Марк Красс Левицкий Геннадий
Дольше всех сопротивлялся город Волатерры в Этрурии. Лишь на третий год после битвы у Коллинских ворот защитники сдались, выговорив себе право свободно покинуть город. Они уже удалились от родных Волатерр на несколько миль и считали себя в полной безопасности, как налетел отряд всадников и перебил всех до единого.
При наведении порядка в провинциях вновь отличился молодой Гней Помпей. С шестью легионами он высадился на Сицилии, и вскоре плодородный остров подчинился Сулле. Во время операции по покорению острова Помпей захватил много видных марианцев, в том числе Марка Брута и трижды носившего консульское звание Гнея Папирия Карбона. Всех их казнили. Карбона Помпей лично передал в руки палача, забыв о том, что многие годы пользовался расположением этого человека, его защитой в минуту опасности. Карбон, стойко переносивший удары судьбы, накануне казни не сдержался и заплакал. Не страх близкой смерти вызвал слезы старика; бывший консул не смог снести черной неблагодарности.
Затем Помпея послали в Африку, полностью находившуюся в руках мятежников. Здесь Помпей разбил войска Гнея Домиция Агенобарба и нумидийского царька Ярбы и за сорок дней подчинил всю провинцию. Он примерно наказал соседние африканские племена, вернул прежнее уважение к римскому оружию и послал донесение в сенат об окончании войны.
Сенат предписал Помпею распустить войска и вернуться в Рим. Это означало, что Помпей не получит триумфа, а его легионы не пройдут по улицам Рима. Легионеры африканской армии, как и их военачальник, считали, что заслужили триумф, и отказались подчиниться приказу о роспуске. Казалось, еще немного – и в Риме заполыхает еще один пожар гражданской войны. И Сулла уступил: двадцатичетырехлетний Помпей был первым римлянином, награжденным триумфом ранее, чем стал сенатором и консулом.
После победы
Приверженцы Суллы праздновали победу, но это была победа одних римлян над другими. Поэтому ликование сулланцев обернулось для их противников гонениями, казнями и страхом перед возможной расправой. Не лучше чувствовали себя и те, кто решил в свое время остаться в стороне от братоубийственной войны и не примкнул ни к одной из враждующих партий. Теперь их товарищи, успевшие вовремя встать под знамена Суллы, смотрели на них в лучшем случае как на трусов, а в худшем – как на предателей.
Сенаторы, наконец, осознав, насколько поредели от бесконечных смут и усобиц их ряды, безропотно принимали все предложения Суллы. Отцы народа от страха за свою жизнь и жизнь близких людей совсем разучились думать и на заседаниях открывали рот лишь для того, чтобы одобрить очередной проект диктатора.
Наконец молодой горячий Гай Метелл, недавно введенный в состав сената, обратился к Сулле:
– Луций Корнелий Сулла Счастливый! Благодаря твоим великим деяниям власть в Риме вернулась к тем, кому она и должна принадлежать, – негромко начал речь сенатор, однако его голос, звучащий в мертвой тишине, проникал в самые дальние уголки зала. – Противники повержены, но казни и расправы продолжаются, и конца им не видно. Одного неосторожного слова достаточно, чтобы убить человека, его родственников и друзей без суда, не предоставив ему защитника и лишив малейшей возможности оправдаться. Под видом казни преступников удовлетворяется личная месть, решаются земельные споры, людей убивают только для того, чтобы завладеть их имуществом.
Посмотри на отцов-сенаторов, доблестный Сулла Счастливый, – они объяты тревогой за свою судьбу! Лучшие мужи Рима из-за всепоглощающего страха готовы выполнить любое твое приказание: возложить на голову царский венец, упасть на колени, броситься с Тарпейской скалы вниз головой. Разве возможно в таком состоянии править Римом и подвластными ему народами? Разве будут бояться и уважать такой сенат цари и правители соседних земель? Ты правильно делаешь, Сулла, что наказываешь врагов. Каждый человек должен отвечать за свои поступки. Но подумай, не превысили ли твои деяния суровости, предписанной обычаями наших предков? Я хочу спросить, как долго будет длиться избиение наших соплеменников? Доколе враги будут с радостью лицезреть, как римлянин убивает римлянина? Как долго мы, победители всех народов, с которыми довелось воевать, будем жить в страхе, словно рабы? Я прошу у тебя, Сулла Счастливый, не избавления от кары для тех, кого ты решил уничтожить, но избавления от неизвестности для тех, кого ты решил оставить в живых.
Давно Сулла не слышал столь смелой речи в сенате, однако лицо его продолжало оставаться холодным и спокойным. Чего не скажешь о сенаторах: едва тяжелый взгляд диктатора коснулся Гая Метелла, соседи поспешили отодвинуться от него, словно от прокаженного. Их едва заметное движение не ускользнуло от всевидящего ока Суллы.
– Напрасно, отцы-сенаторы, вы спешите отречься от своего собрата – его слова правильны и достойны внимания. Я вовсе не хочу превратить гордых, свободных римлян в безмолвное стадо – от этого не будет пользы ни Риму, ни мне. Я тоже человек и могу ошибаться, и не нужно оставлять без внимания мои ошибки. Лишь все вместе мы сможем восстановить порядок и вернуть величие Вечному городу.
В этих стенах вполне уместны споры и различные мнения, но да хранят вас боги от мысли взяться за меч и попытаться силой доказать свою правоту. Метелл прав: с неопределенностью надо кончать, но я еще не решил, кого можно простить.
– Ну так объяви, кого ты решил покарать, – продолжал удивлять всех своей смелостью Гай Метелл.
Спустя несколько дней во всех публичных местах появились деревянные таблички. В них значилось восемьдесят имен сторонников Гая Мария. Все названные лица объявлялись врагами, и предать смерти их мог любой: римлянин или союзник, свободный или раб, родственник или просто прохожий.
Еще через день были вывешены на стенах домов новые таблички; в них значилось двести двадцать имен людей, совершивших преступления против законной власти. Вскоре появился и третий список – последний – также с двумястами двадцатью именами.
В так называемые проскрипционные списки попали в основном сенаторы, их родственники и всадники. Их огромные состояния, виллы, рабы обращались в доход государства и большей частью продавались с торгов. Десяти тысячам молодых и сильных рабов Сулла даровал свободу и дал им свое имя. Эти десять тысяч Корнелиев готовы были выполнить любой приказ диктатора и стали его надежной опорой в Риме.
Сулла выразил желание, чтобы сенаторы также участвовали в торгах. И хотя большинство из них посещало аукционы, опасаясь за свою жизнь, от покупки имущества казненных товарищей они воздерживались.
Менее щепетильные люди составляли огромные состояния на конфискациях, ибо часто имущество продавалось по ничтожно малой цене. Так, например, Корнелия, дочь Суллы, купила роскошную приморскую виллу Мария в Кампании всего за триста тысяч сестерциев, а через некоторое время продала ее Луцию Лицинию Лукуллу за два миллиона сестерциев. Тонкий ценитель роскоши Лукулл был чрезвычайно доволен своей покупкой.
Многие из вольноотпущенников Суллы стали обладателями сенаторских вилл, домов в Риме, которые явно не соответствовали их положению. Простой центурион диктатора нажил на перепродаже десять миллионов сестерциев. Один из сенаторов в частной беседе заметил: неужели знать вела долгую и кровопролитную войну только для того, чтобы сделать своих вольноотпущенников и слуг богатыми людьми?
Впрочем, самым активным участником торгов оказался Марк Лициний Красс. Он приобретал решительно все, что продавалось по бросовым ценам: дома в Риме, виллы и виноградники в разных концах Италии, серебряные рудники и рабов различных специальностей. Подобные покупки тайно осуждались старой римской аристократией, но соратника Суллы мало волновало ее мнение. Кое-что из приобретенного Красс буквально через несколько дней продавал по более высокой цене, но большая часть вилл, домов и рудников получала толкового управляющего и продолжала приносить доход новому владельцу.
Любимец всесильного диктатора с поразительной быстротой нажил приличное состояние. Его имя было на слуху каждого римлянина, будь то сенатор или простой бродяга.
Впервые о Марке Крассе заговорили после битвы у Коллинских ворот. То была добрая слава – молодого Красса называли не иначе как спасителем Рима. Но, увы, в природе нет, наверное, человека, который совершал бы лишь благородные поступки. Не был исключением и Красс.
Как правило, чем известнее человек, тем более заметны окружающим его недостатки, тем более непростительны его ошибки, раздуваемые недоброжелателями и просто любителями сплетен.
Заявив о себе в кровавой битве с самнитами, Красс продолжал пользоваться популярностью у сограждан, но уже благодаря не самым лучшим своим поступкам. Рим был немало изумлен тем, как в считанные недели Марк Красс превратился в самого богатого человека благодаря спекуляции и покупке имущества казненных сенаторов и всадников. Не успели обсудить этот не слишком достойный способ увеличения состояния, как новая выходка Красса заставила говорить о нем весь город.
Поводом стала женщина. Все было в ней совершенно: густые черные волосы, длинные ресницы, большие живые глаза, чуть бархатистая смугловатая кожа лица, кокетливая родинка над верхней губой. Но главное, что привлекало в ней – едва заметные ямочки на щеках. За один лишь благосклонный взгляд красавицы любой мужчина отдал бы все и покорно пошел следом за ней на край земли. Но вот незадача: никто не смел даже мечтать об этой женщине по той простой причине, что она была жрицей богини Весты.
И все же один смельчак решился посягнуть на римскую святыню (по крайней мере, так показалось римлянам). Их видели вместе в самых разных местах: на форуме, в цирке на гладиаторских боях, у храма Весты и в доме самого Красса. Видели вместе, но не более того. Увы, человеческое воображение дорисовывало недостающие детали и самые пикантные подробности. Лишь два человека в Риме не подозревали о городской молве и нависшей над ними серьезной опасности – то были сами герои свежих римских сплетен. Они продолжали встречаться, как ни в чем не бывало…
– Привет тебе, Марк Красс! – воскликнула прекрасная весталка, и атрий[15] римлянина будто осветился от ее сияющей улыбки.
На щеках гостьи проступили прелестные ямочки, чувственные губы приоткрылись, обнажив ровный ряд белых зубов. Стройная фигура, хотя и была окутана просторной туникой, не вызывала сомнений в своем совершенстве.
Красс тут же оторвался от бумаг и шагнул навстречу вошедшей.
– Ты как всегда великолепна, Лициния! – воскликнул он вместо приветствия.
– Признайся, Марк, ты льстишь мне потому, что надеешься склонить к продаже виллы? – надула пухлые губки весталка.
– Что ты, Лициния, я говорю это как мужчина, очарованный самой красивой женщиной Рима.
– Даже так? А я думала, что ты похоронил свое мужское начало на торгах или в этих бумагах.
– Обижаешь, Лициния, – нахмурился Красс.
– Скажи, Марк, почему ты женился на вдове старшего брата? Ты молод, знаменит, богат, знатен и мог бы найти невесту получше, по крайней мере, помоложе.
– Ты не знакома со старинным римским обычаем, когда брат берет в жены вдову погибшего брата?
– Марк, кто в наши времена следует правилам, установленным сотни лет назад? – улыбнулась Лициния.
– И напрасно. Поэтому римляне и убивали друг друга в недавней войне, – ответил Красс. – А вообще Тертулла – великолепная жена. Она прекрасно управляется по дому, умеет создать уют, купить нужных рабов… В общем, я не знаю, как бы без нее обходился.
– Просто ты перестал интересоваться женщинами.
– Честно признаться, я так занят в последнее время, что не замечаю их. Ты единственная, глядя на которую, я забываю о делах. Но, увы, жрица богини Весты недоступна для меня, как солнце и луна.
Лициния посмотрела на собеседника глубоким проникновенным взглядом. Глаза Красса наполнились нежностью и желанием. Он взял руку Лицинии в ладони и нежно ее погладил. Весталка не пыталась противодействовать этому и лишь спросила:
– Твои рабы не могут подсмотреть или подслушать?
– Лициния, я же сказал: моя жена умеет выбирать слуг.
В следующее мгновение их губы слились в долгом трепетном поцелуе.
– Скажи, Лициния, что ты будешь делать, когда окончится положенный тридцатилетний срок службы богине Весте? Вернешься к частной жизни или останешься при храме?
– Скорее всего, продолжу служить своей богине. Кому я буду нужна в таком возрасте?
– Тогда зачем тебе вилла?
– Ты неисправим, Красс. – Весталка резко оттолкнула римлянина и направилась к двери.
– Подожди, Лициния, не обижайся.
– Прощай, Марк. Мне действительно пора идти. Наступает моя очередь поддерживать священный огонь.
Визит претора
Марк Красс проснулся от легких, но настойчивых толчков в плечо. Перед ним стоял перепуганный раб.
– Что тебе надо?
– Прости, господин, что потревожил твой бесценный сон, но прибыл претор и срочно требует тебя.
– Что сейчас: вечер, ночь, утро?
– Полночь, мой господин.
– Претор один?
– С ним пять легионеров.
Крассу ничего не оставалось, как накинуть тунику и спуститься вниз.
Одного взгляда на представителя высокой власти было достаточно, чтобы понять: его визит ничего хорошего не сулит. Приход неожиданных гостей втревожил Красса. В голове замелькали страшные мысли о недавних проскрипциях, вспомнились лица осужденных, их обезглавленные тела на Марсовом поле и головы, выставленные на форуме.
Претор, его давний знакомый, вместо приветствия холодно произнес:
– Марк Лициний Красс! Я прибыл по поручению сената и требую от тебя всемерного содействия расследованию.
От этих слов ноги у Красса ослабли, а голова, с которой он мысленно прощался, невольно вжалась в плечи.
– Всегда, в любое время готов служить Великому Риму… – промямлил он.
– Кто из рабов прислуживает тебе?
– Их у меня сотни…
– Я имею в виду тех, кто подает на стол обед, ухаживает за гостями, – прервал Красса претор.
– Чаще всего Сальвий и Авзоний.
– Где они?
– Спят, наверное.
– Я хочу немедленно их видеть.
Марк Красс опрометью бросился за своими рабами, хотя это дело можно было поручить кому-нибудь из прислуги. Претор презрительно усмехнулся и приказал одному из легионеров:
– Гней Леторий, проводи хозяина дома и проследи, чтобы рабы как можно скорее были здесь.
Преторианец догнал Красса уже в коридоре. Последний, услышав за собой приближающийся топот, окончательно потерял присутствие духа. Он остановился, побледнел так, что его белоснежная туника и лицо, казалось, составляли единое целое.
– Чего тебе? – хрипло прошептал Красс, не узнавая собственного голоса.
– Претор приказал сопровождать тебя.
На непослушных ногах Марк Лициний продолжил путь. Вскоре он открыл одну из дверей, и оба оказались в небольшой комнате.
– Где твои рабы? – грозно спросил преторианец.
– Их здесь нет, но имеется кое-что получше.
По всему было видно, что хозяин дома немного успокоился и начал соображать, что бы предпринять в этой ситуации. А по части "предприятий" Марку Крассу не было равных в Риме. Он открыл дверцу в стене, достал мешочек и вложил его в руку преторианца.
– Что это?
– Золото, – прошептал Красс, внимательно наблюдая за выражением лица стражника. Чувства последнего сменялись одно за другим: сначала лицо выражало недоумение, затем в глазах появился алчный блеск, смешанный с боязнью за еще не содеянное. "Готов!" – решил Красс и продолжил вслух: – Дорогой друг, скажи, в чем меня обвиняют?
Преторианец в раздумье хранил молчание.
– Спрячь золото и открой мне глаза. Я ведь не прошу у тебя помощи в бегстве. Нет преступления в том, чтобы сказать человеку: зачем в его дом пожаловал претор. Но если ты считаешь иначе, все слова, произнесенные тобой, я забуду через мгновение и не вспомню даже под пыткой.
Преторианец неуверенно спрятал мешочек в складках одежды и, наконец, решился:
– Ходят слухи о твоем сожительстве с весталкой; видимо, это и является причиной визита претора. Был бы рад сообщить больше за твою щедрость, но поверь, это все, что я знаю.
Вскоре Марк Красс, мужественный и суровый Гней Леторий, а также два сонных, ничего не понимающих раба стояли перед претором.
Представитель власти внимательно осмотрел прислугу Красса с ног до головы. Первый, Сальвий, был молодым красивым мальчиком с женственным лицом, которое обрамляли густые светло-русые кудри. Второй, Авзоний, оказался могучим тевтоном с лицом, изуродованным глубоким шрамом. "С такой рожей ему самое место в школе гладиаторов", – подумал претор и указал перстом на тщедушного Сальвия:
– От имени римского сената я желаю купить этого раба или взять на некоторое время, как ты пожелаешь, Марк Лициний Красс.
– Берите даром и используйте его сколько угодно и как угодно. Если римский сенат испытывает нужду в рабах, я готов дать еще десятка два.
– Благодарю, нам нужен лишь этот раб. Возможно, завтра ты получишь его обратно, а если не сможем вернуть – тебе выплатят компенсацию.
– Не будем мелочиться, уважаемый претор. Однако я хотел бы знать… – начал, было, Красс, но претор бесцеремонно его прервал:
– Завтра в два часа после полудня ты должен явиться в курию.
– Зачем?
– Для разбирательства дела в качестве обвиняемого лица, – бросил претор, выходя, и этим вновь поверг богача в большое уныние.
Красс лихорадочно соображал, одна мысль мгновенно сменяла другую. Наконец после недолгих раздумий он приказал:
– Позвать посыльного Каппадокийца!
– Слушай меня внимательно, – приглушенно предупредил Красс посыльного. – С первыми лучами солнца ты пойдешь в храм Весты, найдешь там весталку Лицинию и скажешь, чтобы она немедленно пришла ко мне. Предупреди ее: речь идет о жизни и смерти. Постарайся, чтобы тебя видело как можно меньше глаз, но в то же время не подавай виду, что от кого-то скрываешься. Иди, Каппадокиец, я надеюсь на тебя.
– Сделаю все, как ты сказал, господин.
Спустя час после восхода солнца явилась Лициния.
– В чем дело, Марк, к чему такая спешка? Твой раб едва ли не силой вытащил меня из храма.
– Сейчас все узнаешь, Лициния.
Красс провел весталку во двор. Там, под сенью виноградной лозы, их ждал небольшой стол. Могучий тевтон с поспешностью, не свойственной людям его телосложения, подавал завтрак.
Красс не случайно выбрал это место для встречи с весталкой. С одной стороны, они были у всех на виду, с другой – никто не мог слышать их разговор.
– Скажи, Лициния, что грозит весталке, нарушившей обет целомудрия?
– А ты сам разве не знаешь, отчего поле у Коллинских ворот называется Скверным? На этом поле закапывают в землю весталок, нарушивших обет девственности. Там, под землей, устраивается небольшое помещение, куда ставится постель, лампа с огнем, съестные припасы: хлеб, кувшин воды и прочее – считается преступлением уморить голодом лицо, посвященное в высшие таинства религии. Виновную сажают в закрытые носилки и несут через форум. Когда носилки с преступницей прибывают к подземной комнате, весталка покидает их и по лестнице спускается вниз. Лестницу поднимают, отверстие закрывают и засыпают землей. Вот такая у нас, жриц Весты, расплата за минутную слабость.
– И что ожидает того, по чьей вине весталка лишилась девственности?
– Луция Кантилия, соблазнившего весталку Флоронию, засекли насмерть розгами.
– Ого! – Вздрогнул Красс. – Гораздо приятнее, как обычному преступнику, лететь вниз головой с Тарпейской скалы.
– Однако к чему эти вопросы, Марк?
– Дело в том, что нам грозит все это.
– Не пугай меня, Марк, – побледнела Лициния. – Мы ведь не переступили роковую черту. За содеянное нами положено разве что наказание розгами.
– Сегодня ночью меня навестил претор с легионерами. Они забрали раба Сальвия. Помнишь кудрявого мальчика, который тебе понравился? А мне приказано явиться в курию на суд. Мы сидим, завтракаем, пьем вино, а в это время у Сальвия выясняют степень нашей близости.
– Чего же ты испугался, Марк Красс? Раб не может сообщить ничего, что привело бы нас к страшному концу. В его присутствии ты не касался даже моей руки.
– Лициния, Лициния! Ты сама простота, – горько усмехнулся Красс. – Под пыткой Сальвий может показать, что с тобой спали все мужчины Рима.
– Зачем же кому-то надо добиваться от него ложных признаний?
– Ты забываешь о принадлежащей тебе красивой вилле. В моем владении находится немало домов, как в самом Риме, так и за его пределами. В нынешнее время люди гибнут и за меньшие ценности.
– Что же делать, Марк? – взмолилась Лициния.
– Я вижу только один выход, – выдержав паузу, заговорил Красс. – Можно представить наши отношения как деловые. Предположим, я хотел купить у тебя виллу, и мы встречались для обсуждения сделки.
– Но я не хочу ее продавать.
– Лициния! Это единственная возможность нашего спасения. Разве клочок земли, дом с заброшенным виноградником дороже жизни? Я заплачу тебе за все сто тысяч сестерциев, и, возможно, этим мы оправдаем себя.
– За мою виллу – сто тысяч?! Да это же грабеж! Хороший гладиатор стоит дороже!
– При чем здесь деньги, Лициния? Речь идет о нашей жизни. К тому же, у меня нет в наличии больше денег.
– Марк Красс! Да ведь никто не поверит, что такую виллу можно купить за столь ничтожно малую сумму без особой на то надобности.
Красс после недолгих раздумий предложил:
– Двести тысяч и ни ассом больше. Придется влезть в долги, но голова дороже. Ведь так, Лициния?
Марк Красс даже в минуты грозной опасности оставался самим собой.
– Ну, так как, Лициния, согласна? Прежде чем ответить, учти, что наша жизнь сейчас стоит едва ли дороже жизни раба, накрывавшего стол. Если случится худшее, то ни мне, ни тебе не будет нужды в этой вилле. Но предположим, что мы сумеем оправдаться. Ты отдашь полученные деньги под проценты и к тому времени, когда закончишь исполнять обязанности жрицы Весты, сумма станет в несколько раз большей. За эти деньги можно купить отличное имение в любом уголке Лация.
– Поступай, как знаешь, – обреченно махнула рукой Лициния.
Месть Красса
Ровно в два часа после полудня Красс стоял перед отцами-сенаторами.
Недавняя гражданская война и проскрипции заметно сказались на численности римского сената. Многие скамьи пустовали, что служило предупреждением остальным о необходимости тщательно обдумывать свои слова и действия. Это был уже не тот сенат, который одним словом стер с лица земли единственного достойного соперника Рима – Карфаген, отдавал приказы о покорении Испании, Македонии и прочих многочисленных греческих государств, решал судьбу самого могущественного царя Азии – Антиоха. Нынешний сенат привык безропотно повиноваться бессменному диктатору Луцию Корнелию Сулле Счастливому. Более того, сенаторы по жесту или взгляду его старались предугадать желание диктатора и немедленно его исполнить.
Как назло, Сулла отсутствовал на заседании сената, но зато перед ними стоял один из его любимцев и обвинялся в тягчайшем преступлении.
Марк Красс собрал в кулак свою волю и смелым, гордым взглядом окинул отцов Рима. "Да они боятся не меньше меня!" – сразу оценил ситуацию ловкий богач, и это придало ему уверенности.
Красс, конечно же, видел на лицах некоторых сенаторов злорадство и зависть – эти чувства, словно невидимая аура, окружали любого более удачливого товарища, будь он сенатором или воином, захватившим ценную добычу, торговцем, выгодно продавшим товар, или рабом, получившим теплое место в доме хозяина. Зависть – жестокий палач, во все времена отправлявший тысячи и тысячи людей в небытие раньше положенного срока. Но сейчас этот беспощадный убийца был в нерешительности – слишком велика была возможность получить ответный удар. Сегодня у зависти был сильный противник – страх.
– Да сопутствует счастье и удача сенату и римскому народу! – Свою речь консул Квинт Цицилий Метелл начал с традиционного приветствия. – Сегодня мы собрались по поводу более чем прискорбному: один из наших товарищей обвинен в сожительстве с весталкой. Случай чудовищный для Рима, и мы должны разобрать его со всей тщательностью. Имя обвиняемого – Марк Лициний Красс. Я называю его имя с чувством глубокой горечи и сожаления. Во-первых, я прекрасно знал отца Марка Лициния – консула и цензора, прославившегося порядочностью, чистотой в отношениях с людьми и являвшегося примером для всего Рима. Во-вторых, сам Марк Красс снискал себе славу в недавней войне и до сих пор был достоин своего отца. Поэтому я требую справедливости, справедливости и еще раз справедливости.
Речь Метелла была проникнута сочувствием к обвиняемому. Для Красса это был хороший знак.
– А теперь я должен спросить: признаешь ли ты, Марк Лициний Красс, себя виновным в том, что вступил в преступную связь с весталкой Лицинией? – задал консул полагающийся в таких случаях вопрос.
– Нет, уважаемый консул! Более чудовищного и несправедливого обвинения мне не доводилось слышать.
– Не омрачил ли ты свои уста ложью? – послышался голос Квинта Аврелия. – Подумай, Красс, может, лучше рассказать правду отцам-сенаторам. Ведь Лициния очень хороша собой, и я готов понять тебя как мужчина.
– Я прекрасно знаю, что ты, Квинт Аврелий, меня ненавидишь, и хотел бы посмотреть, как твоего товарища по сенатской скамье бросают с Тарпейской скалы. Но я не стану на себя наговаривать ради того, чтобы доставить удовольствие нескольким ничтожествам.
– Будь более воздержанным в своих словах, Марк Красс, – предупредил консул. – Мы собрались не для того, чтобы оскорблять друг друга.
– Как же быть спокойным, если меня обвиняют в том, чего я не совершал даже мысленно? Я хотел купить у Лицинии виллу и встречался с ней только для того, чтобы склонить ее к выгодной сделке.
– Не хочешь ли ты сказать нам, что ухаживал за Лицинией несколько месяцев лишь с целью покупки у нее заброшенной виллы? – с иронией спросил тучный Валерий Мессала.
– А почему бы и нет, если вилла пришлась мне по нраву? Естественно, понадобилось некоторое время, чтобы уговорить хозяйку продать ее. Вспомни, Валерий, сколько времени ты бегал за Гнеем Корнелием Долабеллой, прежде чем купил у него раба-повара, блюда которого тебе довелось отведать на званом обеде. Полгода, если не больше. Однако никому не пришло в голову обвинять тебя в противоестественном влечении к Долабелле.
Ответа Красса оказалось достаточно, чтобы закрыть рот гурману до конца заседания. В полемику снова вступил Квинт Аврелий.
– Вилла нужна тебе, а Лициния, как я понял, не хотела ее продавать. Так почему же весталка так часто посещала твой дом? Надеюсь, ты не станешь это отрицать?
– Моя жена не возражала против ее визитов, так почему это так волнует Квинта Аврелия? – заметил Красс. – Весталка приходила по моему приглашению. Можете осведомиться у посыльного Каппадокийца – именно он передавал весталке мои просьбы.
– И все же странно. За то время, что ты потратил, уговаривая Лицинию, ты мог купить не одну виллу, и гораздо лучше.
– Это мог сделать ты, Квинт Аврелий, но не я. Марк Красс не привык отступать от намеченной цели. Я пожелал приобрести имение весталки и купил его.
– Кстати, о цене, – встрепенулся сенатор. – Позволь узнать, в какую сумму обошлась тебе вилла Лицинии?
– В двести тысяч сестерциев.
Аврелий рассмеялся.
– Во сколько же тогда ты оценишь мое альбанское имение? – язвительно спросил сенатор.
Эта вилла была предметом гордости Аврелия и приносила ему огромные прибыли.
– Двести пятьдесят тысяч, думаю, смогу дать, – ответил Красс.
Сенатор рассмеялся еще громче. И хотя суммы назывались действительно смехотворные, веселье Квинта Аврелия никто не разделил.
Привели Сальвия – слугу Красса. Мальчик был страшно избит. Он еле переставлял ноги, правой рукой поддерживал левую, видимо, сломанную.
– Что вы сделали с моим рабом? – вскричал Красс.
– Ты получишь другого раба, молодого и здорового, – сочувственно заверил Метелл.
– Мне не нужен другой, верните Сальвия! – потребовал Красс.
Раб с мольбой и надеждой посмотрел на господина.
– Как будет тебе угодно, – согласился консул. – Ты получишь его после допроса.
Сальвий не сообщил ничего, что могло бы повредить господину. Он подтвердил, что Красс и весталка часто обедали вместе, но при этом дверь в комнату обычно оставалась открытой.
– Для чего открывать двери? – недоуменно спросил Квинт Аврелий.
– Чтобы в помещение заходил свежий и прохладный воздух, – пояснил Сальвий.
– Но ведь дверь иногда и запиралась?
– Закрывалась, – поправил сенатора раб, – когда шел дождь. В доме моего хозяина не принято пользоваться запорами.
Были вызваны еще десятка два свидетелей. Самым грозным прозвучало показание одного из них: какой-то всадник утверждал, что видел, как Красс коснулся плеча весталки вблизи цирка. Это свидетельство вызвало лишь смех обвиняемого и снисходительные улыбки сенаторов.
Наконец утомленный сенат признал Марка Красса невиновным. В заключение Квинт Цецилий Метелл обратился к любимцу Суллы:
– Я думаю, тебе, Марк Красс, следует прекратить встречаться с весталкой Лицинией, чтобы не давать повода для сплетен. Надеюсь, ты понимаешь, что даже слухи о прелюбодеянии весталки расшатывают моральные устои Рима, и мы, сенаторы, обязаны любой ценой их пресекать.
– В этом нет надобности – вилла Лицинии принадлежит мне, и деловые отношения с ней я считаю оконченными.
Придя домой, Красс выпил кружку вина и прямо в одежде свалился на ложе. Не успел сенатор, как следует расслабиться после трудного дня, как его потревожил стук в дверь. Красс поднялся с твердым намерением убить человека за дверью, кто бы он ни был. Будущей "жертвой" оказался повар Требоний. Преданный слуга быстро оценил ситуацию и столь же поспешно выпалил:
– Я нашел заколку Лицинии.
– Где? – остолбенел Красс.
– В блюде с салатом, – Требоний протянул господину изящную золотую вещицу. – Я нашел ее пять дней назад, но, прости господин, забыл о ней.
– Ты ошибся, Требоний, заколка принадлежит моей жене.
– Позволь, я отнесу почтенной Тертулле…
– Нет, Требоний, я сам это сделаю. Забудь об этой заколке и никому о ней не говори. Ты меня понял?
– Понял, господин.
– Хорошо понял?
– Я все забыл, – уверил Требоний. – Я даже не помню, зачем пришел к тебе. Прости меня, бестолкового, господин.
– Ступай, занимайся своим делом.
Красс долго ходил по комнате, зажав в руке кусочек благородного металла. Заколка жгла ему руку, впивалась в ладони острыми гранями, но сенатор лишь сильнее сжимал кулак. Первой мыслью было выбросить ее в Тибр, затем – распластать молотком до неузнаваемости, но, в конце концов, Красс, успокоившись, открыл сокровищницу и бережно присоединил заколку к прочим своим богатствам.
Спустя месяц история весталки и Марка Красса получила неожиданное продолжение.
Однажды утром Квинт Аврелий шел на очередное заседание сената. На форуме он заметил, что возле старых почерневших табличек с проскрипционными списками собралась толпа. Любопытства ради решил взглянуть на новые объявления и Аврелий. Толпа немедленно расступилась. О ужас! Под выгоревшими на солнце именами преступников свежим суриком было выведено его собственное имя.
– Горе мне! – вскричал Квинт Аврелий. – За мной гонится моя альбанская вилла.
Опрометью несчастный сенатор бросился прочь, но его тут же догнал какой-то раб и зарезал в надежде получить свободу за казнь преступника.
Еще через несколько дней имущество Квинта Аврелия выставили на торги. Его альбанское имение приобрел не кто иной, как Марк Красс, за двести пятьдесят тысяч сестерциев.
После этого случая Красса стали по-настоящему бояться и уважать. Примером тому может служить народный трибун Гай Сициний. Он был одним из самых отчаянных и бесстрашных людей того времени. Беспокойный трибун дразнил и высмеивал всех на свете: консулов и преторов, сенаторов и всадников, патрициев и плебеев – никому не было от него покоя. Однажды его спросили: почему он обходит стороной Марка Красса. Сициний, совершенно не задумываясь, ответил: "У него сено на рогах". Поясним суть ответа дерзкого народного трибуна: бодливому быку римляне привязывали к рогам пучок сена, чтобы предупредить прохожих о характере быка.
Смерть диктатора
- Создан памятник мной. Он вековечнее
- Меди, и пирамид выше он царственных.
- Не разрушит его дождь разъедающий,
- Ни жестокий Борей; ни бесконечная
- Цепь грядущих годов, вдаль убегающих.
(Квинт Гораций Флакк)
– Красс, ты очернил в моих глазах несчастного Квинта Аврелия и погубил его, – грозно промолвил Сулла. – Но этого тебе показалось мало – за бесценок ты купил его виллу.
– То же самое Аврелий пытался проделать со мной, с той лишь разницей, что ему не удалось осуществить подлые замыслы, – парировал богач.
– Красс, своими действиями ты позоришь доброе имя своего отца, но не это главное. Хуже то, что ты подрываешь авторитет сената в глазах плебеев. Я приложил столько сил, чтобы восстановить порядок в Риме, а ты, пусть даже и невольно, разрушаешь доверие к высшей власти. Это очень опасно, потому что может привести к новым кровавым смутам.
– По-моему, ты преувеличиваешь, Сулла Счастливый. После стольких тысяч смертей разве может что-то значить жизнь ничтожного подлого человека?
– Очень плохо, Марк Красс, что ты не осознал содеянного, не понял, что, движимый чувством мести, поставил личные интересы выше государственных. Что ж, я дам тебе время подумать над своими поступками. Отныне я не желаю видеть тебя в сенате, и считай это достаточно мягким наказанием. У тебя довольно забот с огромным хозяйством, а частые заседания сената отвлекают. Не так ли?
– Ты, как всегда, прав, доблестный Сулла Счастливый.
– Ты честолюбив, Красс, но направь свои помыслы, ум и недюжинную энергию на другие дела. Ты довольно быстро разбогател, извлекая немалую пользу из римских смут. Так потрать силы на увеличение своего богатства – у тебя это неплохо получается. И лучше не пытайся заниматься государственными делами: это не пойдет на пользу ни тебе, ни Риму. Прими это как дружеский совет и попробуй ему следовать.
