и что такое плохо.

Это самое страшное.

А там, где-то в глубинной России, совсем все по-другому. Там что-то происходит, там есть подвижки чего-то нового.

Но в целом мы потеряли иммунитет. Жизненный. Сегодняшняя Россия не пережила бы 1941 год. Духа нет. Он потерян…

И этот дух нужно во взрослых восстанавливать, а в детях воспитывать. (I, 146)

(2011)

Интервьюер: Потеряла ли, на ваш взгляд, Россия нравственные ориентиры?

За последние двадцать лет в российском обществе произошли невероятные метаморфозы. Мы проиграли практически «по всем фронтам»! Разгул свободы слова в СМИ развалил то, что пытались сберегать десятилетиями. Мое счастье в том, что оголтелая критика, время от времени на меня обрушивающаяся, не способна задеть моего нравственного стержня.

А если говорить об ориентирах, то надежда только на глубинку – там еще теплится что-то настоящее, русское. (XV, 63)

(2012)

Нынешняя ситуация в России, на мой взгляд, напоминает ту, что была в 1917 году. Та же протестная горячка, то же спешное стремление либерально настроенной интеллигенции к очередной социальной химере.

А надо бы притормозить!

Мы живем в огромной стране с великим множеством мнений и пожеланий, симпатий и антипатий, но все равно их общим результатом должна стать победа разума. Вряд ли многие наши соотечественники хотят ввергнуть Россию в хаос, ведь это в случае с государством, обладающим колоссальными запасами ядерного оружия, будет означать вселенскую катастрофу.

Много ли у нас социальных проблем? Конечно, много. Но справляться с ними можно лишь тогда, когда власть трезво и спокойно принимает решения, исходя из интересов страны. Другого пути нет. Чем четче мы, избиратели, сформулируем вопросы и задачи для власти, тем спокойнее и эффективнее она станет их решать.

И конечно, все мы осознаем, что дальнейшее развитие России зависит от того, кто станет ее президентом. Лично я не сомневаюсь, что им вновь будет Владимир Путин. У него нет сегодня ни одного достойного конкурента. Это с одной стороны.

С другой – нынешняя ситуация, увы, такова, что, голосуя за его мнимых соперников, фактически голосуешь против интересов России, ее будущего, ее единства.

Надо понимать, что ничего более тяжелого, чем груз президента, который вновь взвалится на Путина после выборов, нет. Но следует понимать и иное: если он берет этот груз на себя, то в стране придется многое менять. (XV, 65)

(2012)

Интервьюер: Некоторые политологи сейчас говорят, что Россия нуждается в авторитарном режиме в интересах сохранения страны. Но они же указывают на главную проблему таких режимов – это вопрос о том, как осуществлять передачу власти от одного лидера к другому. Что Вы думаете по этому поводу?

Я злостный монархист. Что я подразумеваю под этим. Все-таки какая-то стабильность и спокойствие страны в России были обеспечены только в те эпохи, когда власть передавалась от отца к сыну. И когда государь отвечал за страну не перед партией, парламентом и даже не перед народом, а перед Богом и наследником. Ибо будущее и жизнь его сына зависели от того, какую страну он ему оставит. Сейчас об этом говорить не принято, но хочу заметить, что во многих цивилизованнейших странах этот стержень государственности существовал и существует до сих пор. Я не знаю, что случится с Великобританией, если там отменят монархию. Королевский двор для англичан – залог спокойствия страны. Да, королева не имеет решающей власти, но именно ее существование позволяет стране пережить все, что происходит в парламенте.

России наступит конец, если здесь каждые президентские выборы будет стоять вопрос о смене политического режима как такового. Сегодня успешными были одни, а завтра они садятся в тюрьму. Сегодня армия присягает одному главнокомандующему, а через шесть лет те ценности, которым они присягали, объявляются преступными. Немыслима популярная точка зрения: «дайте порулить другим». Россия не мотоцикл, который можно доверить дилетанту. Едва ли те, кто призывает к этому, лягут на операционный стол к приятелю хирурга, который тоже захотел немножко «порулить» и взял в руки скальпель. Власть должна сохранять преемственность и сохранять созданную атмосферу, но только в том случае, если атмосфера эта принимается большинством народа и устраивает его. (XV, 66)

(2013)

Вопрос: Несколько слов, которые могли бы охарактеризовать Россию.

Да. Два.

Россия – это состояние души. (XV, 79)

Будущая Россия

(1991)

Интервьюер: Вы связываете воедино будущее России и православие?

Конечно, это абсолютное единство.

Будущее России – это единое, неделимое, православное государство со своей культурой, историей, самобытностью, с открытостью к любым веяниям и влияниям при национальном иммунитете.(I, 37)

(1994)

Интервьюер: В чем, если не секрет, Вы видите будущее России? В просвещенном консерватизме и терпимости к чужим взглядам. Недаром говорили, что Россию охраняют Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья, то есть Мудрость. (I, 57)

(2011)

Интервьюер: Как должна развиваться Россия?

Революция сверху, эволюция снизу, просвещенный консерватизм как основа политической системы и идеологии.

Первый поступок под знаменем просвещенного консерватизма – введение смертной казни. И не для того, чтобы кого-то убить, а для того, чтобы осознание неотвратимости такого наказания могло бы остановить того, кого остановить еще можно. (XV, 51)

Демократическая Россия

(1992)

Разговоры о России как о демократической стране, похожей на Голландию или Австрию, это утопия… Абсолютно салонная утопия Москвы и Петербурга и каких-то еще интеллигентских кругов, которые много ездили, много видели, много знают и читают и вдруг задают себе вопрос: а что же это мы не живем, как в Голландии?

Давайте все вместе жить, как в Голландии! Ну давайте, три-четыре… Пусть наполнятся прилавки. Не будемте красть, господа! Не станем брать и давать взяток. Не посмеем посягать на чужое добро.

Да-вай-те!

Но все эти примеры, призывы, параллели – на уровне интеллектуального посыла, обращенного в неведомое пространство, в котором никем нельзя быть услышанными.

Платонов в «Епифанских шлюзах» все очень подробно по этому поводу написал… (II, 25)

Образ России

(1998)

Посмотрите, как к нам сейчас относятся в мире и как к нам относились раньше? (При Александре III или других лидерах доперестроечного периода.)

Да, боялись. Армия, мощь…

Но никогда в мире столько не было собрано негативного и страшного по отношению к нам, как сегодня. Ни по одной программе, ни CNN, ни BBC, никогда за последние два-три года вы не видели ни праздника в Большом театре, ни юбилея Победы, ни столетия Русского музея, ни открытия Московского кинофестиваля. Все остальные – пожалуйста: Канны, «Оскар», выставка Пикассо. А нас нет. Мы на экране тогда, когда у нас разбился самолет, когда у нас что-то угнали или когда у нас путч.

Что за образ мы о себе создали?

Требовать того, чтобы к нам относились с уважением, притом что мы не делаем этого сами, – безумие. (VI, 1)

(1999)

Нельзя отождествлять Россию с людьми типа Гайдара или Чубайса. Этих конкретных господ вы не обязаны любить, но менять из-за них отношение к России – преступление.

На мой взгляд, самое ужасное, что глупость, бездарность, бескультурье у нас часто выдаются за политическую волю. Мол, другого выхода нет.

Отсутствие достойных руководителей – прямой результат селекции, проводившейся на протяжении десятилетий: надо было показать ничтожность генетического происхождения, чтобы рассчитывать на успешную карьеру. Вот и добились, что наверху оказывались посредственности.

Втоптали страну, национальную гордость в грязь, а теперь заставляют говорить о любви к отеческим гробам. Так не бывает.

С другой стороны, понимаю: наказание за дело. Верю, что ни один волос не упадет с головы человека без воли Божьей.

Все происходит так, как должно. (III, 6)

(2003)

Ведущий: Ваш коллега, молодой продюсер и режиссер Валерий Тодоровский, заявил: «Сегодня никто на самом деле не знает, что такое Россия, что такое российские люди, российский менталитет, куда мы движемся, что с нами будет через пять лет». Согласны?

Я думаю, что если ничего не будет меняться кардинально, то в общем-то достаточно, как мне кажется, понятно, что может быть через пять лет.

А что касается того, что никто не знает…

Ну почему? Кто-то, наверное, знает…

Если Тодоровский имел в виду мир, то мир никогда и не знал, какая Россия (по большому-то счету). Если почитать хроники четырнадцатого и шестнадцатого веков, записки «наших туристов», приезжавших к нам с Запада, то, что они про нас пишут, то в общем-то видно, что недалеко ушли и «сегодняшние туристы» от того представления.

Мне думается, мир не хочет тратить время, особенно с приходом Интернета. Тратить время не хочется на постижение… Есть основополагающие вещи – Кремль, Мавзолей, Третьяковка, Русский музей, Санкт-Петербург – вот она как бы и Россия.

Но ни Москва, ни Санкт-Петербург – это не Россия. Это два мегаполиса – великих, потрясающих, – но все равно это «песочница» по сравнению с тем, что такое эта огромная страна. А вот ощутить дыхание той страны, дыхание того, что там происходит, – для этого нужно время. Даже просто пролететь через страну нужно девять часов, а уж поездом проехать – неделя…

А время тратить не хочется… (V, 16)

Проблема России

(2011)

Трагичность русской истории заключается в том, что прозрение всегда приходит через кровь, через унижение, через страх – и это ужасно…

Понимаете, если бы была возможность консолидации общества на общем деле с новой живой энергией, если бы можно было его еще раз заставить поверить. А заставить людей вновь поверить, что они что-то могут, может только реальная вертикаль власти, берущая на себя ответственность за страну. Хотите – смейтесь над этим, хотите – издевательством считайте, как угодно, но мы так устроены. У нас не будет как в Голландии, потому что, если у нас начнется как в Голландии, нас вообще не будет… Это то, за что меня гнобят, моя точка зрения, к счастью, иногда услышанная. Много людей думают так, как я, только их не слышно. Но то, о чем я говорю, – это истина, которую я чувствую шкурой.

Восемь лет работы над картиной <«Утомленные солнцем – 2»> мне много в этом смысле дали, потому что это все продолжение одного и того же. Когда неожиданно пришла война со страшным врагом, мы до дна опустились в своем поражении. Немцы стояли в Химках и могли Кремль в бинокль видеть. Унижения, которым подверглись наши люди, подняли их на борьбу, и мы выиграли эту страшную войну дикими жертвами. И на какое-то время возникла страна, в которой жили люди, аукающиеся войной. У них было единое прошлое, страшное, но единое дело – война. И это время, когда была стагнация, так называемый застой, на самом деле было спокойное мирное время. Когда и те, кто был наверху, и те, кто был внизу, жили и аукались одним общим прошлым и одной общей Победой. Потом все стало естественным образом блекнуть. Ничего взамен не пришло. Пробовали объединить народ под БАМ, целину, выборы депутатов. Затем баржа потеряла управление, и это все взорвалось. После взрыва было время, когда можно было все сделать по-новому.

Теперь прошло еще двадцать лет…

Вы видели картину «Бункер» про последние дни Гитлера? Знаете, где снимали разбитый Берлин? Продюсер картины Сергей Сельянов мне рассказывал, что в Германии ничего этого невозможно снять, все давно отстроено и перестроено, а в двадцати минутах пешком от Невского проспекта в Санкт-Петербурге – прекрасная натура для фильмов про войну.

Согласитесь, здесь есть что-то загадочное… (XV, 51)

Путь России

(1994)

У нашей страны свой исторический путь, найти и выйти на который, однако, не так просто, как порою кажется иным радикально мыслящим политикам.

На самом деле наша дорога – это сплетение различных путей, тропинок, тропок, стёжек-дорожек, которые в итоге слагаются в некий большак, то есть главный, магистральный путь.

Но мы «ленивы и нелюбопытны», как говаривал Александр Сергеевич Пушкин. И потому не пытаемся выйти на свою дорогу, а заимствуем нечто чужеродное, не вполне нам подходящее. Ибо не знаем свою собственную историю.

А Ленин и Сталин – знали. И прекрасно понимали, что такое религиозный монархический менталитет народа. И потому они столь легко сумели обмануть такое огромное количество людей.

Не обмануться бы нам еще раз… (I, 60)

(1998)

Россия – это данность.

Она была, есть и будет, что бы кто ни делал… Нужно обладать поистине уникальным отсутствием исторического чутья и слуха, чтобы не понимать: в России никакие реформы не возможны, если они не вписываются в корневую систему народного исторического миросозерцания… (I, 73)

(1999)

Главная наша беда в том, что слишком многие пытаются отношение к России мерить привычными мерками. Мы смотрим на другие страны и тупо пытаемся подражать…

Но мы – другие. Не хорошие и не плохие – другие.

Климат здесь особый. Да и география крепко связана с национальным характером. Представить, допустим, Лескова немецким писателем при всем богатстве фантазии нельзя. Лесков – и какой-нибудь Франкфурт-на-Майне. «Леди Макбет земли Баден-Вюртемберг». Бред, правда? А допустить, что Достоевский жил бы не в Санкт-Петербурге, а где-то в Вологде или Рязани? Вообразить Ермака уроженцем Монако? Такая у нас страна.

Нет, нам нужно пройти свой собственный путь, совершить свои ошибки и – перепрыгнуть пропасть в два прыжка… (III, 6)

Раздробленная Россия (1992)

Я не мыслю себе Россию раздробленной (и говорил на Западе, что они не представляют себе, на что себя обрекают, подталкивая Россию к раздробленности).

Мы-то привыкли ко всему: татары, монголы, шведы, немцы; войны, голодные бунты; чума, холера; убийство царей, дворцовые перевороты; революция; Распутин, Ленин, Сталин. Все мы перемололи. Мучились, кривились, гибли миллионами, но остались живы…

У нас иммунитет к жизни и смерти такой, что им не снился. Мы будем колотиться в своей жизни, будем друг друга убивать, но в результате будет выковыриваться что-то новое…

Они не понимают, что если мы развалимся, то это отзовется сразу и на них. Их ждет катастрофа, потому что Россия всегда была балансом между Западом и Востоком.

Всегда!

И когда я смотрю живопись эпохи Возрождения в Италии, у меня невольно возникает мысль: что бы было с вами, если б не было России?! Чем бы вы были? Чем занимались? Какую бы живопись писали, на каком языке бы говорили, если б Россия не подставляла свои плечи?.. Ведь Россия как бы погрузила в себя и чужую религию, и обычаи, и чужую кровь – и это все разведено в ней…

Не понимать этого – значит совсем потерять реальное представление о себе в мире… (II, 25)

(1993)

Сегодня разрушились многие связи, и самое страшное, что может произойти, – развалится Россия…