Марк Красс Левицкий Геннадий
– Твое слово для меня священно…
– Хотелось бы верить, – скептически усмехнулся Сулла.
Если в начале встречи с Суллой Красс готовился к худшему, то к концу ее был удивлен тоном диктатора. Сулла, привыкший повелевать всегда, даже в самые худшие для него времена, и вдруг разговаривает так, будто не приказывает, а просит. Красс слишком хорошо знал своего кумира, чтобы не заметить перемену.
Скоро все прояснилось.
Спустя несколько дней на форуме собрались граждане для выборов новых консулов. Многоликая толпа, заполнившая площадь и близлежащие улицы, единодушно требовала от Суллы согласия принять высшую власть. Диктатор поднялся на ростру[16], по всему Риму пронесся гул одобрения и приветствия – и тут случилось невероятное: своей речью Сулла удивил граждан больше, чем своими победами в Греции, Азии и Италии. Всесильный диктатор сложил с себя полномочия и распустил ликторов. Понять подобный поступок было просто невозможно. Консульство – предел мечтаний любого римлянина: чтобы добиться этой должности, тратились целые состояния, в ход шли связи, подлог, предательство, оскорбление соперников и их физическое уничтожение. Поэтому римляне удивились бы меньше, если бы Сулла объявил себя царем и назначил наследника.
Впрочем, что же здесь необычного? Любимец Афродиты всегда мыслил нестандартно, и его действия, равно как и их результаты, неоднократно вызывали изумление всего мира.
Луций Корнелий Сулла был, вероятно, последним правителем с неограниченной властью, который с честью выдержал самое трудное испытание – испытание властью: огромная власть никоим образом не повлияла на его поступки, характер, образ жизни. Он сложил с себя полномочия по примеру древних диктаторов: тогда, когда решил, что государственное строительство закончено и его детищу – Риму – больше ничто не угрожает.
Его действий не поняли соратники, долгие годы сражавшиеся рядом с ним; не поняли и противники, затаившиеся в своих виллах и домах. Даже прозорливый Юлий Цезарь, спустя много лет добившийся должности пожизненного диктатора, критически отозвался о благородном поступке Суллы: "Он повел себя как школьник, когда отказался от диктатуры".
Сулла же разглядел Цезаря, когда тот был юношей, и хотел внести в проскрипционные списки как родственника Гая Мария. Сенаторы, ссылаясь на юный возраст Гая Юлия, говорили Сулле о бессмысленности такой жестокости. "Вы ничего не понимаете, если не видите, что в этом мальчишке – много Мариев", – ответил тогда защитникам Цезаря диктатор.
С поразительным равнодушием Сулла расстался с высшей властью. В заключение он обратился к согражданам с предложением потребовать у него отчет за действия, совершенные в годы консульства и диктатуры. Ответом ему было молчание толпы. Тогда Луций Сулла уже частным человеком сошел с форума и без охраны и ликторов направился к своему дому.
С высоко поднятой головой он пошел по городу, в котором на каждой улице были его тайные враги, по мостовой, на которой едва ли не каждый камень был полит кровью его противников.
Только один юноша, чей отец был убит сулланцами, увязался за бывшим диктатором. Весь путь от форума до дома бывшего диктатора он бранил Суллу за жестокость. Сулла спокойно сносил оскорбления и лишь при входе в дом обратился к обидчику: "Глупец, на моем месте любой другой человек, обладающий такой же властью, какой обладал я, передумал бы слагать ее только ради того, чтобы расправиться с тобой".
Луций Сулла покинул суетливый шумный Рим и обосновался на вилле в Кумах. Здесь ему стали доступны простые человеческие радости, коих он был лишен долгие годы. Бывший диктатор много времени проводил за рыбной ловлей, иногда просто бродил, любуясь живописными окрестностями виллы. Устав от прогулок, Сулла давал пищу уму. Он писал "Воспоминания" – своеобразный отчет о своей деятельности, который так и не потребовали от него граждане.
В Риме Сулла появлялся лишь для того, чтобы посещать театральные представления или гладиаторские бои. Однажды в цирке за его спиной остановилась женщина. Сулла почувствовал это и обернулся. Женщина была богато одета, молода и красива. Она вдруг наклонилась и выдернула шерстяную нитку из его одежды. На изумленный взгляд Суллы незнакомка ответила:
– Ничего особенного, Луций Корнелий Сулла Счастливый, просто я хочу для себя немного твоего счастья. До недавнего времени я состояла в браке, но в данный момент разведена и по-прежнему несчастна.
– У такой молодой и красивой женщины не должно быть неприятностей, – вступил в разговор Сулла. – Как тебя зовут, прелестное создание?
– Валерия Мессала, к твоим услугам, – ответила смелая римлянка, глядя прямо в глаза грозному собеседнику.
Сулла несколько месяцев назад потерял свою обожаемую супругу Метеллу. Как всегда, решение было принято мгновенно, и уже через неделю после этого случая на куманской вилле появилась новая хозяйка. И хотя многие осуждали Суллу за женитьбу в преклонном возрасте на молодой женщине, великий диктатор, как всегда, не обращал внимания на чужое мнение, а просто наслаждался жизнью.
Сбросив с себя тяжкое бремя власти, Сулла не вмешивался в государственные дела. Однако он зорко следил за всем, происходившим в Вечном городе. Самое большое неудовольствие вызвало у него избрание консулом Марка Лепида. Этот человек вряд ли получил бы консульскую тогу, если бы не старания Гнея Помпея. Именно Помпей, пользуясь популярностью в народе, склонил Рим к избранию Лепида. Возмущенный Сулла вызвал Помпея в Кумы, и последний не замедлил явиться.
Прославленный триумфатор, словно провинившийся подросток, стоял перед частным лицом и слушал его гневные, но справедливые слова.
– Как хорошо, мальчик, разобрался ты в государственных делах, проведя на консульскую должность шального Лепида вместо достойного Катула. Теперь тебе уже не спать спокойно – ты сам создал себе соперника.
– Лепида выбрал народ… – начал было оправдываться Помпей.
– Нет, дорогой Гней, это ты выбрал Лепида. Я прекрасно знаю, как твои клиенты[17] на каждом углу его расхваливали. Мне горько смотреть, как нарушается порядок, установленный с таким трудом. Еще немного – и вновь консульское кресло римляне будут добывать не голосами граждан, а оружием. Впрочем, в этом есть и моя вина – сам того не желая, я подал дурной пример. Многие поняли, что теперь силой оружия можно стать первым человеком в Риме.
– Но ведь ты подал и другой пример, отказавшись от власти на вершине могущества.
– Увы! То, что сделал я, невозможно повторить. Любой другой, оказавшись на моем месте, принесет Риму лишь страдания, кровь и погибнет сам. Даже при огромном соблазне, Помпей, не пытайся повторить мой путь. Для славы довольно простора и без кресла диктатора: в Испании ждет противника Серторий, в Азии вновь поднимает голову Митридат, на севере набирают силу германцы. Вот куда должен направляться взор честолюбивого римлянина.
Жизнь подтвердила правоту Суллы насчет Лепида, однако сам Сулла не увидел, как сбываются его предсказания. Он умер в 78 году в возрасте шестидесяти лет.
Великий человек предчувствовал собственную смерть. Незадолго до кончины он объявил, что видел сон: к нему явился умерший сын вместе с матерью Метеллой и пригласил присоединиться к ним. С этого дня Сулла начал готовиться к смерти: в последний раз переписал завещание, закончил двадцать вторую книгу "Воспоминаний". И еще одно дело Сулла хотел завершить – ремонт Капитолийского храма.
В числе лиц, должных сдать средства на дело, угодное богам, значился некий Граний. Хитрый всадник, прослышав о скорой смерти Суллы, всячески оттягивал выплаты. Бывший диктатор вызвал Грания к себе, но тот не явился. На утро следующего дня Сулла послал в дом упрямца двадцать рабов, и те силой привели его на куманскую виллу. Но даже теперь, ссылаясь на отсутствие средств, всадник просил отсрочки на несколько месяцев.
– Я прекрасно знаю, Граний, что ты ждешь моей смерти, надеясь, что она поможет сохранить нетронутой твою казну. Хочу тебя огорчить и… обрадовать. Вначале, пожалуй, приятное для тебя: я прощаю те деньги, которые ты должен на ремонт Капиталоийского храма. А теперь неприятное: ты умрешь прежде меня.
По приказу Суллы рабы тут же задушили жадного всадника.
Случай с Гранием не прошел даром и для Суллы. У него начался приступ, и вскоре всесильного диктатора не стало.
После смерти Луция Суллы начали раздаваться голоса, осуждавшие его действия и требовавшие суда над ним. Ничтожества, при жизни диктатора молчавшие или подобострастно поддакивавшие ему, оживились после кончины Суллы. Однако сенат, несмотря на противодействие консула Марка Эмилия Лепида, принял решение отдать покойному за счет государства самые высокие почести.
Свой последний путь тело Суллы начало в Кумах. По дороге к траурной процессии присоединялись тысячи и тысячи людей. Со всей Италии стекались ветераны, участники походов Суллы. Они занимали привычное, закрепленное за каждым место под знаменами и постепенно выстраивались в легионы. Всем своим видом ветераны выражали готовность защитить своего безмолвного военачальника и отбивали всякую охоту даже думать о нем плохо.
Стотысячная колонна вступила в Рим, в котором в знак траура прекратилась всякая деловая и государственная жизнь. К процессии в полном составе присоединился сенат, жрецы и почти все население города. Тысячи трубачей играли печальные мелодии. Женский плач и стенания – лучшее подтверждение народной любви к Сулле – были слышны за много миль от Рима.
Две тысячи золотых венков – таков был щедрый дар Сулле от городов и легионов, служивших под его началом. Среди них был венок и от Марка Красса. Римлянки принесли покойному диктатору столько благовоний, что для них потребовалось двести десять носилок; кроме того, из дорогостоящих ладана и киннамона (корицы) изготовили статуи Суллы и ликтора.
На форуме консул Квинт Лутаций Катул произнес речь в честь покойного. Как обычно в таких случаях, он упомянул всех его благородных предков, но гораздо больше времени ушло на перечисление заслуг самого Суллы. В итоге Катул объявил усопшего "отцом и спасителем" Рима, что было единодушно одобрено народом.
От форума до Марсова поля тело покойного несли на руках сенаторы. Когда процессия добралась до места кремации, все небо было в черных тучах. Казалось, вот-вот пойдет дождь. Но удача, которая сопутствовала Сулле при жизни, не покинула его и после смерти. Едва к погребальному костру поднесли факелы, налетел сильный порыв ветра, и пламя разом охватило помост с телом. Когда костер догорел, на затухавшие угли хлынул ливень, не прекращавшийся до самой ночи.
Похоронили прах Луция Корнелия Суллы Счастливого рядом с могилами древних римских царей. Согласно завещанию покойного на памятнике высекли следующую надпись: "Никто больше него не сделал хорошего для своих друзей, никто больше него не сделал плохого своим врагам".
Спустя три месяца после погребения Суллы его жена – прекрасная Валерия – родила дочь. Ее назвали Постумой, именем, которое римляне дают детям, увидевшим свет после смерти отца.
Рим после Суллы
Еще не остыл погребальный костер Суллы, а Рим снова охватили распри и усобицы, которых так боялся диктатор. Вдохновителем кровавых беспорядков выступил человек, который должен был по должности, наоборот, следить за соблюдением закона в государстве. Речь идет о Марке Эмилии Лепиде – римском консуле, избранном не без участия Помпея.
Что же представлял собой Лепид и почему Сулла был так недоволен его избранием в консулы? Чтобы понять опасения диктатора, не обязательно вникать в тонкости человеческой натуры, достаточно проследить жизненный путь Лепида.
Во времена Мария он был ревностным его сторонником и обладал достаточным весом благодаря владению ораторским искусством. Его речи в защиту народа лились потоком, звучали, словно трели соловья. Но вот в Италии высадился грозный Сулла, и в первых же сражениях судьба марианцев оказалась решенной не в пользу последних. Лепид тут же вспомнил о своем аристократическом происхождении и оказался в лагере Суллы.
Подобно Крассу, он довольно крупно нажился во времена проскрипций, скупая имения и дома бывших товарищей. Затем было наместничество на Сицилии, где Лепид еще больше укрепил свое финансовое положение, и, наконец, консульство.
Под конец консульства начали всплывать подробности его деятельности на Сицилии, которую менее щепетильные люди называли просто грабежом острова. Чтобы избежать суда, Лепид попытался переключить внимание римлян на другой предмет. Он вдруг снова стал защитником права и заявил, что наделение землей сулланских ветеранов – это беззаконие, и их наделы нужно вернуть прежним владельцам.
Ораторский талант был единственным и неоспоримым достоинством Лепида, поэтому его выступление имело успех. Латинские общины восприняли слова консула как руководство к действию. Первой поднялась Этрурия, которой всегда было достаточно лишь искры, чтобы вспыхнуть. Восстали жители Фезул: они отняли у легионеров Суллы подаренные им участки земли, многих поселенцев при этом перебили. В ответ колонисты также начали объединяться в отряды, больше похожие на разбойничьи банды.
Сенат принял весьма своевременное решение навести порядок, пока не разразилась настоящая буря. В Этрурию с внушительным войском были направлены оба консула – Лепид и Катул. Поскольку консулы накануне разругались друг с другом, с них взяли клятву, что они не обратят оружие друг против друга. Как только они прибыли в мятежную область, Лепид понял, что его сторонники на сей раз слишком слабы, и принялся помогать Катулу восстанавливать порядок.
В скором времени Лепиду удалось провести в сенате закон, возобновляющий хлебные раздачи. Тысячи и тысячи представителей городского плебса были беднее рабов; зачастую они не имели ни медного асса за душой, ни крова над головой. Но они были римскими гражданами, они мнили себя покорителями вселенной и, как им казалось, имели право на достойную жизнь. Заниматься же физическим трудом, было позорным для свободного человека и считалось уделом рабов. Чтобы не умереть от голода, городская чернь требовала подаяния у государства.
Во времена Гракхов этих бездельников приучили к бесплатным раздачам хлеба и тем самым развратили огромное количество римских граждан. Сулла отменил эту порочную практику, но после его смерти требование "Хлеба и зрелищ!" зазвучало с новой силой. Под зрелищами подразумевались дорогостоящие гладиаторские бои с участием специально обученных бойцов и экзотических хищников.
Марк Лепид при первой же возможности пошел навстречу черни, что подняло его популярность у этого опустившегося, но многочисленного слоя римских граждан.
Едва немного успокоили жителей Этрурии, консул Катул отправился в Рим, Лепид же остался якобы наблюдать за порядком в неспокойной провинции. Это наблюдение приняло странные формы: на средства, полученные от сената, Лепид создавал отряды своих сторонников и воодушевлял их речами против законной власти, которую сам же и представлял.
Сенат попытался вернуть мятежного консула в Рим, напомнив ему о данной клятве. В ответ Лепид выставил следующие требования: восстановление прежней власти народных трибунов, возвращение имущества всем марианцам или их родственникам, а также избрание его консулом на следующий год. Невыполнение требований грозило новой гражданской войной, выполнение предполагало еще большие бедствия для Рима. Сто двадцать тысяч сулланских ветеранов, получивших конфискованные земли, а также десять тысяч вольноотпущенников Корнелиев не отказались бы добровольно от собственности и свободы.
Против Лепида сенат направил Гнея Помпея. Молодой военачальник, чувствуя вину за то, что помог столь недостойному человеку стать консулом, принялся с усердием исправлять свою ошибку. За считанные дни он прошел путь от Рима до долины реки По и вступил в борьбу с Марком Брутом. Гнею Помпею удалось загнать легата Лепида в город Мутина и запереть его там. Лишь после продолжительной осады Мутина пала, и спокойствие возвратилось в Цизальпинскую Галлию.
Пока Помпей расправлялся с Брутом, Лепид с другим войском оказался под Римом. Вечный город вновь охватили страх и паника. Положение спас другой знаменитый легат Суллы – Луций Лукулл. Он разбил консула у самых ворот Рима на Марсовом поле. Лепиду удалось бежать и даже переправиться на Сардинию с небольшим числом своих сторонников. Здесь он вступил в борьбу с наместником острова, но вскоре жестокая лихорадка навеки избавила Рим от возмутителя спокойствия.
Головной болью Рима продолжала оставаться Испания. В 83 году в качестве пропретора туда прибыл Квинт Серторий. С тех пор богатейшая провинция оказалась потерянной для Рима.
Серторий был самым талантливым легатом Мария и Цинны. Из испанцев и эмигрантов ему удалось создать боеспособное войско и с успехом противостоять посланному Суллой Метеллу Пию. Поднимая мятеж, Лепид и его приспешники надеялись, что Серторий в один прекрасный день по примеру Ганнибала пройдет через Альпы и сокрушит сулланский сенат. Серторий не успел на помощь мятежникам, но в Испании нашли приют остатки разбитых войск Брута и Лепида. Их увел туда бывший претор Марк Перпенна.
Такого положения вещей Рим не мог далее терпеть, тем более, что у ворот города стоял со своими победоносными легионами Помпей и требовал отправки в Испанию. Сенат удовлетворил его честолюбивые помыслы, и летом 77 года молодой военачальник перевалил через Альпы. По пути он привел к покорности племена кельтов, которые из-за постоянных смут в Риме начали склоняться к Серторию. В конце осени Гней Помпей перешел Пиренеи и, наконец, оказался в мятежной Испании.
На этом его успехи закончились. В 76 году Помпей потерпел от Сертория крупное поражение при Лавроне, в следующем году – у реки Сукроны и под Сагунтом. Война затянулась на долгие годы, несмотря на то, что Серторию приходилось противостоять и Помпею, и Метеллу.
Один лишь Марк Лициний Красс не участвовал в борьбе различных партий в Риме и за его пределами. Он довольно редко появлялся в сенате, но продолжал оставаться постоянным посетителем всевозможных торгов, аукционов, рынков рабов.
С окончанием проскрипций выросли цены на недвижимость в Риме, и Красс направил свой взор за пределы Италии. В охваченной войной Испании он купил серебряные рудники. Их прежние владельцы, не имевшие дохода долгие годы, рады были избавиться от своих недоступных серебряных жил и за пятую часть их настоящей стоимости. Не имея возможности даже посмотреть на свои испанские приобретения, Красс покупал для них пробирщиков серебра и управляющих.
Но самым большим богатством Красса были рабы. Красс лично занимался их покупкой; в поисках нужных ему профессий он объехал всю Италию, Сицилию, побывал даже на самом знаменитом рынке рабов на острове Делос.
В отличие от имущества, большей частью приобретенного на распродажах, на рабах богач не экономил. Покупая самых дорогих рабов, Красс заботился, чтобы они не испытывали недостатка в еде, имели теплую постель и общались с противоположным полом. Он проявлял едва ли не отеческую заботу о детях, рожденных его рабынями. И это было вполне понятно: рабы, рожденные в неволе, пользовались особым спросом, ибо они не знали никакой другой жизни, кроме рабской. Для таких детей богач открыл школу и лично следил за обучением, давал указания, какого ребенка учить той или иной специальности.
Видя довольных, откормленных рабов сенатора, римляне говорили: лучше быть рабом у Красса, чем гражданином в Риме. Слова эти были недалеки от истины: бездомные, требующие раздач хлеба, плебеи часто жили гораздо хуже, чем "говорящие орудия" Марка Красса.
Благодаря рабам, пожарам и прочим бедствиям Красс стал обладателем почти половины домов в Риме. Это произошло так. В те времена пожары были настоящим бичом Вечного города. Особенно часто происходили они зимой из-за пользования жаровнями для обогрева комнат, свечами и факелами для освещения. А так как дома стояли очень близко друг к другу, выгорали целые кварталы. Здания рушились и из-за недобросовестности строителей, экономивших на материале в ущерб прочности стен.
Такое положение вещей не могло ускользнуть от проницательного Красса. Он купил свыше пятисот рабов строительных специальностей, затем поселил во всех частях Рима своих соглядатаев. Едва где-нибудь происходило очередное бедствие, Красс тут же появлялся и покупал горящие здания по цене земли, на которой они стояли. Иногда ему удавалось купить и соседние дома. Домовладельцы из боязни, что огонь перекинется и на их строения, тоже отдавали свое имущество почти за бесценок.
Затем все происходило, как в отлаженном механизме: на следующий день приходила группа рабов и расчищала площадку, затем другая группа закладывала фундамент, третья возводила стены, наконец, последними появлялись кровельщики и отделочники. Доходный дом вырастал, словно гриб после дождя, и очень скоро покрывал все расходы на возведение здания и покупку земли. Красс строил прочно и добротно, и осуждали его за то, что он наживается на бедствиях людей, но не за качество возводимых зданий.
Для своих многочисленных вилл, домов и рудников Красс купил самых лучших управляющих, каких только смог найти. Доходы его считали и складывали в казнохранилища рабы с безупречной репутацией. Так после многолетних трудов Марк Красс развязал себе руки для общественных дел и стал самым богатым человеком Рима.
Еще во времена вынужденного заточения в испанской пещере Красс изучал историю, философию и риторику. Теперь, спустя много лет, сенатор возобновил занятия. Лучшие учителя давали ему уроки греческого ораторского искусства, оттачивали его мимику и жесты. И вот Риму явился адвокат, перед железной логикой которого отступали самые строгие судьи. Уже первые несколько дел принесли ему шумный успех.
Красс защищал с одинаковым усердием и знатного сенатора, и нищего плебея, хотя с последнего, даже в случае успеха, вряд ли можно было взять и несколько ассов. Злые языки утверждали, что адвокат делал дорогие подарки судьям, чтобы те "правильно" поняли его речь.
Профессия адвоката считалась высокодоходной в Риме, но едва ли Красс что-нибудь заработал, хотя и выиграл дела всех своих подзащитных. И все же адвокатская практика принесла Марку Крассу кое-что подороже золота (его было в избытке и без того). Успех, слава, известность и чувство удовлетворения от побед – вот они, самые большие дивиденды в новом деле. Человеку, обремененному огромным богатством, получить признание среди бедных чрезвычайно трудно, ибо богатство вызывает скорее зависть и ненависть, но никак не уважение. Красс же, вопреки всему, добился популярности среди римского плебса.
Впрочем, продолжалось это увлечение недолго: Марк Красс в совершенстве овладел адвокатским делом, достиг известности в Риме и победителем покинул сие поприще, дабы попытать счастья на поприщах иных.
Гладиаторы
В 74 году произошло событие, которое поначалу сочли незначительным и вполне заурядным.
В городе Капуя двести рабов гладиаторской школы Гнея Лентулла Батиата составили заговор с целью побега. На протяжении нескольких месяцев они готовили продукты, одежду, прятали в тайниках оружие, которое удавалось добыть, и строили планы бегства из ненавистной школы. Однако, как часто бывает в подобных случаях, нашелся человек, который решил добыть себе свободу подлым, но простым и надежным способом.
В тот день главари заговора Спартак, Крикс, Эномай и Геракл долго спорили о том, каким путем выйти на свободу. Крикс предлагал вывести подкоп за стены школы, но Спартак и его товарищи признали этот путь слишком долгим: ведь когда подкоп будет готов, большинство бойцов уже сложит головы на арене цирка. Поэтому было решено напасть на охрану, в случае успеха захватить склад оружия и пробиваться силой из города. Кровь и смерть не пугали гладиаторов. Не все ли равно, где погибать: в цирке или на улицах Капуи.
В пылу спора Спартак не заметил, как пропал его сосед, который прежде лежал на кровати и тихонько посапывал. Заговорщики решили, что тот спал, поэтому очень удивились, когда в открывшуюся дверь казармы вошел хитрый грек. Еще большее изумление вызвали вошедшие вслед за ним полтора десятка стражников.
Центурион тоном, не предвещавшим ничего хорошего, произнес:
– Спартак, Крикс, Эномай и Геракл, немедленно следуйте за мной!
Могучий каппадокиец Геракл, хотя его имя произнесли последним, ничего не подозревая, подошел к стражникам.
– Где остальные? Почему не повинуются приказу!? – еще более грозно рявкнул центурион.
– Да вот же они, все трое, – услужливо указал пальцем грек.
Вожакам рабов ничего не оставалось, как подчиниться, и они медленно пошли вслед за каппадокийцем. Когда до стражников оставалось несколько шагов, Спартак молниеносно схватил скамейку и ударил центуриона в грудь. Еще через мгновение он завладел мечом поверженного врага и крикнул:
– Измена! Гладиаторы, к оружию!
В дело вступил каппадокиец, прозванный за неимоверную силу Гераклом. Он схватил двух ближайших стражников и столкнул их лбами с такой мощью, что их головы треснули, словно перезрелые арбузы. Но этот подвиг стал последним и для силача – сразу три меча вонзились в его могучее тело.
Повинуясь призыву Спартака, в бой вступали все новые и новые бойцы. В ход пошла нехитрая мебель казармы, доставались припрятанные ножи, мечи, дротики. Вооруженные легионеры оказались бессильны перед яростью своих недавних подопечных. Все они бесславно пали, а предателя-грека, пытавшегося ползком пробраться к двери, растоптали сражающиеся.
Первое поле боя осталось за гладиаторами, но шум и крики в казарме привлекли внимание охраны за пределами здания. Легионеры хорошо понимали, кого они охраняли, и поэтому умели быстро реагировать на любое нарушение установленных Лентулом Батиатом жестоких порядков.
Когда гладиаторы вырвались из здания, им навстречу с обнаженными мечами бежали наемники Лентула. Нечего было и думать прорваться к складу с оружием. Тогда Крикс повел часть гладиаторов в находившуюся рядом с казармой кухню. Там рабы вооружились ножами, вертелами, ручками от огромных черпаков и вступили в бой. Недостаток оружия восполнялся бесстрашием обреченных и жаждой свободы, казавшейся им столь близкой.
Воинский пыл легионеров потихоньку начал остывать – ведь не так много платил им Лентул Батиат, чтобы подставлять свою грудь под вертел. Отбиваясь от рабов, стражники отступали вглубь двора и тем самым давали возможность гладиатором покинуть школу.
Спартак, зорко следивший за происходящим, скомандовал:
– Все к южным воротам города! Эномай, задержи с кельтами легионеров, пока все бойцы не покинут школу.
Полуголые, вооруженные чем попало, многие без оружия, забрызганные кровью и покрытые пылью, с победными криками и руганью гладиаторы, словно смерч, пронеслись по городу. Такого страшного зрелища жители Капуи не видели со времен нашествия Ганнибала. Прохожие в ужасе разбегались перед толпой презираемых ими рабов, зазевавшиеся были смяты и растоптаны.
Гладиаторы не встретили сопротивления на всем пути до южных ворот. Но здесь стояли на посту легионеры, и остановить взбунтовавшихся рабов было их прямой обязанностью и долгом чести.
Разгорелась новая битва. Стойко держалась стража южных ворот, но рабов, почувствовавших запах свободы, не могла остановить никакая сила. Устилая трупами подступы к стене, они упрямо продвигались вперед. И здесь они победили прославленных римских легионеров, но и римляне дорого продали свои жизни. Из двухсот участников заговора из Капуи удалось вырваться лишь семидесяти восьми гладиаторам; уцелели и вдохновители мятежа – Спартак, Крикс и Эномай. Вполне достаточно для разбойничьего отряда, которые с поразительным постоянством появлялись в разных уголках Италии.
Жестокое обращение с рабами, особенно на каменоломнях и рудниках, вынуждало их к отчаянным поступкам. Но римляне были готовы и к такому положению вещей – существовала целая каста бесстрашных охотников за беглыми рабами. Их труд щедро оплачивался – за каждого пойманного или убитого раба полагалось большое вознаграждение. Беглецов настигали обычно через несколько дней. Самым удачливым разбойничьим отрядам удавалось скрываться в горах и лесах по нескольку месяцев. Конец для всех искателей свободы был один: их ждала мучительная смерть на кресте или на арене цирка, где непокорных просто скармливали диким животным на потеху толпе.
На этот раз беглецам была уготована другая судьба. Вождем гладиаторов стал человек, который поставил перед собой иную цель, нежели организация простой разбойничьей ватаги.
Спартак происходил из знатного фракийского рода, в юности получил блестящее греческое образование и достойное воспитание. Природа щедро наделила фракийца силой и смелостью, красотой и мужеством, умом и целеустремленностью. Редко все эти качества сочетаются в одном человеке. И вот личность необыкновенно одаренную принуждают служить во вспомогательном легионе римского войска.
Спартак прекрасно проявил себя в войне против военачальников Митридата, но тут меч римлян направился против его собственного народа. Благородное сердце фракийца не смогло вынести такой перемены противника. Он тайком покинул службу и вернулся к своей семье. Дезертирство (а именно так был расценен поступок Спартака) считалось одним из самых страшных преступлений у римлян. Подобное римляне простить не могли; они явились спустя месяц, чтобы навсегда лишить Спартака покоя и простого человеческого счастья. Дом фракийца был разграблен и сожжен, а сам он, его жена и все родственники проданы в рабство.
Древнегреческий историк Плутарх повествует об удивительном событии, произошедшем во время продажи Спартака.
На невольничьем рынке в Риме Спартак вдруг лег на землю и уснул (как ни странно это в таком месте и при таких обстоятельствах). В это время откуда-то выползла змея и обвила его голову. Не причинив фракийцу вреда, змея исчезла так же внезапно, как и появилась. Жена Спартака, обладавшая даром пророчества и служившая при храме Диониса, объявила, что это знак уготованной ему великой и грозной власти.
Тогда все посмеялись над бреднями женщины. Вместе со всеми смеялся и ланиста Гней Лентул Батиат. Именно он купил Спартака за огромную сумму, но деньги эти очень скоро вернулись обратно к ланисте, причем с большими процентами. Спартак стал лучшим приобретением Батиата за все время существования школы. Его выставляли на самые опасные бои, и всегда фракиец одерживал верх. Стены домов Капуи пестрели надписями, прославлявшими непобедимого гладиатора. Во время его выступлений в цирке яблоку негде было упасть, на Спартака делались самые высокие ставки. Теперь ему вручили свою жизнь и надежду рабы…
Немало помогла бежавшим гладиаторам Фортуна[18]. По дороге они встретили несколько повозок с гладиаторским оружием. Рабы перебили небольшую охрану и сменили кухонные ножи, вертела и палки на более привычное оружие.
Теперь Спартак почувствовал себя увереннее и по пути заходил на виллы, разбросанные по всей плодородной Кампании. Почти не встречая сопротивления, гладиаторы забирали продукты, оружие, и, что самое главное, к ним присоединялись новые и новые рабы. Таким образом Спартак продвигался на юг, еще не имея четких планов на будущее.
А в это время в Капуе Лентул Батиат не находил себе места. В одночасье он лишился всех своих доходов: большая часть гладиаторов перебита, остальные в бегах. В отчаянии ланиста помчался к городским властям с просьбой помочь вернуть хоть кого-нибудь из его движимого имущества.
Претор Капуи сначала отругал Батиата за то, что тот экономил на охране и допустил мятеж. Затем представитель власти принял от него взятку, пообещал снарядить погоню за гладиаторами и вернуть их по возможности живыми. Из более-менее способных носить оружие жителей Капуи собрался отряд в триста человек и через два дня после побега отправился искать мятежных гладиаторов.
Казалось, найти их не составляло труда: владельцы разоренных вилл и ограбленные путники указывали путь своих обидчиков.
Беспечные и уверенные в успехе своего предприятия, капуанцы даже не выслали вперед разведку. Они не подозревали, что люди Спартака уже несколько часов следят за каждым их шагом.
Впереди легионеров ожидал участок дороги с подступавшими к нему с обеих сторон густыми виноградниками. Утомленные долгой ходьбой по пыльному тракту, капуанцы с наслаждением вдыхали свежий запах виноградной лозы и жались поближе к обочинам, ища защиту от палящих лучей солнца.
Недолго наслаждались они приятной прохладной тенью. Виноградник с обеих сторон внезапно зашевелился и ожил. На дорогу выбежали сотни вооруженных чем попало людей и принялись избивать капуанцев. Эффект неожиданности и возросшая численность войска Спартака сделали свое дело – лишь немногим легионерам удалось спастись бегством.
В руки рабов попало огромное количество оружия, свои же гладиаторские мечи и трезубцы они выбросили как напоминание о позорном прошлом.
Везувий
Гладиаторы мирно лежали на песке, подставляя солнцу свои измученные тела. У многих остались жестокие отметины недавних боев и раны, полученные на арене цирка. На плечах рабов отпечатались ремни походных мешков, на бедрах выделялись красные пятна, натертые оружием. Еще человек двадцать, словно дети, забавлялись в воде: плавали, прыгали через волны, брызгали друг на друга и просто обмывали кровоточащие раны.
Небольшая группа рабов с азартом играла в кости. Недавняя добыча переходила из рук в руки. Невезучие делали ставки на будущие трофеи, поглядывая в сторону богатых приморских имений.
Часть гладиаторов была занята делом: носили дрова для костров, варили в котлах обед, ставили палатки и шалаши. Часовые охраняли лагерь и следили за порядком.
Вторые сутки стоял Спартак на берегу Тирренского моря. Не только желание отдохнуть по примеру римских патрициев привело гладиаторов в эти благодатные места. Дело в том, что гладиаторы и беглые рабы решили попробовать пиратского счастья. Идея, в общем-то, неплохая: в те времена огромное Средиземное море от Геркулесовых столбов до азиатских берегов находилось во власти морских разбойников. Даже могучий Рим был не в силах с ними бороться. Но как воплотить мечты в жизнь?
С тоской рабы смотрели, как вдали проплывали богатые торговые корабли. Их путь лежал на Кипр и Самос, их ждали в гаванях Остии, Массилии, Нового Карфагена, Утики, Александрии, Брундизия, Тарента, Пирея и Тира. К чему этим судам плыть на пустынный берег, где нашла убежище толпа рабов? И ни одного пиратского корабля. Пиратов, конечно, манили приморские виллы римских патрициев, но находящиеся в них сокровища не стоили риска – опасность была велика: довольно часто вдоль берега сновали римские военные триеры.
Спартак подчинился требованиям своих воинов и привел их к побережью, но взор предводителя гладиаторов был устремлен не в морские дали, а в противоположную сторону: туда, где в облаках терялась вершина покрытого зеленью Везувия. Туда посылал Спартак разведку, а когда ему доложили, что место подходит для лагеря, для его подготовки к подножию вулкана направился отряд. Тем временем рабы убедились в несбыточности своих надежд заполучить корабли и покорно пошли за своим военачальником.
Спартак приказал разбить два лагеря. Первый – на вершине Везувия. Во время давнего извержения вулкана раскаленная лава застыла между скалами и образовала довольно большую площадку. В одном месте лава стекала ручейком к самому подножию огнедышащей горы. Этот застывший ручеек теперь стал дорогой, ведущей в самое сердце Везувия. Причем дорогой единственной – с трех сторон площадку окружали пропасти и непроходимые скалы. Выбранное фракийцем место было более неприступной крепостью, чем римский Капитолий и стены Карфагена времен Ганнибала. Неподалеку на скалах гнездились орлы, и площадка, облюбованная Спартаком, походила на гнездо этих вольнолюбивых гордых птиц.
Второй лагерь гладиаторы разбили у подножия Везувия, сплошь покрытого оливковыми плантациями, виноградниками и садами. На земле, подогреваемой теплом вулкана, произрастали необыкновенные плоды, воздух благоухал великим множеством ароматов. Чудесный вид поистине божественных мест вдохновлял поэтов, художников, скульпторов.
У гладиаторов, нашедших здесь пристанище, не было времени любоваться красотами природы. Все время они проводили в учениях. Спартак разделил свое маленькое войско на центурии и когорты, приучил каждого воина знать свое место в строю. Рабы учились различным способам построения и тактике ведения боя. Все знания, которые Спартак приобрел во время службы во вспомогательном легионе, он теперь отдавал своим подчиненным. Как уроженец Фракии, Спартак был прекрасно знаком с тактикой греческих фаланг, но все же его выбор остановился на римском способе ведения войны. Так в тени садов рождался новый римский легион, который намеревался вести борьбу с римскими же легионами.
Ежедневно из лагеря выходили отряды. Они нападали на имения всадников, колонистов, сенаторов и возвращались с огромной добычей и новыми бежавшими рабами. Самые ценные вещи и продукты, которые могли храниться долго, отправлялись на вершину Везувия.
Гладиаторы наслаждались жизнью. Их столы ломились от изысканных яств, которые могли бы сделать честь любому патрицианскому дому. Более с любопытством, чем с наслаждением, поглощались рабами огромные павлиньи яйца, устрицы, лягушачьи лапки, мурены и угри; текли рекой лучшие римские вина – фалернское и аминейское, в избытке было и привозное хиосское. Перед возрастающей мощью гладиаторского войска в страхе дрожала вся округа. Долго, конечно, такое продолжаться не могло.
Претор Капуи из последних сил пытался собрать войско, чтобы уладить неприятный инцидент, не прибегая к помощи Рима. Но все его попытки взять реванш ни к чему не привели. Сражаться с гладиаторами больше не было желающих – самые отчаянные сложили головы под сенью виноградных лоз. Время шло, и с каждым днем поступали все новые и новые сообщения о бесчинствах рабов. Слухи относительно численности рабского войска, порой сильно преувеличенные, приводили в ужас добропорядочных капуанцев. Они принялись спешно укреплять свой город, выбросив из головы мысли переловить беглых гладиаторов и рабов. Претору ничего не оставалось как, расписавшись в собственной беспомощности, вернуть Лентулу Батиату полученную от него взятку. Затем в Рим был послан подробный отчет обо всем происшедшем. Вслед за посланцами претора в Рим поскакали гонцы от владельцев разоренных рабами вилл.
Гордый римский сенат, вершивший судьбы народов и царей, был вынужден заняться беглыми рабами. И надо сказать, меры были приняты довольно быстро, ведь, помимо прочего, пострадали имения нескольких сенаторов. Уничтожить мятежных рабов поручили римскому претору Клавдию Глабру. Он происходил из старинного рода Клавдиев, имевшего большой вес в Риме.
Один из представителей этой фамилии – Клавдий Марцелл – пять раз избирался консулом, принимал участие в Первой и Второй Пунических войнах. В 214-211 годах он командовал римскими войсками, покорявшими Сицилию. После продолжительной осады пала столица острова Сиракузы, а ведь защитники пользовались хитроумными машинами, изобретенными Архимедом. Кстати, легендарный изобретатель погиб во время штурма от руки римского легионера.
Другой представитель рода Клавдиев прославился на мирном поприще. Аппий Клавдий, будучи цензором, в 312 году соорудил первый в Риме водопровод. Но главное его деяние – мощеная дорога от Рима до Капуи. Она получила название Аппиевой и прославила имя цензора в веках.
Сам Клавдий Глабр считался опытным военачальником. Он прошел хорошую школу под началом Суллы в Греции, затем воевал с марианцами в Италии.
Труднее было с войском: Рим в это время вел тяжелые войны в Испании, Македонии и Азии. Клавдий Глабр получил наспех собранный отряд в три тысячи ополченцев. Претор понимал ситуацию и, довольствуясь тем, что имел, вывел войско на дорогу, построенную своим знаменитым предком.
Не тратя времени на остановки в пути, Клавдий вскоре достиг Везувия. Ему удалось догнать у подножия вулкана группу рабов и перебить десятка два. Остальные успели подняться по тропинке в верхний лагерь гладиаторов. Ободренные первым успехом легионеры попытались прорваться вслед за рабами, но едва они приблизились к горному плато, на воинов Клавдия обрушился град камней, полетели дротики и тяжелые бревна. Сражаться на узкой тропинке, не позволяющей развернуться строем, не было никакой возможности. Клавдий потерял несколько человек и приказал трубить отход.
Первая неудача огорчила претора, но, ознакомившись с местностью, он приободрился. По его приказу разбили лагерь у подножия горы, прямо на дороге, ведущей на плато. Чуть повыше, по обе стороны тропинки, устроили засаду. Прошло два дня. Легионеры Клавдия начали выражать недовольство бесцельным, как им казалось, сидением на месте. Наконец один молодой центурион не выдержал и обратился к претору:
– Сколько мы будем стоять здесь? Когда, наконец, начнем драться с проклятыми рабами? Или ты их боишься, претор?
– Зачем подставлять голову под камни? Мы перекрыли гладиаторам единственную дорогу. Теперь у них два выхода: либо сдаться, либо умереть от голода. Сиди и жди, центурион, – победа сама придет нам в руки.
Претор во многом оказался прав. Неприступное горное плато стало ловушкой для рабов. Хотя ими и был создан приличный запас продуктов, но он таял на глазах. Ведь войско Спартака выросло до полутора тысяч человек. Еще большей проблемой стало отсутствие воды. Рабы не успели запасти ее в необходимом количестве, и теперь недостаток живительной влаги восполняли вином и соком дикого винограда.
Спартак предвидел такую ситуацию и хотел при подходе Клавдия Глабра оставить оба лагеря и увести рабов в другую область. При благоприятных условиях он вполне мог помериться силой с римским претором. В пути у него было бы много возможностей заманить римлян в ловушку по примеру кампанцев и уничтожить их.
Но воины Спартака решили по-своему. За время набегов на виллы они собрали огромные ценности, которые хранились в верхнем лагере. В условиях стремительного марша римских когорт Клавдия не могло быть и речи о том, чтобы все это богатство спустить вниз и взять с собой. Рабы дружно поднялись на плато и настроились защищать добытое золото. А оно стремительно падало в цене: на четвертый день осады украшенная камнями и жемчугом золотая кружка менялась на глиняную, но наполненную обычной водой. Рабы поняли, что были крайне непредусмотрительны, и теперь с мольбой и надеждой смотрели на Спартака.
И Спартак доказал, что гладиаторы не ошиблись в выборе предводителя…
В те времена вершина Везувия и его склоны были покрыты зарослями дикого винограда. Земледельцы, выращивавшие различные сорта этого растения, считали его дикого собрата сорняком. В лучшем случае его просто не замечали, но гладиаторам мелкие плоды спасали жизнь. Их собирали, где только возможно, приносили в лагерь и выдавливали сок. Мутная кисло-сладкая жидкость при отсутствии воды казалась божественным напитком.
Часто в лагерь приносили лозу с гроздьями: ягоды выбирали, а гибкие длинные прутья сваливали на краю площадки. Несколько рабов, пристроившись около куч виноградной лозы, плели корзины и прочие поделки. Они занимались этим делом в имениях своих хозяев, а теперь вспомнили о нем, чтобы просто убить время и отвлечься от черных мыслей. Случайно за этой работой их застал Спартак. Одного лишь взгляда этого гениального человека было достаточно, чтобы найти путь спасения для оказавшихся в ловушке рабов.
Количество людей, копошащихся у куч виноградной лозы, выросло в десятки раз, остальные таскали гибкий материал. Только плели теперь не корзины, а длинную лестницу и веревки. Весь день кипела работа, а когда стемнело, один конец лестницы привязали к скале, второй сбросили в пропасть.
Первым вызвался испытать это необычное творение соратник Спартака могучий Эномай. Товарищи пытались остановить его:
– Ты слишком тяжелый, Эномай, лестница может не выдержать.
– Если выдержит меня, значит, по ней сможет спуститься любой из вас, – ответил гладиатор и принялся привязывать к спине огромную золотую чашу.
– Эномай, с каких пор ты стал таким скрягой? – удивился Спартак. – Сколько я помню, ты всегда легко расставался с деньгами, а сейчас, в минуту смертельной опасности, тащишь с собой этот хлам. А ведь даже несколько лишних фунтов может стоить тебе жизни.
– Как ты плохо думаешь о своем товарище, Спартак, – укоризненно взглянул на друга гладиатор. – Я поклялся посвятить эту чашу славному Бахусу[19], если, конечно, останусь жив. Должен же я отблагодарить бога за создание самого прекрасного растения на земле – дикой виноградной лозы.
В кромешной тьме Эномай, а вслед за ним и весь отряд, благополучно спустились к подножию вулкана. Оставшийся наверху человек спустил связанное и обмотанное материей оружие.
Когда небо на востоке начинало краснеть, гладиаторы подошли к римскому лагерю. Легионеры Клавдия спали спокойным сном. Бодрствовала лишь охрана со стороны ведущей наверх тропинки. Там римляне выкопали ров (что было крайне трудно на каменистой почве), насыпали огромный вал и поставили частокол из заостренных кольев. Но враг пришел с другой стороны, совершенно не укрепленной и почти неохраняемой.
Стража, конечно же, выставлялась везде, но на тропинке, ведущей в лагерь гладиаторов, Клавдий поставил лучших воинов. Поскольку таковых было немного, на противоположную сторону отправились нищие плебеи, многие из которых впервые взяли в руки оружие. Проклиная службу, они собирались в одном месте и играли в кости или спали. Все старания Клавдия Глабра и его центурионов приучить их к дисциплине ни к чему не привели. Теперь сон горе-легионеров дорого обошелся Клавдию и Риму.
Беспрепятственно гладиаторы проникли в римский лагерь. То, что происходило дальше, трудно назвать битвой: воинов Клавдия резали, словно жертвенных овец.
Стоны раненых и душераздирающие предсмертные крики разбудили лагерь, но ополченцы даже не помышляли о сопротивлении. Неопытные воины, недавно грозившиеся переловить рабов, словно зайцев, были явно не готовы к их неожиданному нападению. Одни, объятые ужасом, как парализованные сидели и ждали, пока их настигнет смерть. Другие, позабыв об одежде и оружии, бежали подальше от страшного места. Некоторые из них очутились на вершине Везувия в оставленном гладиаторами лагере. Лишь отдельные группы ветеранов Мария и Суллы оказали сопротивление рабам, но в силу своей малочисленности не смогли повлиять на ход бойни.
Сигнумы с изображением волков, медведей, соколов – знамена когорт Клавдия – остались лежать на политой кровью земле. Их топтали и рабы, и объятые ужасом легионеры. После победы знаки римских когорт собрали гладиаторы и присоединили к своим трофеям.
Публий Вариний
После блестящей победы у Везувия имя Спартака стало известно далеко за пределами Кампании. Рабы всех национальностей поверили в счастливую звезду фракийца и потянулись к нему из многих областей Италии. Их отлавливали поодиночке и толпами, распинали на крестах, заковывали в кандалы и бросали в эргастулы[20], но все же многие беглецы добирались до цели.
Сразу после победы над Клавдием к Спартаку присоединились окрестные пастухи. Они пригнали огромные стада овец и табуны лошадей. Так у гладиаторов появилась конница, без которой их войско не могло сравняться с римским.
Поле боя у вулкана осталось за Спартаком, но стоять здесь лагерем не имело смысла: местность опустошена, способные держать меч рабы уведены. Спартак неторопливо, как властитель края, направился на юг. В пути гладиаторы навещали виллы и поселения колонистов, забирая там по праву сильнейшего все ценное и привлекая в свое войско новых рабов. Ежедневно из главного лагеря рабов уходили конные и пешие отряды и рыскали в поисках добычи.
Однажды на исходе ночи небольшой отряд гладиаторов приближался к очередной вилле. На этот раз вел его сам Спартак. Вдруг гладиаторы заметили, как из огромного дома, который они собирались посетить, показался человек и торопливо пошел им навстречу. Отряд остановился, а человек быстро приближался. Рабы различили в сумраке, что это женщина.
– Спартак, милый мой Спартак! – воскликнула она и, протягивая руки для объятий, подбежала к фракийцу.
Воины Спартака, опасаясь нападения, закрыли его своими телами, но тот оттолкнул их и шагнул вперед.
– Мирина, дорогая, я не верю своим глазам!
Смеясь и плача одновременно, женщина бросилась на шею Спартака.
– Так мечтала увидеть тебя хотя бы еще один раз, мой любимый муж! Теперь мои мечты сбылись – я могу умереть спокойно.
– Мирина, не говори о смерти в самые счастливые минуты моей жизни. Только ради этого мгновенья стоило бежать и начать войну с Римом, – Спартак смахнул невольную слезу. – Но почему ты оказалась здесь ночью?
– Сердце подняло меня с постели и повело навстречу тебе.
– Ах да, я забыл о твоем великом даре.
– Спартак, – вмешался в разговор Крикс, – я разделяю твою радость, но небезопасно долго стоять на открытом месте. Светает в этих краях быстро.
– Да, да, идем, – вернулся на землю Спартак. – Мирина, а чья это вилла?
– Марка Лициния Красса.
– Это у него ты была в рабстве?
– Да.
– Ну, погоди, проклятый богач! Ты заплатишь мне за все!
– Не надо, дорогой. Не причиняй вилле ущерба без нужды. Управляющий Красса очень хорошо обращался с рабами. Мы пользовались полной свободой в пределах имения и даже могли зарабатывать деньги. Я надеялась когда-нибудь накопить на выкуп и получить волю. Я довольна, что попала на виллу Красса, а не к кому-то другому.
– А как же мужчины?..
– Не волнуйся, дорогой. Меня никто не принуждал силой, а по доброй воле разве я смогла бы разделить ложе с кем-нибудь, кроме тебя? Ты единственный мой мужчина, Спартак, и теперь никакая сила не разлучит нас.
– Ты хочешь сказать, Мирина, что решила уйти с войском рабов и скитаться по враждебной стране, ежедневно подвергаясь опасности?
– Именно так, Спартак.
– Но ведь ты сама говорила, что управляющий Красса довольно милосерден с рабами. Здесь было бы спокойнее и безопаснее.
– Спартак, ты забываешь, что я ношу имя амазонки, завоевавшей царство атлантов.
– Не буду с тобой спорить, Мирина, – заранее знаю, что это бесполезно. – Спартак с трудом оторвал взгляд от жены и обратился к спутникам. – Братья, впереди вилла Марка Красса. Мирина сказала, что он хорошо обращается с рабами, поэтому возьмем там лишь оружие и продукты.
Вот уже несколько месяцев продолжался открытый грабеж благодатной Кампании. Владельцы имений, не получая защиты от власти, бежали в города. Они стремились забрать с собой как можно больше добра, ибо оставшееся растаскивалось либо их собственными рабами, либо войском Спартака. Многолюдная богатая Кампания приходила в запустение. Рабы бежали к фракийцу, поля некому стало обрабатывать, хлеба перезревали на корню и ложились на землю, виноград осыпался и гнил.
Рабская армия Спартака, не находя прежней добычи, недовольно роптала и требовала вести их на Капую. Там, как и везде, тоже было достаточно их заклятых врагов-рабовладельцев, но туда, как им казалось, свезли все богатства Кампании. Спартак понимал, что Капуя не по плечу его войску, и, чтобы успокоить своих людей, направился в Ноле.
Город этот, конечно, не мог равняться с Римом или Капуей, но имел мощные укрепления. Даже великий Ганнибал в 216 году не смог взять его. Спартак покорил неприступную Нолу хитростью. Прежде всего, он заслал в город своих лазутчиков, которые вместе с местными рабами захватили и открыли ворота.
Войско Спартака ворвалось в город, словно раскаленная лава вулкана, сметая все на своем пути. Безжалостно уничтожались все без разбора: легионеры и старики, дети и почтенные матроны. Женщин насиловали прямо на мостовой и, пресытившись, убивали. Жители Нолы пытались спрятаться в своих домах, но это было бесполезно. Их вытаскивали и предавали смерти собственные рабы. Они же показывали места, где хозяева хранили ценные вещи. То тут, то там начали вспыхивать пожары. Большей частью их виновниками стали домовладельцы, предпочитавшие отдать свое имущество огню. Это еще больше озлобило рабов. В пламя, уничтожавшее их добычу, безжалостно бросали римлян, их жен и детей.
Спартак с ужасом взирал на чудовищные зверства, творимые его войском, но ничего не мог поделать. Фракийцу оставалось лишь терпеливо ждать, пока его воины, превратившиеся в озверевшую толпу, не утолят свои низменные страсти.
Превратив несчастную Нолу в безжизненную пустыню, рабы расположились лагерем на равнине. На следующий день они, разбившись на центурии и когорты, совершенствовались в воинском искусстве. Рабы беспрекословно исполняли любой приказ Спартака, и фракийцу показалось страшным сном все то, что вчера творили его люди. Он невольно обернулся в сторону Нолы: клубы дыма поднимались вверх…
Здесь, на равнине, и застал рабов претор Публий Вариний. Именно он сменил потерпевшего поражение Клавдия Глабра и теперь горел желанием с честью выполнить свой долг. Вариний с удивлением обнаружил, что численность гладиаторского войска выросла до двух легионов. Они стояли правильным строем, прекрасно вооруженные и готовые к битве, а позади них виднелся обычный римский лагерь. Претор даже усомнился, не легионы ли Помпея или Лукулла стоят перед ним, но доносящиеся оскорбления и ругань развеяли его сомнения.
Под началом Вариния было примерно двенадцать тысяч человек, то есть силы противников были почти равны. Но ведь перед римлянами стояли беглые рабы, и претор решил немедленно начать битву. И тут случилось непредвиденное: взбунтовались его собственные легионеры, набранные большей частью, опять же, из случайных людей. Они были утомлены долгими переходами и требовали отдыха. Скрепя сердце, Вариний приказал легионам располагаться на ночлег, отложив битву с рабами до утра.
На этом неприятности претора не закончились – ночью его лагерь самовольно покинула когорта, набранная в Галлии, и ушла к себе на родину. Несмотря на это, Вариний был полон решимости утром сразиться с рабами, однако, когда взошло солнце, он обнаружил, что его противник тайно покинул равнину и ушел на юг. Проклиная рабов и легионеров, сенат и богов, претор бросился в погоню. Чтобы на этот раз наверняка поймать армию Спартака "в мешок", Вариний разделил свои легионы на три части. По пятам рабов с основными силами шел сам претор, его начальник конницы Фурий с тремя тысячами воинов должен был обойти Спартака с левого фланга, а справа, сторожить рабов было поручено легату Коссинию.
При тесном взаимодействии трех частей римского войска такая тактика могла принести победу, но в условиях стремительного броска Спартака было просто невозможно управлять тремя армиями, отошедшими друг от друга на приличное расстояние.
Более ретиво преследовать гладиаторское войско взялся Фурий и через несколько дней настиг его в Лукании. Фурий приложил неимоверные усилия для этого, но едва очутился вблизи гладиаторского лагеря, понял, какую великую глупость он совершил. Три тысячи утомленных переходами легионеров против двенадцати тысяч отдохнувших в лагере рабов – таков был результат необдуманной поспешности начальника конницы Вариния и хитрости Спартака. И все же Фурий принял бой, ибо отступление грозило еще более позорной смертью – наготове стояла значительно выросшая за последнее время конница Спартака.
Битва продолжалась не более двух часов: почти все легионеры погибли, в том числе и Гней Фурий. Рабы собрали оружие противника и неожиданно повернули обратно в Кампанию. Им удалось благополучно разминуться с Публием Варинием и очутиться в хорошо знакомых местах.
Непонятно, какими соображениями руководствовался претор на этот раз, но он так и не объединился со своим легатом. Вариний с Коссинием продолжали преследовать Спартака разными дорогами, и вождь восставших не замедлил воспользоваться новой оплошностью римлян. Он настиг Коссиния возле Салин, когда ни о чем не подозревавший легат купался. Только чудом легат избежал пленения и укрылся в лагере, однако Спартака не остановили походные римские укрепления.
В одной тунике, с непокрытой головой, еще не просохшей после купания, Коссиний сражался как лев, но ни его личное мужество, ни отчаянное сопротивление легионеров не спасли положения. Стремительность, с которой всегда действовал Спартак, принесла гладиаторам очередную победу. Коссиний пал смертью героя, погибло почти все его войско, за исключением спасшихся бегством. Рабам достался римский лагерь с обозом, оружием и лошадьми.
Обезумевший от неудач Публий Вариний продолжал преследовать Спартака, хотя соотношение сил изменилось явно не в пользу римлян. Впрочем, преследование было недолгим: войско восставших остановилось, как только фракиец выбрал подходящее для сражения место. Встреча враждебных армий состоялась недалеко от Капуи. Битва была чрезвычайно кровопролитной для обеих сторон. Спартак лишился около тысячи рабов, погиб его друг и соратник Эномай. Потери римлян были еще больше: Вариний остался без обоза, походной казны, большинства знамен, в плен попали его ликторы и даже его собственный конь. Сам претор с жалкими остатками легионов укрылся в Капуе.
Консулы против Спартака
Одержав блистательную победу над Варинием и его легатами, Спартак, наконец, покинул разоренную Кампанию и переместился в скотоводческую Луканию. Войско гладиаторов захватило богатый город Фурии и превратило его в свою временную базу.
Вскоре все сельские районы Лукании оказались во власти Спартака; его отряды вторглись в Брутий и захватили там город Козенция.
Лукания во все времена считалась разбойничьим краем, и местные рабы встретили фракийца, как посланника богов. Они, даже не дожидаясь прихода гладиаторских отрядов, убивали своих хозяев и бежали к Фуриям целыми толпами. С гор спускались разбойничьи шайки, но особенно много присоединилось к Спартаку пастухов. Народ этот был чрезвычайно выносливый, одинаково умевший держать в руках меч, лук и пращу, кроме того, луканские овчары и волопасы были великолепными наездниками.
Фракийцу удалось, наконец, наладить связи с пиратами; они подвозили его войску оружие и необходимые для его производства железо и медь. Это было для торговцев весьма прибыльным делом, так как за металл рабы платили огромную цену, а продавцов брал под свою личную защиту Спартак. Единственное, что он запретил продавать своим людям, – это золотые и серебряные вещи.
К весне 72 года войско Спартака выросло до сорока тысяч человек. Но не все было радужным в гладиаторском лагере. Огромным войском стало очень трудно управлять, а если учесть, что отряды гладиаторов рассылались по всей южной Италии, то и вовсе невозможно. Участились стычки между разноплеменными отрядами рабов из-за добычи. Особенно отличались германцы и галлы. Они и у себя на родине привыкли жить набегами на соседние племена, а здесь в полной мере дали волю своим страстям. Мало того, германцы отказывались сдавать ценности в войсковую казну, они пытались отнять их силой у фракийцев и греков. Во многом неприязнь этих народов друг к другу была вынесена из их недавнего прошлого. Ведь на арене цирка гладиатор-галл традиционно был противником гладиатора-фракийца.
На совете гладиаторских вождей было решено разделить войско на две части: Спартак с тридцатью тысячами оставался в Лукании, а Крикс с десятью тысячами германцев и галлов направился в Апулию действовать самостоятельно. Таким образом, почти весь юг Италии оказался во власти рабов.
Спартак понимал, что, несмотря на все победы, сломить могущество римлян ему не удастся. Своими успехами гладиаторы во многом были обязаны тому, что самые боеспособные легионы и наиболее талантливые римские военачальники вели войны в Испании, Македонии и Азии.
Долго так продолжаться не могло, и уже весной 72 года фракиец получил сведения, что против него выступили новые римские легионы. Спартак принял решение увести свое войско за пределы Италии, чтобы рабы различных народностей получили возможность вернуться на родину: галлы – в Галлию, фракийцы – во Фракию, сирийцы и малоазийские греки – в Азию, нумидийцев же планировалось перевезти на пиратских кораблях в Африку.
Читать бесплатно другие книги:
