Марк Красс Левицкий Геннадий
– Я Квинт Минуций – центурион манипулы триариев[6]. Хочу говорить с Марком Крассом.
– Я слушаю тебя, – Красс показался в проеме распахнувшихся преторианских ворот, но выходить за пределы лагеря не стал.
– Ты покидаешь Африку, Марк Красс. Хотелось бы знать, куда лежит твой путь.
– Чем вызван интерес, центурион? Волнует уплывающая испанская добыча?
– Обижаешь, Марк! – в голосе Квинта Минуция чувствовалось неподдельное возмущение. – Я сражался за Рим, когда тебя еще не было на свете. Через мои руки прошло много золота, серебра, бесценных творений рук человеческих, но все это я взял у поверженных врагов. Никогда Квинт Минуций не позарится на вещь, принадлежащую соплеменнику.
– Прости, храбрый центурион. Легионеры Метелла порядком надоели мне, но вижу, ты не из числа тех алчных тварей, что приходили ночью к лагерю. Тебе я могу открыть свои намерения: через пару часов мы отплываем в Грецию к Сулле.
– Я сражался под началом Суллы в Кампании и горном Самнии. Лучшего командира, чем Сулла, я не знал: беспощаден и требователен к равным себе, но всегда щедр и снисходителен к простым легионерам. Где Сулла – там богатая добыча, рабы, и главное – там победа. – Глаза центуриона светились гордостью, уста тронула улыбка, вызванная воспоминаниями. – Вместе с Суллой я брал неприступный Бовиан, где укрывались главари отколовшихся от Рима союзников… Но прости, Марк Красс, я увлекся воспоминаниями, а тебе дорого каждое мгновение.
– Я с удовольствием выслушаю ветерана, тем более что твои слова убеждают меня в правильности избранного пути.
– Довольно воспоминаний. Воспоминания – удел стариков, моя же рука тверда, как и двадцать лет назад, и, надеюсь, еще послужит великому Риму. Возьми меня с товарищами к Сулле. Нет больше сил страдать от безделья в этой проклятой Африке. Уже несколько лет мои глаза не видели настоящего врага, уши не слышали зова боевой трубы, рука не сжимала меч до боли в суставах в минуты яростной битвы.
Центурион замолчал. Он обратил взор на Красса и с волнением ожидал решения своей судьбы. В раздумье хранил молчание и Красс.
– Марк, ты сомневаешься во мне?! – прервал затянувшуюся паузу ветеран. – Что ж, после нападения на твой лагерь легионеров Метелла ты имеешь право не доверять никому.
– Я верю тебе, Квинт Минуций, – поспешил успокоить центуриона Красс. – Искренне рад видеть в своем легионе такого воина; надеюсь, ты поделишься своим богатым опытом с молодыми легионерами. Но ты сказал, что к Сулле хотят твои товарищи. Кто они? На них можно положиться?
– За мной последует вся центурия, за нее я ручаюсь головой. Кроме моей сотни, еще много желающих – всех их, конечно, я не могу знать лично. Мне неизестны их тайные помыслы и причины, заставившие покинуть относительно спокойную Африку, но поверь, я и моя центурия способны заставить подчиниться приказу всех, кто пойдет с нами. В конце концов, путешествие предстоит небезопасное, и тебе трудно будет добраться до Суллы с тем небольшим количеством людей, которым ты располагаешь.
Переговоры закончились крепким рукопожатием, и вскоре легион Красса увеличился на пятьсот человек. Корабли оказались сильно перегружены, но Красс был искренне рад пополнению – легионеры, пришедшие с Минуцием, были в основном из манипулы триариев. Это были старые, опытные воины, еще помнившие славные традиции предков и не забывшие, что такое дисциплина. Они быстро заняли отведенные на кораблях места, так что их приход нисколько не задержал отплытие Красса.
Небольшой флот плыл на восток, повторяя все изгибы прибрежной полосы и не теряя из вида африканский берег. Таким образом Красс достиг небольшого портового городка Береника в Киренаике. Далее, чтобы добраться до Греции, следовало поворачивать на север.
Что представлял собой путь от Кирены – самого крупного города Киренаики – до Пелопоннеса?
В мирные времена это была одна из крупнейших морских дорог, по которой доставлялись в Европу рабы, африканское зерно, предметы роскоши и многие другие товары. Римские смуты и нашествие Митридата привели к небывалому расцвету пиратства. Знаменитый торговый путь между Киреной и Пелопоннесом стал именоваться пиратами Золотым морем. Остров Крит, находившийся на пути из Африки в Европу, любезно предоставлял морским разбойникам свои гавани для отдыха и починки судов, снабжал их всем необходимым. Впрочем, не только Крит оказывал покровительство пиратам. Их базы находились на мавретанском, далматинском побережьях и, прежде всего, на южном берегу Малой Азии – в Ликии, Памфилии и Киликии. Киликия была настоящей родиной пиратов: здесь они на случай опасности возводили в горах неприступные замки, а киликийские леса доставляли им великолепный материал для постройки быстроходных судов.
Всех пиратов называли киликийцами, но на самом деле коренные киликийцы в пиратских флотах уже давно составляли меньшинство. Людей для команд пиратских кораблей поставляли разоренные войной области Испании, Италии, Греции, Африки; флибустьерами становились члены политических групп, потерпевших поражение во время гражданской войны в Риме; охотно пополняли ряды пиратов и невостребованные наемники, которых особенно много было на Крите и в Греции.
Люди, отвергнутые обществом, отличались друг от друга и социальным положением, и языком, и цветом кожи, но все различия не помешали им создать новое государство. Его границы протянулись от Геркулесовых столбов до Сирии, и чем неспокойнее было в мире, тем прочнее и сильнее становилось пиратское царство. В этом государстве, как ни в каком другом, сохранились солидарность, дух товарищества, верность данному слову и беспрекословное подчинение начальникам, выдвинувшимся благодаря удачливости, уму, храбрости. С корабля на корабль передавались рассказы о пиратских подвигах, находчивости капитанов, несметном богатстве, попавшем в их руки, товарищеской взаимопомощи, изощренной мести; они составляли своеобразный фольклор бандитского государства. Во времена, описываемые нами, все Средиземное море находилось во власти пиратов, и не было силы, способной бороться с этим злом.
Марк Красс по прибытии в Беренику дал своему легиону двое суток отдыха. Для самого военачальника это время прошло в хлопотах. Нужно было пополнить запасы воды, продовольствия, снаряжения, необходимого для плавания в открытом море, найти надежных лоцманов.
Что касается продуктов, то Красса приятно удивила их дешевизна. Впрочем, чему удивляться: море во власти пиратов, а основной потребитель африканского зерна находился за морем. Марк Красс решил купить несколько кораблей, чтобы нагрузить их превосходной египетской пшеницей, которую отдавали за чисто символическую плату. Тут его ждало разочарование: цены на галеры были в десять раз выше, чем в крупнейших портах Италии: Брундизии и Таренте.
– Из золота они у вас строятся? – спросил Красс продавца галеры.
– Из дерева, но в умелых руках корабль может стать золотым.
Немного поторговавшись, Красс все же приобрел быстроходную галеру, еще сохранившую запах финикийского леса.
Продавец галеры, когда узнал, что судно куплено для перевозки пшеницы, в сердцах воскликнул:
– Почтенный, возьми обратно свои деньги! Мой корабль создан для войны, битвы и погони! Возьми деньги – только не делай из этого красавца вьючного верблюда.
– Успокойся, я уже передумал: на твою галеру я посажу лучших легионеров, а под зерно отдам один из испанских кораблей.
Сервий и Децим – товарищи Марка Красса по изгнанию – гуляли по улицам Береники. Последний вечер перед отплытием оказался свободным, и друзья решили использовать его для развлечений. Вскоре они наткнулись на большую яркую вывеску "Мечта Диониса". Две амфоры, на которые она опиралась, не оставляли сомнений в том, что это таверна. Друзья молча переглянулись и единодушно направились к двери под вывеской.
Довольно большое помещение скрывалось в полумраке.
В центре зала висел светильник, но он больше коптил, чем светил. Друзей, впрочем, это вполне устраивало: они отыскали столик в самом темном углу и уселись на колченогие табуреты. В ожидании, пока их заметят и обслужат, Сервий с Децимом принялись рассматривать остальных посетителей таверны.
Просторный зал был заполнен мужчинами, причем почти у каждого имелось оружие. Посетителей трудно было назвать воинами, ибо было непонятно, к какой армии их можно причислить. Одежда их отличалась такой пестротой, что у римлян зарябило в глазах. Видимо, поэтому на новых гостей никто не обратил внимания. Здесь были представлены наряды греческие, египетские, римские, сирийские и каких-то еще, одному Юпитеру известных, народов. Манера поведения посетителей явно говорила о том, что наряды были с чужого плеча и не подходили им не только по размеру. Еще более нелепо смотрелось на засаленных хламидах дорогое оружие. Грязные пальцы многих мужчин украшали золотые перстни с драгоценными камнями.
Между столами сновали несколько весьма свободно одетых девушек. Они разносили вино и заказанные посетителями блюда. Работу девушек можно было назвать своеобразным искусством. Мужчины так и тянули руки к их молодым телам, прикрытым лишь полупрозрачными туниками. Когда посетитель хотел лишь потрогать какую-либо часть их тела, девушки любезно позволяли это, но лишь клиент поднимал руку, чтобы больно шлепнуть пониже спины, они виртуозно уворачивались от удара и при этом мило улыбались, дабы не обидеть неудачника.
Одна из таких граций подошла к нашим римлянам. Очаровательное создание положило локти на стол и склонилось так, что в вырезе туники показалась грудь. Римляне, уже долгое время не прикасавшиеся к женщинам, словно по команде уставились на приличных размеров холмики. Девушка едва заметно пошевельнулась, и грудь начала медленно покачиваться вправо-влево. Довольная произведенным впечатлением, девушка заговорила по-гречески бархатным голоском:
– Вижу, ваши плащи не сняты с чужого плеча. Нечасто доводится видеть настоящих римлян в нашей таверне.
Сервий и Децим, наконец, отвели глаза от ее груди и довольно тупо воззрились друг на друга. Наши римляне, как и каждый гражданин, получивший кое-какое образование, владели греческим языком, но на этот раз так и не смогли воспользоваться своими познаниями.
Девушка, не обращая внимания на молчание собеседников, продолжала щебетать:
– Я знаю, что нужно римлянам. Ваш любимый напиток – фалернское вино. Не так ли?
– Верно. Оно нам сейчас не помешает. Что-то в горле пересохло, – не своим голосом пролепетал Децим, вызвав при этом удивление Сервия и снисходительную улыбку девушки.
– Насколько я знаю, обед римлян начинается с яйца.
– Вовсе не обязательно, – наконец подал голос и Сервий. – Это древняя традиция, но мы так давно не были на родине, что, признаться, несколько ее подзабыли.
– В нашей таверне не стоит вспоминать о яйцах. Я предложу кое-что получше. Наш повар превосходно готовит откормленных кур, обжаренных в муке. Не пожалеете, если закажете устриц, мидий или что-нибудь из рыбных блюд. На десерт могу предложить сладкий крем, сушеные финики и фрукты.
– Божественная, ты читаешь наши мысли! – воскликнул Сервий, который ценил вкусную пищу выше остальных благ жизни. – Неси все блюда, только что названные тобой, но в разумных количествах.
– Как прикажете, дорогие гости. И подумайте, не нужно ли вам еще что-либо, кроме еды и вина. Наше заведение оказывает мужчинам различные услуги.
Грация одарила каждого из римлян многообещающим взглядом и исчезла, словно растворившись в воздухе.
– Вино действительно неплохое, – произнес Сервий, прикладываясь ко второму по счету кубку.
– Прекрасное вино, – согласился Децим, – но не из фалернских виноградников.
– Естественно. Зачем везти вино из Кампании морем, в котором бесчинствуют пираты, когда в Африке произрастают великолепные сорта винограда. Это было бы большой глупостью.
– Обед таков, что его впору подавать в триклиниях[7] лучших патрицианских домов Рима, – продолжал нахваливать кулинарное искусство "Мечты Диониса" Децим.
– У посетителей таверны водятся деньги, и они хотят получить за них все доступные удовольствия. Возможно, некоторые из них гуляют в последний раз.
– Насчет последнего раза ты верно заметил. Молодцов точно такого же обличья, как наши соседи по столу, я видел распятыми на крестах в Брундизии. Их сняли тепленькими с пиратского корабля, севшего на мель. Видимо, и для этих где-то в портах заготовлены кресты.
– Говори тише, Децим, посетителям "Мечты Диониса" могут не понравиться твои слова. Лучше скажи, как ты относишься к здешним девушкам? По-моему, именно их имела в виду наша грация, когда говорила о каких-то услугах.
– Мне они понравились, думаю, не меньше, чем тебе. Однако как бы не попасть в неприятную историю. Марк Красс и так довольно прохладен с нами. С тех пор как мы вышли из пещеры, он перестал замечать нас, хотя раньше называл друзьями.
– Децим, ты до сих пор не постиг Красса, хотя и провел с ним немало времени. Он общается с теми, кто ему нужен. В Испании, в пещере, Марку было необходимо наше общество, теперь ему нужны Публий Пет и Квинт Минуций. Красс ставит цель и идет к ней, не обращая внимание на такие человеческие условности, как дружба, привязанность, любовь. Впрочем, я его не осуждаю – человеку, у которого за плечами стоит целый легион, хватает забот и без нас… Т-с-с, тихо, – перешел на шепот Сервий, – послушай разговор той крикливой компании.
Друзья замолчали и принялись за еду, боясь даже сдвинуть посуду, чтобы не издать лишнего звука. Люди, заинтересовавшие Сервия, сидели через стол от них, но вокруг стоял такой невообразимый шум, что приходилось напрягать слух.
– …Лукуллу пираты?
– …Его Сулла послал набрать флот. Своих кораблей мало, вот он и приказал Лукуллу брать на службу киликийцев…
– Я тоже слышал такое… – зазвучал третий голос.
– И золота за поступление на службу платит столько, сколько мы и за полгода не получаем, рискуя головой. А уж воевать Луций Лукулл умеет – он лучший легат Суллы.
– Но ведь нам придется биться с кораблями Митридата!
– А тебе не все равно, с кем воевать и как погибнуть: на кресте или от меча? Я бы лично предпочел последнее.
– Я не про то говорю. Митридату ведь служат наши братья…
– Постараемся не сталкиваться с ними лицом к лицу. Уж я отличу понтийский корабль от киликийского.
– Если хорошо платит, придется наниматься к Лукуллу. В море совсем не осталось торговых кораблей. Я две недели плавал по Золотому морю и ничего стоящего, кроме рыбачьих лодок, не встретил. Теперь вот в проклятой таверне пропиваю последние денарии[8] . Так сколько еще дней флот Лукулла будет стоять в Александрии?
– Я этого не знаю. Известно лишь, что у него какие-то дела с египетским царем.
– Знаем мы эти дела: Лукулл трясет царскую казну, чтобы выдать нам жалованье.
Такое объяснение вызвало дружный довольный смех пиратов.
Римляне еще некоторое время прислушивались к их болтовне, но больше ничего интересного не услышали.
– Слыхал? – прошептал Сервий. – Лукулл в Египте.
– Не понимаю, какое отношение все это может иметь к нам.
– Ну как же! Красс соединится в Александрии с флотом Луция Лукулла, и вместе с ним мы достигнем Греции.
– Но ведь это огромный крюк! Отсюда до Александрии плыть дольше, чем до Афин.
– Но меньше риска попасть в лапы Митридата или пиратов. И прекрати со мной спорить, Децим, принимать решение все равно Марку Крассу, а не нам с тобой. Быстро доедай устриц и пошли отсюда.
Луций Лукулл
– Вижу Фаросский маяк, – привычно возвестил лоцман. Красс долго вглядывался во тьму, но смог увидеть лишь красную точку, излучавшую непонятный мерцающий свет.
– Это костер наверху маяка. Его свет отражается металлическими зеркалами на большое расстояние, – пояснил лоцман. – К острову мы подойдем на рассвете, и ты, доблестный Красс, сможешь насладиться великолепным зрелищем: одно из семи чудес света в лучах утреннего солнца.
Римлянин удивленно взглянул на лоцмана.
– Не ожидал проявления сентиментальности от старого морехода.
– Это зрелище меня давно не волнует, я видел маяк сотни раз. Ты же, Марк Красс, увидишь его впервые и вряд ли останешься равнодушным. Если не вид маяка, то стоимость сооружения удивит любого. Он обошелся Птолемеям в восемьсот талантов[9]. Скажи, есть в Риме здание дороже Фаросского маяка?
– Наверно, нет. Впрочем, я не приценивался, – усмехнулся Красс.
Если у Марка Красса и были сомнения насчет неповторимости и величия Фаросского маяка, то они развеялись утром. Маяк представлял собой громадную башню на вершине одинокой скалы. Снаружи башня была облицована белоснежным мрамором. В свете утренней зари это колоссальное сооружение высотой в 120 метров казалось легким и воздушным. Пока Красс любовался одним из семи чудес света, к его флоту приблизились две галеры. Словно сквозь сон, римлянин услышал мощный бас, перекрывающий шум волн:
– Царь Египта Птолемей желает знать, кому принадлежат корабли и зачем они здесь.
– Я, Марк Лициний Красс, прошу позволения повелителя войти в гавань Александрии, чтобы передать мои корабли в руки легата Суллы Луция Лукулла.
Красс замолчал, боясь услышать в ответ: "не знаем человека с таким именем" или "он уже уплыл". Римлянин очень сомневался в достоверности сведений Сервия и Децима, которые те подслушали в разговоре морских разбойников.
– Переходи на галеру, Марк Лициний Красс. Я отвезу тебя к Лукуллу, – прозвучал все тот же бас, на этот раз несколько мягче. – Твой флот пусть следует за второй галерой. Она укажет стоянку в Малой гавани.
Конечной целью морского путешествия Красса был остров вблизи города. Галера причалила прямо к мраморным ступеням, ведущим к огромному красивому зданию. На каждой ступени стоял воин.
– Что это? – Красс указал рукой на здание.
– Дворец царя Египта, – ответил сопровождавший его грек.
– Ты хочешь сказать, что Луций Лукулл живет в царском дворце?
– Легат Суллы – единственный чужеземный военачальник, который удостоился этой чести.
Луций Лициний Лукулл оказался молодым человеком – в ту пору ему было тридцать два года. Стройный, худощавый, с глазами мудреца и несколько женственным лицом, над которым, видимо, только что потрудились прославленные на весь мир египетские косметологи – таким увидел легата Марк Красс. Судя по всему, Лукулл считал окружавшую восточную роскошь привычной и должной. Если бы не римское одеяние, его вполне можно было бы принять за царя Египта.
Лукулл крепко обнял Марка Красса, когда узнал, кто он такой и зачем здесь.
– Рад, очень рад. Египет дал мне многое, но лучшее приобретение за все время пребывания в Александрии – это ты и твой флот. У меня так мало римлян.
Красс коротко рассказал обо всем своем пути от испанской пещеры до Александрии. При этом ему показалось, что Лукулл совершенно не слушает, а думает о чем-то своем. Как удивительно быстро восторг от встречи с соплеменником на чужбине сменился на лице Лукулла маской скучающего аристократа!
Чтобы проверить свои сомнения, Красс закончил рассказ вопросом:
– Правильно ли я поступил, что ушел от Квинта Метелла?
Лукулл улыбнулся:
– Твоя единственная глупость – покупка зерна в Беренике. Птолемей дает мне столько хлеба, сколько смогу увезти. Этого добра в Александрии всегда в избытке. Мне довелось слышать любопытную легенду по этому поводу. Когда Александр Македонский поручил Динократу из Родоса начертить план будущей Александрии, у того под рукой не оказалось мела. Тогда архитектор наметил контуры городских стен мукой. С тех пор город не знает недостатка в продовольствии. Впрочем, покупая пшеницу в Беренике, ты этого не знал.
– И еще один вопрос меня мучает, – замялся Красс.
– Говори, если смогу, я на него отвечу.
– Насколько верны слухи, что ты нанимаешь пиратов? Ведь Рим всегда с ними боролся…
– …но победить не смог. Сулла покорил их золотом, и за него морские разбойники сложат свои буйные головы. Однако, Марк, ты не слишком распространяйся на эту тему. Я беру на службу не пиратов, а воинов. Кем они были до этого, меня не интересует. Что поделаешь – положение Суллы не из легких; но можешь не сомневаться, когда он наведет порядок в Риме, в первую очередь грозный меч Вечного города будет направлен против морских разбойников. Ты, Марк, я вижу, другого мнения на сей счет?
– Нет, нет, Луций! – запротестовал Красс. – Я ни мгновения не сомневался в благоразумии Суллы и его достойного легата.
– Очень хорошо, – снисходительно кивнул Лукулл. – Волей судьбы ты оказался в одном из величайших городов мира. Александрия – лучшее из того, что построил великий Александр. Создатель настолько полюбил свое творение, что изъявил желание быть погребенным здесь, а не в усыпальнице македонских царей на родине. Но нам не доведется посетить гробницу Александра, равно как и самую большую в мире библиотеку. Мы не увидим древний Мемфис и еще одно чудо света, которым, кроме Фаросского маяка, обладает Египет, – пирамиды фараонов. Мы не станем осматривать прочие достопримечательности Египта, потому что это занятие путешественника, разъезжающего в свое удовольствие, а не легата, оставившего военачальника в походной палатке недалеко от укреплений врага. Завтра на рассвете мы покидаем Александрию.
Несмотря на ранний час, проводить Лукулла пришел царь Египта. В знак своего особого расположения он преподнес легату оправленный в золото смарагд. Лукулл, даже не взглянув на бесценный дар, подчеркнуто вежливо сказал:
– Великий Птолемей, я бесконечно благодарен тебе за гостеприимство, оказанное мне и флоту, за помощь Риму, но для себя лично принять я ничего не могу.
– Ты уже неоднократно отказывался от моих подарков. Этот перстень я предлагаю от чистого сердца и очень обижусь, если ты его отвергнешь. Прежде чем в очередной раз сказать "нет", посмотри хотя бы на камень.
Лукулл взял драгоценность в руки и с изумлением обнаружил, что на камне вырезано его собственное изображение.
– Благодарю, великий царь, этот перстень теперь самый дорогой моему сердцу подарок. Обещаю никогда не расставаться с ним.
Лукулл, по примеру Красса, поплыл на восток вдоль берега. По пути он заходил в каждый более-менее значительный порт. Таким образом, обойдя побережье Сирии, он изрядно увеличил свой флот.
Затем легат Суллы взял курс на Кипр. Едва он прибыл на остров, как разведка донесла, что за мысом укрылся многочисленный флот неприятеля. Лукулл распорядился вытащить все корабли на сушу и обратился с просьбой к ближайшим городам позволить флоту остаться на острове до весны. Так как зимой море считалось закрытым, его просьбу нашли вполне естественной.
Лукулл дал морякам отдохнуть двое суток, пополнил запасы продовольствия и воды, а затем глубокой ночью спустил корабли на воду и обогнул остров с другой стороны от засады. Флот Лукулла миновал оплот пиратства – Киликию – и достиг Родоса.
Родосцы славились как великолепные моряки и кораблестроители. Поскольку легат Суллы не поскупился (золота и серебра у него было в избытке), остров вместе с флотом Лукулла покинули два десятка прекрасных боевых кораблей.
Обладая внушительной силой, Луций Лукулл принялся наводить порядок на островах. Он заставил признать власть Суллы жителей Коса и Книда и вместе с ними напал на остров Самос. Затем Лукулл изгнал войска Митридата с Хиоса.
Между тем разведка донесла, что какое-то римское войско осадило находящийся недалеко от Хиоса город Питана и пытается взять его штурмом.
Лукулл тут же приказал плыть к Питане. В душе он надеялся, что бой ведет Сулла или кто-нибудь из его легатов. Приблизившись к городу, римляне увидели, как гавань порта спешно покидает небольшой понтийский флот. Его не стали преследовать, Лукулл решил, что важнее помочь осаждающим.
Остановив корабли на расстоянии, недоступном для городских камнеметов, если таковые имелись в Питане, Лукулл хотел послать Марка Красса для переговоров с осаждающими. Однако последние сами выслали навстречу старую галеру. Она была такой ветхой и плыла так медленно, что казалось, никогда не приблизится к флоту Лукулла. Легат потерял терпение и приказал своей прекрасной родосской пентере идти на сближение с галерой.
– Гай Фимбрия! – воскликнул Красс, приглядевшись к пассажирам галеры.
– Где? – удивился Лукулл.
– На галере, беседует с центурионом. Сейчас я рассчитаюсь с этой мразью.
– Не смей, Марк. Я запрещаю тебе даже разговаривать с ним.
– Но ведь Фимбрия виновен в смерти моего брата и отца! Неужели ты позволишь ему и далее творить беззакония? Неужели мои родные так и останутся неотомщенными?
– Марк, ты замыслил не месть, а самое обыкновенное убийство. Он ведь плывет к нам для переговоров. Если ты убьешь его сейчас, то чем будешь отличаться от Мария или Цинны?
Красс опустил голову и ушел прочь. Привычка к железной дисциплине и чувство долга были отличительными чертами всех поколений рода Крассов.
На пентеру Лукулла поднялся центурион с пятью легионерами.
– Я Квинт Фунданий, прибыл по поручению Гая Флавия Фимбрии, – представился центурион.
Выждав некоторое время, Лукулл спросил:
– А что же молчит сам Фимбрия?
– Он сейчас занят – готовит легионы к штурму.
– Это за твоей-то спиной? – удивился легат Суллы. – По-моему, все его мысли заняты тобой, центурион. Фимбрия уже приготовился толкнуть тебя в спину, чтобы ты не болтал лишнего.
Разоблаченный Фимбрия вышел из-за спины центуриона и злобно сверкнул глазами в сторону Лукулла. Однако, вспомнив о цели визита, он изобразил на лице радость и добродушие.
– Доблестный Луций Лукулл, – обратился он к легату, – твой флот появился здесь как нельзя более вовремя. Злейший враг римлян, человек, приказавший в один день перебить восемьдесят тысяч италиков, заперт моими легионами в Питане.
– Насколько я понимаю, речь идет о Митридате, – предположил Лукулл.
– Именно о нем. Понтийский царь попал в западню вместе со своими приближенными и казной. Он даже не пытается сопротивляться и помышляет лишь о бегстве. С трех сторон Питану окружили мои войска, но четвертую, со стороны моря, мне нечем закрыть. У меня нет флота, но он есть у тебя, Лукулл. Если мы одновременно нападем на Питану с моря и с суши, то Митридат со всей казной окажется у наших ног.
– Я не получал от Суллы указаний брать в плен Митридата.
– О чем ты говоришь, Луций? В наших руках Митридат, доставивший Риму столько неприятностей. Победа над ним может сравниться только с поражением Ганнибала. Если мы захватим царя Понта, прекратится война в Греции и Азии, перед нашими деяниями померкнет слава побед Мария над кимврами и тевтонами, битвы Суллы под Орхоменом и Херонеей покажутся мелкими стычками. Все золото и слава Востока достанутся Луцию Лукуллу и Гаю Фимбрии.
– Я должен подумать, – спокойно ответил Лукулл на восторженную речь собеседника.
– Если тебя что-то смущает, можешь не участвовать в штурме Питаны, – в голосе Фимбрии звучала почти мольба. – Я прошу лишь закрыть твоим флотом гавань города. Еще день-два – и мои легионы покончат с грозой Востока.
– Я подумаю, – вновь произнес Лукулл.
Он отвернулся от гостя, желая показать, что разговор окончен. Лицо легата Суллы исказила долгое время скрываемая гримаса брезгливости.
Фимбрии ничего не оставалось делать, как покинуть негостеприимную пентеру. С трудом сдерживая бессильную ярость, он покинул корабль и отправился на свою дряхлую галеру.
Красс проводил взглядом униженного врага и обратился к Лукуллу.
– Откуда взялся в Азии Фимбрия?
– Цинна отправил в Грецию своего товарища по консульству Луция Валерия Флакка. Флакк высадился в Эпире с двумя легионами. Одним командовал его легат Гай Фимбрия. В задачу Флакка входило принять в свое подчинение легионы Суллы и очистить от войск Митридата Грецию и Азию. – Лукулл презрительно усмехнулся. – Однако дела пошли далеко не по плану Цинны. Едва ступив на греческую землю, легионеры Флакка начали толпами перебегать к Сулле. Не имея возможности бороться с Суллой, консул повел свои легионы на север. Ему удалось пройти через Македонию и Фракию, переправиться в Азию и достигнуть Калхедона. Здесь войско взбунтовалось против своего консула. Несомненно, к этим событиям приложил руку Фимбрия. Одни утверждают, что он собственноручно убил Флакка, другие говорят, что Фимбрия своей демагогией лишь подтолкнул легионеров к изгнанию и убийству консула. В общем, легионы перешли под власть Гая Фимбрии. Каким образом ему удалось загнать в ловушку Митридата, я знаю не более твоего, Марк. Впрочем, удивляться здесь вряд ли уместно: Фимбрия злодей и убийца, но он энергичен, умен, смел и талантлив.
– А ведь если ты примешь предложение Фимбрии, Митридату придет конец.
– Совершенно верно, Марк. Но союз с таким человеком, как Фимбрия, вряд ли понравится Сулле.
– Принимает же он на службу пиратов; почему бы не воспользоваться услугами Фимбрии?
– У Суллы свой кодекс чести, как, впрочем, и свои счеты с Митридатом. Лучшее, что мы можем сделать в данной ситуации, – это поспешить к Луцию Корнелию Сулле Счастливому.
Старая галера еще не достигла берега, а флот Лукулла уже выходил в открытое море.
Луций Сулла
Марк Красс с восторгом смотрел на Суллу, отдававшего приказания своим легатам. Но вот их взгляды встретились, и Красс невольно опустил глаза. Никто не мог выдержать тяжелого, проницательного взгляда светло-голубых глаз проконсула. Казалось, он проникал прямо в душу собеседника, читал самые сокровенные мысли и одновременно уничтожал его или покорял своей воле.
Необычными у Суллы были не только глаза. Его крупный нос с раздувающимися ноздрями и огненно-рыжая копна волос делали их обладателя похожим на льва. Лицо проконсула было покрыто красной сыпью, лишь кое-где проступали белые пятна. Необычный цвет лица в юности служил предметом насмешек. Сохранились стихи, сложенные по этому поводу:
"Сулла – смоквы плод багровый, чуть присыпанный мукой".
Когда же Сулла, благодаря своему уму, энергии, воле и таланту, добился значительных успехов, на его внешность взглянули по-иному. Рыжие волосы, столь необычные для римлянина, красно-белый цвет лица, повергающий в смятение взгляд – все это стало казаться печатью богов.
Высокое предназначение было предсказано Сулле, когда он только начинал свою карьеру. В должности пропретора Луций Сулла был направлен в Каппадокию. Целью его было вернуть на трон ставленника Рима Ариобарзана. С небольшим войском пропретор одержал ряд побед, изгнал за пределы Каппадокии мятежного Гордия и вышел к Евфрату.
Обеспокоенные успехами римского оружия, парфяне прислали в Каппадокию своего посла. В тронном зале каппадокийских царей стояло три кресла. Пока Ариобарзан и парфянин Оробаз обменивались традиционными восточными приветствиями и любезностями, Сулла занял среднее кресло. Слева от себя он предложил сесть послу самого могущественного государства Востока – Парфии, место справа досталось царю Каппадокии. Впоследствии парфянский царь счел это оскорблением своего достоинства и лишил посла головы.
В свите Оробаза был один ученый халдей, знаменитый своими предсказаниями. Пораженный необычным обликом Суллы, он долго и внимательно изучал его согласно всем канонам своей науки и, наконец, изрек: "Этот человек непременно достигнет самого высокого положения, да и сейчас приходится удивляться, как он терпит над собой чью-то власть".
Сулла ревностно поддерживал слухи об особом покровительстве богов. Богам Сулла великодушно отдавал победы в трудных, кровопролитных битвах, хотя имел на них больше прав, ибо побеждали римляне во многом благодаря мудрому руководству, личной храбрости и военной хитрости своего полководца. Суллу вполне удовлетворяли слухи о нем как о любимце богов. К своему имени он добавил прозвище Счастливый, в переписке с греками часто именовал себя любимцем Афродиты.
Сулла заставлял видеть волю небожителей во всех своих деяниях. Даже опустошая знаменитые храмы Олимпии или Дельф, Сулла утверждал, что боги с радостью отдают принадлежащие им сокровища. Такой наглости Греция еще не знала. А вскоре легионеры Суллы, щедро подкормленные храмовым золотом, взяли штурмом и разграбили Афины.
Легионеры безгранично верили в удачу своего полководца. Сулла платил им той же монетой: он заботился о них, как о собственных детях, многих своих ветеранов знал по именам, всегда находил нужные слова, чтобы поднять дух и вселить в них уверенность в своей непобедимости.
Несмотря на занятость, Сулла долго и терпеливо слушал рассказ Красса о его приключениях.
– Рад видеть тебя, Марк. Ты и каждый твой легионер дороже опытных греческих наемников. Ко мне пришло много людей из Италии, Азии, но из далекой Испании, да еще почти полный легион – это большой подарок для меня.
– Чтобы воевать под началом непобедимого Суллы Счастливого, я готов преодолеть вдвое большее расстояние! – горячо воскликнул Красс. – Что Ганнибал или Александр Македонский в сравнении с тобой?..
– Остановись, Марк, я не люблю лести. Она развращает человека, усыпляет бдительность, мешает правильно оценить свои силы и возможности. Лесть погубила немало царей и военачальников, я не хочу быть в их числе.
– Прости… – начал, было, Красс.
– Не надо извиняться, – прервал его Сулла. – Тебя прощает то, что произнес ты эти слова от чистого сердца, а не ради личной выгоды… Взятие Малаки, имея под своим началом неуправляемых испанцев, потребовало немалого искусства. Ведь так?
Красс тяжело вздохнул.
– Малаку я взял, но для Рима она, видимо, потеряна навсегда. Огонь забрал все, что не смогли унести испанцы.
Сулла громко рассмеялся.
– Нашел о чем жалеть! Мои легионеры почти то же самое сделали с Афинами. Разница одна: в Афинах больше камня, а он, как известно, не горит. И запомни, Красс: имеет право на жизнь лишь тот город, что сдается без боя. Если городские стены политы кровью римских легионеров, все, что находится внутри них, должно принадлежать осаждающим хотя бы двадцать четыре часа. И меня не интересует, что сделают с городом легионеры. Кровь моих воинов стоит дорого.
– Как жаль, что я не смог участвовать в осаде Афин, не увидел падения одного из величайших городов мира, – с грустью промолвил Красс.
– Оставь свои чувства для девушек, Марк. Величие Афин в прошлом, времена Солона и Перикла прошли. Город оказался под властью ничтожных правителей и поэтому достоин постигшей его участи. Что теперь Афины? Разменная монета в моей игре с Митридатом. Если тебя, Марк, интересуют статуи греческих скульпторов, картины, книги – можешь недорого купить их у моих легионеров. Я и сам так поступаю. Можешь приобрести двух-трех философов. Они пригодятся для совершенствования ума и красноречия, если ты помышляешь о высоких должностях. И не переживай, Марк Красс: не успел к падению Афин – будешь брать Рим, если, конечно, не сложишь голову в Азии.
– Я готов, не жалея жизни, сражаться там, где ты сочтешь нужным, Луций Сулла Счастливый.
– Смерть твоя мне не нужна. Береги себя и помни: мне нужна твоя голова, а не рука, махающая мечом. Рук у меня достаточно, а будет мало – еще куплю, – сказал Сулла и одарил Красса по-отцовски заботливым взглядом. – Кстати, наместнику Африки Квинту Метеллу пришлось бежать вслед за тобой. Его изгнал собственный легат Гай Фабий. Но это все пустяки. Вначале покончим с Митридатом, восстановим порядок в Риме, а уж затем займемся Африкой, Испанией и всем прочим.
Красс с восхищением смотрел на собеседника. Он так просто и естественно говорил о приведении к покорности всего мира, словно речь шла о наведении порядка в собственном доме.
– Ты не сильно устал после долгого плавания, Марк? – вдруг спросил проконсул.
– Совсем наоборот, доблестный Сулла. Встреча с тобой придала мне сил.
– Тогда поедешь со мной на переговоры с Архелаем. Это наиболее талантливый военачальник Митридата, и тебе будет полезно познакомиться с ним.
– Когда прикажешь быть готовым?
– Мы выезжаем немедленно, Архелай уже ждет. Он мой враг, но достоин уважения, и я не хочу томить его ожиданием.
Сулла набросил поверх обычной одежды темно-красный палудаментум[10], и, взяв с собой шесть ликторов и две сотни всадников, они отправились в путь.
Архелай ждал их близ города Делии. Как и Сулла, он не придавал большого значения одежде, несмотря на значимость встречи. Зато его свита блистала восточными нарядами и дорогим оружием. Чуть поодаль застыли катафрактарии – всадники, как и их кони, сплошь покрытые металлической броней.
Сулла первым протянул руку, которую Архелай не замедлил крепко пожать.
– Прости за опоздание, Архелай. Накануне встречи пришли корабли моего легата вместе с легионом из Испании.
– Я видел их, – заметил военачальник Митридата. – Твоя задержка была недолгой, и я благодарен, что ты согласился встретиться и выслушать предложения моего царя.
– Каковы же они?
– Царь Митридат Евпатор выводит войска из Греции и сохраняет за собой азиатские владения. Зная, что тебе предстоит война за Рим, Митридат готов предоставить в твое распоряжение флот для перевозки легионов в Италию, деньги и даже войско. Размер помощи установи сам, а царь, если сочтет возможным, с удовольствием предоставит ее тебе.
– Ты предлагаешь Луцию Корнелию Сулле переправить в Италию войско врагов римлян, чтобы вместе с ним уничтожить Рим? Сулла Счастливый не нуждается в помощи твоего царя. Лишенный всякой поддержки Рима, я разбил твою стадвадцатитысячную армию при Херонее. Ведь передо мной стоит тот самый Архелай, который бежал от Херонеи с горсткой воинов и два дня прятался в Орхоменских болотах? Тот Архелай, который завалил все дороги Беотии трупами своих людей?
– Таковы предложения царя Митридата Евпатора, – ответил Архелай, с трудом сдерживая гнев.
– Твой царь потерял в Греции лучшие свои войска, и после этого он желает оставить за собой римскую провинцию Азия, Вифинию, Пафлагонию, Каппадокию. Чем он будет защищать свои новые владения – оживит уничтоженные мною сто шестьдесят тысяч своих воинов? Он даже костей их не сможет собрать по равнинам, горам и городам Греции. Пусть заглянет на дно морское – там он тоже найдет немало своих людей.
– Твое положение также не блестяще, – заметил Архелай. – Рим раскололся на части, и ты – лишь одна из его частей. Митридат мог бы обратиться с предложением мира к римскому сенату.
– Это сенат разбил войска Митридата под Орхоменом и Херонеей? Сенат взял Афины и Пирей?
– Мой царь мог бы обратиться к Фимбрии. Он довольствовался бы немногим, хотя и причинил немало хлопот Митридату.
– Говоришь, Фимбрии много не надо? Что ж, я не держу тебя, Архелай, поезжай к нему и заключай мир. Но поспеши, у меня не осталось противников в Греции, и легионеры скучают в бездействии. Скоро я поведу их в Азию и мечом скреплю договор между Митридатом и убийцей консула.
– Я пришел к тебе, Луций Корнелий Сулла, с предложением мира. Я изложил условия моего царя и хотел бы услышать ответ, который можно будет передать Митридату Евпатору.
– Верно, Архелай, не для того мы сюда пришли, чтобы обмениваться оскорблениями. Желания Митридата настолько не совпадают с моими, что я отказываюсь даже обсуждать их. Но мы с тобой люди умные и вполне могли бы договориться.
– О чем же? – насторожился Архелай.
– Как ты понимаешь, Митридату конец, и это лишь вопрос времени. Тебе я предлагаю более достойную судьбу. Несмотря на мои победы, я все же считаю тебя, Архелай, лучшим военачальником, с которым мне приходилось сражаться. Виноват в поражениях не ты, а твое войско, наспех собранное и необученное. Я дам тебе настоящих воинов, умеющих только побеждать. Ты будешь лучшим моим легатом, вторым человеком после меня. – Сулла внимательно посмотрел на полководца Митридата. – Вижу, это не подходит. Насколько я знаю, ты каппадокиец, причем знатного происхождения. Что ты скажешь, если я сделаю тебя царем Каппадокии и союзником римского народа?
– Благодарю за лестные предложения, но Архелай не был и не будет предателем. Я делил с царем радость побед; негоже оставлять его в трудные дни. Да и скажи честно, Луций Сулла, смог бы ты верить человеку, предавшему своего благодетеля?
– Примерно это я и ожидал услышать в ответ, хотя мне искренне хотелось иметь такого друга, как ты, Архелай. Выслушай же мои условия мира с Митридатом. Прежде всего, царь должен уйти из Азии, Пафлагонии, Вифинии, Каппадокии и Галатии. Он передаст Риму, то есть мне, – поправился Сулла, – семьдесят обитых медью кораблей и выплатит две тысячи талантов. Жители Хиоса, увезенные в Понтийское царство, должны быть возвращены на родину. Это требование касается и угнанных в рабство македонян, оставшихся верными Риму. И последнее: должны быть выданы все находящиеся в плену римляне и италики, а также перебежчики.
– Условия твои очень суровы, я не могу принять их без согласия царя.
Читать бесплатно другие книги:
